Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

Заключительная фаза терапии, согласно трехфазной модели травмы, часто называется «Восстановлением связи». Именно на этом этапе основное внимание в терапии уделяется вопросам значения и ценности. Именно на этом этапе пережившему травму дается возможность продумать множество доступных ему вариантов и те ценности, которые он хочет структурировать в своей жизни. Именно на этом этапе переживший травму поощряется видеть себя больше, чем пережившим травму, чтобы научиться определять себя и свою жизнь не только ужасными вещами, которые с ним случились. Конечно, трехфазная модель травмы дает только абстрактное представление о том, как на самом деле работает терапия травмы. Эти три этапа не так однозначны, как может показаться. Вопросы смысла и ценности входят практически во все виды терапии, включая первую и вторую фазы работы с травмами. Определенно так же считала и Обри Тайм, пока она работала со своим клиентом Энтони Дж. Кроули. Однако теперь, когда его изложение о травме было завершено, пришло время более полностью обратить их внимание на эти сложные и трудные вопросы: «Ради чего ты хочешь жить? Кем ты хочешь быть?» Как правило, во время третьей и последней фазы терапии травмы Обри Тайм позволяла себе занять более экзистенциалистскую позицию по отношению к своим клиентам. В конце концов, экзистенциалистская терапия полностью сосредоточена на том, что человек выбирает для себя, какие ценности он примет и использует для управления своей жизнью. Это не всегда была наиболее четко сформулированная форма терапии и не всегда позволяла легко определить цели лечения, но она могла быть полезной. Для людей могло быть полезно взглянуть на жизнь через призму экзистенциализма. Проблема, с которой столкнулась Обри Тайм, заключалась в следующем: экзистенциализм построен на единственном, центральном, фундаментальном предположении. Экзистенциалистская терапия всегда, всегда начинается с этого: «Твоя смерть неизбежна, так что ты хочешь делать с оставшимся временем?» Определенно, экзистенциализм был терапевтическим подходом, разработанным для смертных. Все люди умирают. Обри Тайм умрет. Не было никаких ресурсов, никаких практических руководств, ничего о том, как приблизиться к смыслу жизни без предположения о неизбежной смерти. Что значит жить хорошей жизнью, когда нет ни рождения, ни смерти, чтобы подпереть время, остаток которого будешь ходить по Земле? По профессиональному мнению Обри Тайм, было достаточно сложно осмыслить всю свою жизнь, когда тебе осталось жить в лучшем случае 60 лет. На что может надеяться такая смертная, как она, помогая человеку разобраться в более чем 6000-летней личной истории и в будущем, которое может длиться бесконечно? *** — Вы что-то принесли, — сказал Кроули, подходя к своему креслу, снимая солнцезащитные очки и ставя Бутончик на ее место. Он сказал это, потому что увидел сумку, которую Обри Тайм поставила рядом с ее креслом. Он всегда был очень наблюдательным, всегда знал о любых изменениях в своей среде. — Да, действительно, — сказала она, закрывая за ним дверь и подходя к своему креслу. — Вы знаете, что? Он поморщился. — Откуда мне знать, что у вас в сумке? Она повернулась к нему лицом. — У меня просто возникла идея, — сказала она, кладя сумку себе на колени. Она её еще не открыла, только держала. Она собиралась быть осторожной. — Я не знаю, хорошая это идея или нет. Вы должны сообщить мне, если я перешагну границу или если мы забредем на опасную территорию. Это привлекло его внимание. Он приподнял бровь с возбужденным любопытством. — Что там у вас? Она все еще не открывала сумку. — Все, что мы делали, вращалось вокруг книг, верно? Так что я решила, почему бы не идти в ногу с этой темой? — О, чудесно, книга, — простонал театральный сукин сын. — Ну… — сказала она, кивнув в сторону, как будто бы невинно обдумывала его слова. — Некоторые люди говорят, что это, по крайней мере, хорошее чтиво. При этом она ждала, когда на его лице появится осознание. Она ухмыльнулась — немножко, не удовлетворенно, а чуть-чуть. — Я не могу поверить, — сказал он, и его голос звучал скорее удовлетворенно, чем шокировано. — Безопасно ли мне её вынимать? Он помахал руками. — Это всего лишь книга, Обри. Раздражало то, как он вел себя так, будто правила его существования имели какой-то клятый смысл, как будто она должна была знать, не спрашивая, что он может и что не может делать, что было и что не было для него безопасным. «Старый добрый Кроули», — подумала она, доставая «Хорошую Книгу» из сумки. Она должна была признать, это была хорошая Библия. Она