если очень хочется

      В едва просачивающемся из коридора свете шёлковая пижама Тэхёна сверкает синим перламутром и манит, будто маяк. Юнги заходит в комнату, не обращая ни на что внимания, не раздевшись и даже не разувшись – каждый его шаг отдаётся тихим скрипом подошв кроссовок о пол. Он очень устал и последний час, проваливаясь в лёгкую дрёму в перегонах метро, мог думать лишь о том, как вернётся домой и завалится спать часов на пятнадцать.       Тэхён снова уснул на его кровати.       Он сжимает в объятиях и одеяло, и подушку, и Юнги знает, что это всё значит, но он совершенно точно не собирается поддаваться этому всему. Он только подходит поближе, чтобы убедиться, что тот действительно спит, что подушку и одеяло действительно никак не достать и что выбора у самого Юнги никакого нет, кроме как уйти спать в другую комнату. Голые крупные ступни Тэхёна похожи на карамельный попкорн, и Юнги прилагает все силы, которые у него остались после двух суток в студии, чтобы не представлять, как он мог бы к этим ступням прикоснуться. Он с тоской смотрит на кровать, почти убеждая себя в том, что хотел бы поспать на ней, а не рядом с Тэхёном, его взгляд с каким-то вялым отчаянием мечется от чего-то к чему-то, пытаясь отвлечься от самого главного – а когда Юнги, спустя минуту, сдаётся, то оказывается, что лицо Тэхёна скрыто тенью подушки.       «Я только возьму чистую футболку», - думает Юнги и подходит ближе, перестав истуканом стоять в дверях.       «Мне просто нужен шкаф», - думает он.       Стоит ему приоткрыть дверцу шкафа, как сзади раздаётся тихое шуршание, и у Юнги на мгновение замирает сердце. Частью себя он надеется, что Тэхён проснулся и можно будет выпроводить его, сказать что-то злобное ровно настолько, чтобы ему не было обидно, а собственные чувства могли успокоиться, но другой частью, той, которая заставляет сердце убийственно колотиться при слишком долгом взгляде на Тэхёне, при любой более-менее осознанной мысли о нём, – что он всё ещё спит. Он ведь так устаёт. И так не любит оставаться один. Юнги жаль, что они не могут вдвоём спать на этой дурацкой кровати, укрываясь общим одеялом или отдельными, – неважно, – не вкладывая в это какой-то мерзкий подтекст. Юнги не может даже позволить себе думать об этом – но Тэхён ему совсем не помогает и не разделяет его мнения, он делает всё, чтобы взорвать Юнги мозг, поэтому тот шарахается от него, как от прокажённого.       Когда Юнги испуганным котом оборачивается, оказывается, что Тэхён просто отпихнул подушку куда-то в ноги. Широкие рукава пижамной рубашки задрались, открывая его матовые, измазанные солнцем предплечья и дурацкое кольцо татуировок на запястье.       Юнги их просто ненавидит – и подходит ближе.       ‒ Мне нельзя, - кажется, будто звук его голоса стелется по коже Тэхёна, как воск.       Юнги опирается коленом о кровать и наклоняется чуть ближе. Вокруг Тэхёна – флёр из запахов каких-то гигиенических средств, и все они либо сладкие, либо свежие, будто Тэхён – спелая ягода. Сладкая и свежая. Юнги наклоняется ближе, и чувствует, что Тэхён мылся его шампунем, сердце от этого тут же бешено заходится, а к лицу и шее приливает жар.       ‒ Нельзя, - повторяет Юнги одними губами и чувствует, что у него взмокла спина.       Он отталкивается от кровати, чтобы встать – и Тэхён хватает его за руку.       Эта ловушка такая дурацкая, настолько примитивная, что Юнги становится тошно. Не от того, как Тэхён его подловил, а от того, что это сработало. Он не смог пройти мимо, просто оставить Тэхёна здесь и усмирить свои чёртовы желания – и, боже, Тэхён взаправду этим воспользовался.       ‒ Хён, - едва успевает крякнуть Тэхён, прежде чем Юнги со злостью вырывает руку.       Он глупо зависает над кроватью, сжимая кулак с такой силой, что чувствует кожей ногти даже через вытащенную футболку. Тэхён не открывает глаз и не поднимает головы. Его светлые – кофе со сливками – волосы мягко переливаются в пробивающемся из-за плеч Юнги свете.       ‒ Хён. Просто останься.       От влажного блеска губ Тэхёна он сбегает тут же – просто оборачивается и вылетает за дверь с такой яростью, которую никогда не рассчитывал почувствовать.       ‒ Это же твоя комната, - тихо раздаётся из комнаты, прежде чем Юнги захлопывает дверь.