была в кожаном переплете с золотой отделкой. Она была большой и толстой, не из тех жалких штучек, которые выдают бесплатно. В этой книге была тяжесть. Обри Тайм подумала, что это такая Библия, которую можно было бы бросить в кого-нибудь, если ты ограничен в выборе оружия, но все же хочешь нанести урон. Она подняла Библию между ними. Он посмотрел на книгу. Он посмотрел на книгу, а потом посмотрел на нее. И он выглядел удивленным. — Решили заняться прозелитизмом? Странный выбор для вашей первой цели, но ладно, я вас выслушаю. — Ха. Заткнитесь уж, — сказала она. Она приоткрыла Библию, позволив страницам с золотыми краями немного помахать в воздухе. — Позвольте мне рассказать, о чем я думала. Он откинулся на спинку кресла, чтобы устроиться поудобнее. Это был сигнал, он слушал. — Я вот что думала, — начала она. — Вы были здесь на протяжении всей истории Земли, которая, как минимум с моей точки зрения, довольно долгая. Нам будет сложно проработать все, что вы пережили, все, что сделали, и все, что можете сделать в течение всего остального времени. Итак, моя мысль заключалась вот в чем — зачем начинать все с нуля, когда у нас есть что-то вроде черновика, уже написанного для нас? Она подняла брови и пожала плечами. — Знаете, точность этой штуки сильно преувеличивают, — сказал он. Однако это не было отказом. — А то. — Она кивнула. — Я предлагаю использовать её как черновик. Сделайте её точной. Сделайте её своей. — Своей? — спросил он. Она знала, что он думал. Теперь его голова была немного наклонена в сторону, и он смотрел на нее. Это, как она хорошо знала к тому моменту, означает, что он еще не полностью купился, но он готов слушать дальше. — Вы можете переписать её. Или пролистать и отредактировать всю чушь. Превратите её в какую-нибудь поэзию. Или, не знаю, разорвите в клочья и превратите в папье-маше. — На самом деле у нее не было никаких конкретных идей. Она пришла на сеанс с половиной плана и с верой в их совместную способность импровизировать. Ну, и еще с Библией. — Вам решать, какой проект будет для вас ценным. Мы могли бы поработать над этим здесь, вместе или вы сами можете. — Хм, — хмыкнул он, потому что все еще думал. Он наклонился вперед и протянул руку, чтобы она передала ему Библию. Он смотрел на нее, пока она её держала. — Конечно, — продолжила она, потому что она, по крайней мере, достаточно обдумала всё, чтобы понять, где могут быть препятствия, — она не содержит всей истории всего, не так ли? Тут начинается только с сотворения Земли. Итак, нам нужно что-то придумать для всего, что было до этого. — Хм, — хмыкнул он снова, переворачивая Библию. Он провел большим пальцем по краю кожаного переплета, потянул за переднюю обложку, чтобы посмотреть, насколько она податлива. — Я могу что-то да придумать… Он внезапно замер и принюхался. — Обри, — сказал он, его глаза метнулись вверх, чтобы поймать ее в поле зрения. Раньше он не выглядел шокированным или возмущенным, но теперь она увидела что-то подобное в его выражении лица. — Она ваша. — Что? — Это. — Он немного приподнял Библию, словно референт этой фразы мог быть предметом споров. Он все еще смотрел на нее. — Это ваша Библия. Я чувствую запах. «Вот дерьмо», — подумала она. Потому что да, он был прав, это была ее собственная Библия, и, очевидно, это имело значение. Она решила склониться к сарказму, чтобы защититься от искренности, которую, казалось, он только что нашел. — Я не знаю насчет Англии, — сказала она, — но здесь, в Штатах? Иногда ты просто просыпаешься и обнаруживаешь, что у тебя есть Библия. Он тихонько фыркнул, признавая, что она пошутила. Но он продолжал смотреть на нее. — Ох, ну ладно, — вздохнула она, ерзая в кресле и опираясь локтем на подлокотник. — Это был подарок заблудшей тети, когда я была еще старшеклассницей. А сейчас я пытаюсь избавиться от беспорядка в доме, так что… — Она пожала плечами. Он, кажется, удовлетворился этим ответом и снова обратил внимание на Библию. — Знаете, — сказал он, и с его тоном было что-то не совсем то, как будто ситуация его не совсем позабавила, но что-то похожее. — Я, может, и в отставке, а вы… Ну, мы оба знаем вашу ситуацию. Но все же? — Теперь он снова посмотрел на нее и улыбнулся. — Вы понятия не имеете, каково демону, когда человеческая рука держит ее личную Библию и просит осквернить ее. — Ха, — сказала она, чувствуя себя немного неловко. Было сложно перемещаться по водам, которых она не знала. Но, по крайней мере, Кроули казался позабавленным. Или что-то вроде того. Может быть, довольным — или, может быть, подумала она, может быть, он казался голодным. Она не знала, что и думать, была ли это правильная интерпретация того, как он выглядел. Она прочистила горло и вернулась в нужное русло: — Так что вы думаете? Он поджал губы, что делал каждый раз, когда разрабатывал план. Он снова обратил внимание на книгу. — Мне понадобятся художественные принадлежности. — Конечно. Скажите, что вам нужно, и я достану. — О, думаю, эти подойдут. — Он повернул голову, не поднимая глаз, и указал на другой угол комнаты. Она посмотрела и увидела то, что теперь появилось у нее на столе: чистые холсты, клей, красители, чернила и другие подобные материалы. Кроули, как узнала Обри Тайм, был художником. *** Такой суетливый и вертлявый человек, как Кроули, не должен так хорошо разбираться в дотошных подробностях. Однако смысл в этом был, когда Обри Тайм решила порассуждать. Он был планировщиком, дизайнером. Из него получился бы хороший архитектор, кто-то, кто мог бы охватить желаемую структуру целиком и разгадывать спецификации, которые позволили бы ей соединиться. У него было так много постоянной, сдерживаемой энергии, и проработка этих кропотливых деталей дала этой энергии выход. Он был волен думать и говорить, пока его руки были заняты. Противоположность праздным рукам, что ли. Он не работал с самого начала с Библией. Так было бы слишком аккуратно. Он работал, казалось, хаотично. Она не могла заметить закономерности в отношении того, на каких книгах в Библии он сосредоточился и когда, и он также не привел никаких причин для своего выбора. Они установили новую норму. Кроули лежал на полу, вытянувшись всем телом, на животе, опираясь на локти, с художественными принадлежностями перед собой. Было очевидно, что ему так комфортно. Это было очевидно, и Обри Тайм не могла поверить, что она не поняла раньше, что у него никогда не было веской причины быть прикованным к креслу. С самого первого раза, когда она увидела его, было ясно, что он не предназначен для сидения, но только сейчас она поняла, что у них была альтернатива. Пока он растянулся, работая над своим проектом, она сидела на полу рядом. Она опиралась на край своего кресла и лениво смотрела, как он работает. Они болтали, разговаривали, пока он работал. У него были ножницы. Он вырезал слова одно за другим. Он разбирал книги Библии, главу за главой, по одному слову за раз, и преобразовывал их в произведения искусства. Сначала он принялся за Левит. Он её превратил в образ руки, держащую раковину устрицы. Сначала она подумала, что это было умно. Затем, после того как он ей объяснил, она подумала, что это было и очень мило, и умно. Конечно, работа его не удовлетворила. Она бы его не удовлетворила, как бы ни получилось. Она сидела, прислонившись к своему креслу, когда он съежился в горьком напряжении и его острые ногти впились в холст. Конечно: Обри Тайм не сомневалась, что Кроули попытается разрушить то, что создал. Вот почему Обри Тайм прибыла подготовленной. Вскоре после того, когда полотно было разорвано, она встала, подошла к своему столу и вытащила набор для ремонта полотна, который купила сама. Затем она подошла к нему, шлепнула набор на пол сбоку и проворчала: — Почините. Он возмутился. Они оба возмутились. Они пререкались и ссорились, пока он всё чинил. Он сделал вид, что она виновата в том, что отремонтированный холст выглядел хуже, чем прежде. Она сказала ему, чтоб не порол чушь. Получилось. На следующем сеансе они подробно обсуждали японское искусство кинцуги. Обри Тайм почти всегда обнаруживала, что в тот или иной момент говорила с пережившими травму о японском искусстве кинцуги. — Вещи могут быть красивыми, когда они не идеальны, — сказала она, пока он держал отремонтированную золотом чашу, которую она хранила именно для этих целей. — Они могут быть красивыми, потому что не идеальны. Он ей не поверил. Не совсем, не полностью. Он еще не мог ей поверить. Но он пытался, и он был предан делу, и он очень усердно работал. Он пытался, и он был предан делу, а Библия — очень длинная книга. У них было полно времени. Во многих его произведениях была тема, которая никоим образом не была неожиданностью. Вот крупный план глаза, потрясающе голубого и пронзительно доброго, со складками смеха по краям. Вот губы, скривившиеся в улыбке. Вот свернутый пергамент, зажатый под мышкой. Конечно, для Кроули история всего мира может быть изучением характера Азирафеля. Песнь песней Соломона превратилась в обнаженную лодыжку, выросшую из старомодной обуви. Обри Тайм предпочла не спрашивать. Однако не все произведения были об Азирафеле. Она обрадовалась этому и почувствовала облегчение, когда впервые заметила, что он работает над другой темой. В