***

Рядом с Тэхёном Юнги чувствует себя настолько отвратительно грязным, что ему хочется уничтожить самого себя. Он не знает, чем думает Тэхён и о чём, но за свои мысли он ручается. Они просто ужасны. Он не может позволить себе дотронуться до Тэхёна, потому что не хочет его испачкать. ‒ Хён, твой кофе, - говорит Тэхён, будто ночью ничего и не было, стоит только Юнги войти в кухню. ‒ Спасибо, - говорит Юнги, не решаясь поднять глаза на Тэхёна. В его памяти хранится каждая чёрточка тела Тэхёна, каждый оттенок его кожи и волос, его глубоких глаз. Юнги пялится в свой тёмный-тёмный крепкий кофе, понимая, что, если бы в него добавили сливок, он был бы точь-в-точь как кожа Тэхёна. Они никогда не разговаривают о происшествиях, хотя Тэхён то и дело выкидывает что-то подобное. Юнги не знает, хочет ли он поприкалываться над ним таким образом или склонить его к лукавому, но считает, что поддаваться на это нельзя ни в коем случае. Тэхён закончит университет в следующем году, и тогда можно будет мягко попросить его съехать, мол, ты уже взрослый, учёба больше не мешает работе, пора самому себя обеспечивать. Можно будет спокойно донести это до их матерей: мужчина должен начинать обеспечивать себя самостоятельно. И тогда Юнги сможет, наконец, вздохнуть спокойно и усиленно поработать над тем, чтобы перестать Тэхёна так сильно хотеть. ‒ Твои бутеры. Бабочки на запястье Тэхёна секунду мельтешат перед глазами Юнги, отвлекая ото всех этих дурацких мыслей. Юнги молча кивает и берёт с тарелки бутерброд. Поверх помидора майонезом выведено сердечко. Юнги цокает. Временами он ненавидит свою жизнь. И особенно ненавидит Тэхёна – за всё то, что он с этой чёртовой жизнью делает. Юнги просто хочет спать. С Тэхёном – ну или один. Господи, он так запутался. ‒ Тебя подбросить? – спрашивает он, чтобы собственные мысли стали хоть чуточку потише.       ‒ Я думал, твоя тачка ку-ку.       ‒ Не ку-ку, - хладнокровно отвечает Юнги. ‒ Чонгук пригнал её вчера из мастерской.       ‒ О, тогда я согласен. Мы как раз собираемся у Чонгуки, чтобы поиграть.       Юнги кивает, и Тэхён несмело добавляет, зачем-то отворачиваясь к выключенной плите:       ‒ Ты тоже можешь остаться…       Юнги пьёт кофе, делая вид, что не услышал этого.

***

‒ Бля! – вскрикивает Тэхён, хватаясь за свою гитару и выдыхая внутрь машины столп густого, насыщенно пахнущего какими-то ягодами дыма. Юнги резко выруливает, подрезая какого-то чувака, их немного заносит, и гитара почти сваливается между передними и задними сидениями. Он спокойно опускает заднее стекло, чтобы выветрить дым от электронки из машины, и оставляет эмоции Тэхёна без внимания. Впрочем, подобным образом Юнги поступает последние несколько лет. Вокруг них зимние сумерки и тысячи рождественских огней, улицы полны людей и машин. Скашивая взгляд в сторону бокового зеркала, Юнги иногда видит в нём лицо Тэхёна – его улыбку и отражающиеся в его глазах огни. Крупная коленка Тэхёна, обтянутая тонкой тканью брюк, упирается в коробку передач, а на ней лежит его ладонь – и стоит Юнги подвинуть свою буквально на пару сантиметров, они соприкоснутся. Он обращает на это внимание ещё на выезде из дома, и с тех пор не может перестать об этом думать. ‒ Ты что, крейзи?! Кто так гоняет по льду? – продолжает возмущаться Тэхён. ‒ Да всё нормально, - отрешённо отвечает Юнги, особо даже не обращая внимания на смысл того, что там Тэхён лепечет. ‒ Я на эту гитару полгода зарабатывал! Если с ней что-то случится, я умру. ‒ Не умрёшь, - Юнги тупо смотрит на огни светофора, не утруждаясь даже повернуть голову в сторону Тэхёна. Чтобы хоть как-то заглушить тишину, Тэхён делает музыку громче – по радио играет что-то из американского аренби. Они молча проезжают ещё пару перекрёстков, и практически на въезде во двор Чонгука Тэхён всё-таки достаёт его. ‒ Умру, ты меня доконаешь своим отношением, - угрюмо бубнит он себе под нос. Да твою же мать.       Юнги резко тормозит, так что гитара всё-таки заваливается на пол машины, и выдыхает сквозь зубы, поворачиваясь к Тэхёну:       ‒ Мы приехали.       ‒ Юнги-хён…       ‒ Выметайся, мы приехали.       ‒ Да блять! – нервно выкрикивает Тэхён.       Он дёргает рычажок, отпинывая дверь (Юнги слышит глухой звук удара – наверное, Тэхён лупится своим коленом о панель двери), и выскакивает на улицу. Через секунду задняя дверь открывается – Тэхён наклоняется, чтобы забрать гитару. Прежде чем с грохотом захлопнуть дверь, он орёт:       ‒ Сука, я люблю тебя! – и тут же разворачивается, сваливая к дому Чонгука. Юнги чувствует, как от всего этого бреда начинает болеть голова – и только через несколько секунд замечает, что Тэхён плетётся по снегу в красных тряпичных конверсах. Его сердце болезненно сжимается, тут же заходясь в бешеном ритме – стоит только Юнги осознать, что именно проорал ему Тэхён.