конце концов, Кроули был целым существом, а не только подпевалой Азирафеля. Ему нужно было еще столько обработать, помимо переживаний с одним ангелом. Одна из основных тем его работ началась со скучных разделов. Первое, что он создал, было связано с инструкциями по построению скинии: их он превратил в портрет ребенка. Затем он работал с описаниями того, кто кого родил: еще один портрет ребенка. Записи переписи стали портретом ребенка. Спецификации для жертвоприношений стали портретом ребенка. История ковчега стала портретом ребенка. — Это еще то, что я припоминаю, — сказал он тихо и мягко. — Их так много… Вы все так быстро приходите и уходите. Я бы не смог вспомнить их всех, даже если бы попытался. Она не хотела спрашивать. Она знала ответ, просто посмотрев, просто услышав, как он звучит, поэтому она очень не хотела спрашивать. Но ее работа — спрашивать. Она знала, ей нужно спросить. — Кроули, — заставила себя спросить она, — почему вы помните их, как детей? Им потребовалось много долгих и ужасных недель, чтобы проработать ответ на ее вопрос. Впервые она услышала крик Кроули — поистине ужасающий крик — когда он дошел до истории Авраама и Исаака. Он вырезал слова, а потом внезапно перестал. Он стоял, ходил, трясся и орал, а потом закричал. Он закричал, позволяя себе сорваться так, как она никогда раньше не видела. Он закричал, и она была потрясена, пока сидела на полу и наблюдала за ним. Он закричал, а потом всхлипнул. А потом они об этом заговорили. Им потребовалось много времени, чтобы осознать, на что был похож для него этот крик. Им потребовалось много времени, чтобы осознать, что это значило для него, для них, что он напугал ее, пусть даже немного. Он чувствовал человеческую вину за то, что сделал вообще это, и чувствовал демоническую гордость за то, что, наконец, справился с этим. И, вдобавок ко всему, он испытывал демонический стыд из-за вины и человеческий стыд за гордость. Его это сбивало с толку. Он не знал, кем хотел быть, не совсем. Он не знал, кем ему позволено быть. У них еще было так много времени. Они работали над этим. Они вместе работали над этим. В конце концов, они доверяли друг другу. Они доверяли друг другу и нравились друг другу, и Обри Тайм была довольна возможностью показать, что они могут доверять друг другу и нравиться друг другу, даже когда он позволял себе чувствовать все демонические вещи, которые он чувствовал. Даже когда он позволил ей увидеть ужасающие грани своей оправданной ярости. Конечно, не все его истории были болезненными. У него были и счастливые истории, и рассказывать о них было весело. В первый раз, когда он натолкнулся на имя Илия, он рассмеялся и никак не мог успокоиться. Ему потребовалось целых десять минут, чтобы успокоиться и поделиться с ней тем, что же было так смешно. А потом они оба смеялись вместе до конца сеанса. В нашем опыте счастья есть смысл. Есть смысл в совместном признании добродетели жизни. Он снял переплет книги и кожаную обложку. Он подержал её в руках, словно размышляя, и сказал ей, что у него есть план, но ему придется поработать вне ее офиса. — С Азирафелем? — спросила она. Она хотела, чтобы он каким-то образом участвовал в арт-проекте, особенно после того, как Кроули заверил ее, что Азирафель не обидится на осквернение Библии. — Нет, — он покачал головой, все еще проверяя, насколько кожа может растягиваться и складываться. — Я собираюсь сделать это самостоятельно. Я принесу, когда закончу. Это было немного разочаровывающе, но ей было любопытно увидеть, что же он задумал. Через несколько недель ее любопытство было удовлетворено. Он вошел в кабинет, залез в карман куртки и вытащил маленькую лампу. Она выглядела как антиквариат, но моднявой не была. — Да ладно, — хмыкнула она, но по-доброму. — Мы оба знаем, что она бы не поместилась в вашем кармане. Зачем вообще притворяться? Он что-то пробормотал, потом поставил лампу на стол. Затем он полез в карман и вытащил абажур. Она посмотрела на него и поняла, из чего он: кожаный переплет, растянутый, окрашенный и преобразованный. — Не выключите свет? — спросил он, ставя абажур. Она сделала лучше. Она выключила свет и закрыла жалюзи на окне. Было темно, и вот Кроули включил лампу. Он проделал дыры в коже. Она полагала, что такое кожевничество было непросто. Она могла только представить себе осторожность и точность, которые для этого потребовались бы. Он проделал дыры в коже, так что на стенах и потолке отражались маленькие лучики света. — Ух ты, — сказала она. Они стояли вместе в затемненной комнате, глядя на потолок, полный сияющих точек света. — Сопливо, — вздохнул он. — Нет, — настояла она. — Нет, это не так. Ей потребовалось много времени, чтобы понять, на что она смотрит. Это было не просто грубое факсимиле. Она начала замечать детали. Вон Малая Медведица, вон пояс Ориона, вон Полярная Звезда… Этот ублюдок, он воссоздал ночное небо, да еще с такой осторожностью и точностью, что у нее буквально перехватило дыхание. — Объясните мне, — сказала она, все еще трепеща от благоговения. — Я хочу понять все это. Он объяснил. Он объяснил, и объяснение никак не уменьшило этого острого ощущения трепета. — Как красиво, — сказала она. — Сопливо, — повторил он. — Знаете, кому это абсолютно может понравиться? — спросила она, так как они все еще были освещены только этими маленькими лучиками света. Она не стала ждать ответа, потому что они оба знали ответ. — Это был бы отличный подарок на годовщину, не находите? Некоторое время он молчал. Затем он сказал: — У нас нет годовщины. — Конечно, есть! — Она улыбнулась. — Или как правильно? Неделявщина? Это был седьмой день, верно? Или, подождите, восьмой? Восьмойденьвщина? Он застонал, явно наслаждаясь истинным уродством, которым была концепция «неделявщины», прежде чем дать себе время, подумала она, чтобы упиться романтизмом, скрытым в идее восьмойденьвщины. Но потом он отказался от этого. Он повторил: — У нас нет годовщины. Она ответила через некоторое время, глядя на точечные лучи света. — Так сделайте её, — сказала она. Она сказала это, и она видела, что он ее услышал. *** Каким же роскошным было направление, которое приняла их работа. Оно было роскошно тем, как медленно оно позволяло им двигаться, как свободно позволяло Кроули говорить и чувствовать, каким впечатляюще умным и вдумчивым он мог быть, когда позволял себе работать руками. Наступил момент, когда он перестал кричать на свои творения за недостатки. Настал момент, когда ему больше не нужно было склеивать разорванные холсты. Настал момент, когда она даже не стала покупать комплекты для ремонта холста. — Послушайте… — сказал он однажды так, чтобы привлечь ее внимание. Он говорил тихо, возможно, неуверенно. Он работал над портретом Бутончик, которая теперь была в слишком большом горшке, чтобы её можно было регулярно приносить с собой. Он склеивал слова, которые покрасил в светло-зеленый цвет, и не смотрел на нее. — Я хочу, чтобы вы это оставили себе. Он говорил тихо и нерешительно. Он говорил так, как будто он выдавил слова, прежде чем его напугала предполагаемая ими уязвимость. Она не доверяла себе дать ему подробный ответ. Она не поверила слезам, которые навернулись на ее глаза только от этого простого предложения. — Правда? — выдавила она. — Просто, знаете… — Он хотел отказаться от интимного предложения, она чувствовала. Он хотел скрыть уязвимость, возникающую из-за того, что он предлагал что-то от себя другому. Но он так усердно работал, и их терапевтический союз был очень прочным. — Необязательно совать его в рамку или вешать на стену. Хотите, засуньте в ящик. Просто… подарок. Ей пришлось вытереть слезы с глаз. — Я буду дорожить им. — Только не надо мне тут сопли распускать, Травинка, — сказал он, не поднимая глаз. — Ни в коем случае. — Она засмеялась, все еще вытирая глаза, но не позволила ему отвлечь ее, не от этого, не надолго. — Это очень много значит для меня, Кроули. Спасибо. Он пожал плечами, как будто это не имело значения. Имело. Они оба знали, что имело. Когда портрет Бутончик был завершен, Обри Тайм заметила в нем кое-что необычное. Сначала она не заметила. Она не обращала внимания на то, какие именно слова он использовал, чтобы склеить портрет Бутончик. Но как только она заметила, она обратила на это пристальное внимание. Она подсчитала повторы, которые видела. Она даже достала увеличительное стекло, чтобы проверить правильность счета. В листьях Бутончик имя Мария повторялось 61 раз. В Библии имя Мария попадалось всего 61 раз. Каждому досталось местечко в листьях Бутончик. Она оставила это знание при себе. Она переварила его и обдумала. Она держала его при себе, пока не стало казаться, что время пришло. В этой версии Библии было немного текста красного цвета, и он был разбросан по всему Новому Завету. Долгое время Кроули ничего не делал с этим красным текстом. Однако он был с ним очень осторожен. Он вырезал каждое красное слово как можно осторожнее. Он взял каждый кусочек красного текста и уложил в маленькую коробочку. Он уложил его и хранил все в целости и сохранности. А затем он превратил этот красный текст в портрет мужского лица. — Вы знали его, — сказала она. — Угу. — Он клеил красные слова поверх других красных слов. — Он знал вас под именем Мария, — сказала она. — Нет, — вздохнул он. — Они просто свалили всех в кучу под именем Мария. Гораздо проще, не правда ли, чем думать о женщинах как о личностях. «Больно, наверное, — подумала она, — когда твое имя стирают напрочь». — Но вы знали его, — настаивала она. — Да, я знал его. — Он продолжал работать. Он мог позволить себе быть достаточно медленным, чтобы думать и чувствовать все, что ему нужно, чтобы думать и чувствовать, пока его руки работали. — И я попытался его предупредить. Потом я попытался защитить его… — он вздохнул. Он вздохнул, а его руки работали. — А потом я попытался его утешить. — Мне так жаль. — Как я уже сказал… — Он пытался вести себя небрежно, подумала она, но у него это не получалось. — Вы все так быстро приходите и уходите. Вас так много. Вас… так много… Он замолчал. Он говорил то, чего не говорил. Она чувствовала, они оба знали, чего он не говорил. Обри Тайм когда-нибудь умрет. Так же, как умер человек на портрете. Так же, как умерли все эти дети. Так же, как любой смертный умрет. Точно так же, как Кроули и его Азирафель никогда не умрут. Когда-нибудь Обри Тайм покинет его. Вот как работает терапия: она всегда должна иметь конец. Когда-нибудь их терапевтическая работа подойдет к концу, и тогда подойдет к концу и сама Обри Тайм. Но все было роскошно, пока длилось. Все было роскошно, хорошо и многозначительно. Пока оно длилось. *** В Библии много слов. Даже когда они наложены друг на друга, плотно прижаты друг к другу, образуя линии и дуги, чтобы придать структуру и тень формам, в Библии много слов. Они с Кроули проделали большую работу с этими словами, и на это ушло много времени. Она старела, по мере того как росла коллекция полотен. Она старела, а он — нет. С самого начала ее больше всего заинтересовали две фотографии. Ей не терпелось узнать, что он сделает с разделами в самом начале книги и в самом конце. В конечном итоге ее удивило то, что он сделал с каждым из них. Оно ее удивило, и ей нужно было, чтобы он объяснил ей их обоих. — Это просто из-за угла, — сказал он, указывая на картинку, которую он сделал из большей части Книги Бытия. — Видите, чуток смотришь вверх, и вид на него закрывают перья. — Он провел пальцем по линиям, составляющие перья, и это помогло ей увидеть. Это был Азирафель в профиль, спрятанный за этими перьями. — Я ведь вам уже рассказывал? Он позволил мне встать под его крылом, когда пошли первые дожди. Он прикрыл меня. Это было мило. Это было так мило. Энтони Дж. Кроули, как она со временем поняла, обладал именно той чувствительностью, которую можно было бы ожидать от поэта и художника. Другой рисунок, сделанный из Откровений, было намного легче интерпретировать визуально. Однако понять было гораздо труднее. Она вообразила так много разных способов, которыми он мог бы изобразить этот отрывок Библии, и совершенно не знала, как он решил это сделать. — Это символ, Травинка, — сказал он, когда она спросила, и прозвучало так, будто он был раздражен тем, что она не сразу поняла, чего это был символ. Но затем он понизил тон и позволил себе замолчать и сосредоточиться. — Это символ… ну, много чего. Это символ всего, что когда-либо имело для меня значение. И это символ худшего, что мне пришлось пережить. В нем все это, все запаковано в нем. Это символ всего хорошего и всего плохого. — Вдвоем и вместе, — сказала она. — Да, — сказал он, и в этом «да» был смысл. — Да. Вместе. Это было действительно потрясающе. Это было ошеломляюще и столь убедительно продемонстрировало силу символов. Это было то, что она могла воспринимать только как очень человеческую способность, способность создавать символы и заботиться о них. Она подумала, что все это слишком человечно, так великолепно и красиво, что можно было найти такой невероятный символический смысл в такой простой вещи, как изображение термоса. *** — Нам придется поговорить о недостающем куске, — сказала она однажды, после того, как решила, что тянула достаточно долго. — Что это такое? — спросил он, приклеивая несколько слов, последние штрихи к портрету своей машины. — У нас полно информации о том, что произошло постфактум. И у нас есть лампа для того, что случилось раньше. — Она остановилась, чтобы смысл дошел. Лучше было дать ему знать, что она говорила, прежде чем она это скажет. — Мы все еще не имеем падения. Тишина. Она его подождала, пока он продолжал работать над изображением машины. Она ему доверяла: он еще не ответил, потому что думал. — Знаете, — сказал он примерно через минуту, повернув голову в сторону, чтобы посмотреть на нее. Он казался почти удивленным, возможно, ошеломленным. — Мне что-то даже в голову не пришло включить его? Она внимательно посмотрела ему в глаза. Он не был саркастичен. Он был серьезен. Это заставило ее почувствовать что-то противоречивое, глубоко укоренившееся, смесь удивления и счастья, но и кое-что еще. В конце концов, в этом и был весь смысл третьей фазы: помочь ему построить осмысленную оценку своей жизни как чего-то большего, чем непосредственно «до травмы» и «после травмы». Именно это они намеревались сделать. И, судя по всему, они это сделали. — Если не хотите, не надо, — сказала она. — Нет-нет. — Он вернулся к работе. — Думаю, у меня есть идея. И у меня все еще есть перед и зад обложки, с которыми я могу поработать, не так ли? Думаю, получится. Он сказал это умиротворенно. Он казался довольным. Они это сделали. Они добрались. Обри Тайм глубоко внутри почувствовала что-то сложное и болезненное, но она чувствовала и больше. Она не позволит этой сложной боли помешать ей почувствовать огромную, растущую гордость. *** Основная цель профессионального психотерапевта, такого как Обри Тайм, — вывести себя из употребления. Цель состоит в том, чтобы помочь клиенту обрести независимость, исцелиться до такой степени, чтобы он больше не зависел от терапевта. Многие коллеги Обри Тайм раньше думали о своей работе так: цель — прекратить отношения с клиентом с того момента, как они начали. Обри Тайм выполнила свои профессиональные обязанности. Или, по крайней мере, она пыталась. Она думала о своих мотивах, когда думала о роскошном, медленном процессе своей работы с Кроули. Было ясно, что никто из них не спешил с концом дела. Было ясно, что она не хотела прощаться, и ей всегда нравилась возможность поработать с ним. Обри Тайм подвергла сомнению ее мотивы, и она не могла отрицать, что за ними скрывается некоторый эгоизм, но она также считала, что она была оправдана тем, сколько времени она посвящала работе с ним. В конце концов, ему нужно было пережить более 6000 лет. То, что ей казалось роскошно медленным, рассуждала она, будет совершенно отличаться от его вневременной перспективы. Она считала это правильным, учитывая то, кем он был как клиент, и его очень необычные терапевтические потребности, что их работа отнимала так много времени. Она считала, что это правильно, и убедилась, что он согласен. Она позволила этому занять время. Она позволила ему течь медленно, очень медленно. Она будет идти настолько медленно, насколько нужно Кроули. В конечном итоге она проведет так ​​большую часть своей жизни, свою конечную смертную жизнь, довольствуясь тем, что она его терапевт, довольствуясь тем, что он ее клиент. Они работали вместе, и так долго. Они работали вместе, и это было роскошно. Она старела, а он — нет. *** Падение было последним портретом, который он закончил. Для него логично было быть последним. Это было совсем не то, чего она ожидала. Портрет был хороший, просто прекрасный, он был совсем не тем, чего она ожидала. Это были две руки, крепко держащиеся друг за дружку, каждая из которых тянулась с противоположной стороны листа. Они были стилизованы, поэтому она не поняла, чьи были чьи. Она знала, что у Кроули и Азирафеля были очень разные руки, но он сконструировал эти руки так, что не было ясно, какая рука принадлежит какой сущности. Не было фона, чтобы указать, где был верх, а где низ; не было с одной стороны облаков, а с другой — огненных ям. Были только две руки, сошедшиеся вместе, как будто из огромной пропасти. — Он вас тянет вверх? — спросила она. — Или вы его тянете вниз? — Ни то, ни другое, — сказал он и улыбнулся ей. — Мы встречаемся посередине. — Конечно, — сказала она, понимая, что иначе и быть не могло, и ответила ему улыбкой. *** — Что подумываете с ними делать? — спросила она. Они разложили все холсты на полу ее офиса. Было довольно много разных произведений. Некоторые из них выглядели несколько потрепанными — первые, когда Кроули все еще был поглощен своей ненавистью к себе. Однако многие из них были красивы. Некоторые из них были абсолютно потрясающими. Лампы не было. Кроули объяснил: Азирафель не захотел расставаться с ней даже на день. — Не знаю, — ответил Кроули. — Как вы думаете, что бы Азирафель с ними сделал? Он проворчал: — Я не хочу, чтобы весь коттедж был завален этими штуками. — Правда? — подтолкнула она. — Неужели это было бы так уж плохо? — Хм. — Что? — Я сказал, нет, не было бы, — он поворчал еще немного, хоть и не был раздражен. Он слегка, удовлетворенно улыбнулся. *** Все было роскошно, пока оно длилось. *** Они сидели друг напротив друга на двух креслах. Ему нечего было собирать: они с искусством покончили. Они со всем этим покончили. Они закончили то, что намеревались сделать. Они сидели друг напротив друга на двух креслах, так же, как и проводили вместе так много времени. Кроули выглядел немного нервным, немного грустным. Обри Тайм предположила, что она тоже. Она улыбнулась ему. Это была грустная улыбка. Для них обоих было нормально чувствовать себя немножко грустно. — Это не конец, — сказала она. — Это просто перемена, но не конец. Его губы изогнулись в улыбке. Для них обоих было нормально чувствовать себя немножко грустно. — Вам всегда здесь рады, если я когда-нибудь вам снова понадоблюсь, — сказала она. — Я знаю, — сказал он. Они уже обсуждали это раньше. На самом деле ей не нужно было ничего говорить. Было просто приятно сказать это. Было нормально грустить при расставании с клиентом. — Величайшие хиты, — сказала она, переключая внимание. — Какие воспоминания вы унесете из этого места? Он усмехнулся, размышляя. Он ковырял ткань подлокотника своего кресла, как будто рассеянно. — Как поживает ваше дерево? — спросил он, как будто это был ответ. Может, так и было. — Думаю, с ним все в порядке, — сказала она. Она улыбнулась, и каждая улыбка сегодня будет грустной. — Хорошо отреагировало на пересадку. Меня беспокоит приближающаяся зима, но я дам вам знать, если мне понадобится совет по этому поводу. В эти дни у нее была собственность. У нее был участок, далеко от города. Она купила этот участок и подарила своему дереву постоянный дом на этом участке. Она посвятила себя наблюдению за тем, как это дерево растет. — Мне понравилось, когда вы принесли то яблоко, — сказал он. Она улыбнулась и кивнула, вспоминая об этом. — Мне тоже. Для меня это было очень важно. — И для меня, — сказал он, и не пытался этого скрывать. «Черт, — подумала она. — Мы же сейчас расплачемся». Но это нормально. Все хорошо. Слезы — это нормально, когда ты открыт и честен. — Обстоятельства были не самые лучшие, — сказала она, — но я была рада увидеть ваше жилище. Я рада, что вы показали мне M25. — Хех, да. — Он ухмыльнулся. Он фыркнул. — И я рад, что Азирафелю удалось показать вам книжный магазин. — Ага, это было хорошо. Его глаза сияли, но теперь его улыбка стала еще шире. — И, должен сказать, мне было очень весело, когда вы еще думали, что я человек. Она засмеялась и вытерла глаза. — Вы — засранец, — сказала она со всей любовью, какую только могла вложить в эти слова. — Тогда я мог говорить все, что хотел, а вы не понимали, о чем я вообще говорю. — Вы хоть представляете, как усердно я работала, пытаясь вас понять? Я разработала целую теорию, почему вас так интересует история с яблоком, знаете ли. — Да ну? — он приподнял бровь. Он выглядел счастливым, даже с такими блестящими глазами. — Я думала, ваша печать была татуировкой, которую вы сделали в подростковом возрасте. — Ха! Все было хорошо. Все было хорошо. Все было хорошо, и им больше нечего было делать. — Оставайтесь на связи, — сказала она. — Обязательно, — сказал он. — Моя дверь всегда открыта, — сказала она. — Я знаю, — сказал он. Он говорил серьезно. Он знал, что это правда. Он так усердно и много работал, чтобы понять, что это правда: она не бросит его. До тех пор, пока не останется выбора. Пока она жива, она будет рядом с ним. Он так много работал, чтобы получить это знание, чтобы почувствовать его и прожить его. Он так много работал, и она очень гордилась этим. — Увидимся, — сказала она. — До следующего раза, — сказал он. И вот ему пора уходить. Они встретятся снова. По крайней мере, они оба знали, что еще раз встретятся. Но они не могли знать больше. Обри Тайм не могла знать, где и когда они встретятся снова, или сколько раз они еще встретятся на протяжении ее оставшейся жизни. Это было точкой прекращения, даже если и было больно: она освобождает его от безопасности терапевтического союза, верит в то, что у него есть сила, стойкость, мудрость и проницательность, чтобы справиться самостоятельно, хорошо прожить свою жизнь, воспользоваться временем, которое ему было доступно. Они встретятся снова. Обязательно. Хотя бы еще раз. Этого не избежать. Но в лучшем случае это было сладостно-горьким утешением. Она будет скучать по Кроули. Она будет скучать по нему. Пора уж ему уходить, но ей будет его не хватать. Пора уж ему уходить, и она будет скучать по нему. Обри Тайм подумала, и заставила себя сосредоточиться на гораздо более сладком утешении: она будет скучать по нему, и ей было грустно, но она очень гордилась им. Она очень гордилась ими обоими, всей работой, которую они проделали. Она могла умерить свою печаль чувством глубокого удовлетворения того, что хорошо закончила работу.