Посреди Немана

— Ваше Императорское Величество, нам нужна эта передышка! — повысил голос Великий князь. — Если вы хотите продолжать войну, то лучше дать по пистолету каждому солдату, чтобы они могли пустить себе пулю в лоб. Потому что в следующем сражении они наверняка погибнут. Дальше только пропасть. — Я понял тебя… — тихо и сухо ответил Чан. «Я, император мировой державы, вынужден подписывать никчемное перемирие с беспредельно наглой страной! Где это видано!?» — злость пожирала Чана изнутри. Он ненавидел себя за бессилие, за неспособность решать государственные дела. Почти десятилетние безуспешные участия в коалициях не несли ничего положительного. В стране все росло количество недовольных. И это лишь прибавляло головной боли монарху. Но он был уверен, что и за подписание мира его до самой смерти будут попрекать. Так что из двух зол он выбрал меньшее. И согласился на переговоры.

***

Министры Чана долго переписывались с приближенными нелюбимого француза, обе стороны выдавали это за личные письма императоров. Чану было отвратно дурить народ таким образом. Но однажды, когда договоренность уже была достигнута, монарх получил еще одно письмо, причем его попросили не передавать министрам на «растерзание». «…жду встречи с вами…» — единственная фраза, не пропитанная литрами лести в этом письме. Циничный франзуц, он же император Франции — Ли Минхо, видимо, очень уж хотел проявить себя, написав такое и таким образом. Чану снова сделалось дурно. Он хотел покончить с этим выскочкой как можно скорее и приступить к решению других важных задач.

***

«Дело шло о свидании с величайшим полководцем и политиком, поразившим войска всей Европы и ныне стоявшим на рубеже России. В эту минуту огромность зрелища восторжествовала над всеми чувствами. Все глаза устремились на противоположный берег реки, к барке, несущей этого чудесного человека и невиданного полководца со времен Александра Македонского и Юлия Цезаря, коих он превосходил славою покорения просвещенных и образованных народов».

***

Свидание Минхо и Чана было организовано в 1807 недалеко от Тильзита. Соорудили плот, поставили его на якорь посреди Немана, чтобы не ущемить достоинство ни русского, ни французского императоров, покрыли красными коврами. На левом берегу реки выстроились французы, на правом — русские. Во втором часу дня, по двум выстрелам из пушек, отплыли от двух противоположных берегов два катера. Минхо прибыл несколькими минутами ранее и подал Чану руку, когда тот выходил из судна. И так, рука об руку, они вошли в павильон в виду немногочисленных зрителей, которые оставались на берегах реки. Каким император Франции представлялся Чану до этой встречи? Отвратительным, склизким торговцем, который умеет заговаривать зубы и давать пустые обещания. От этого и внешне он виделся монарху непривлекательным и неуклюжим. Но по итогу Чан остался в проигравших со своим представлением. Минхо выглядел беспредельно благородно: уложенные черные волосы, слегка открывающие лоб, одет в модный парадный красный фрак, под которым торчал кремовый жилет, немного обтягивающие брюки с полосами по бокам, миловидные черты лица и… очаровательная улыбка. Хотя Чан не был уверен в ее искренности, она действительно добавляла красоты лицу Минхо. Место их встречи было действительно исключительным. Удивляло не только то, что все происходило на воде, но и то, что сооружение, возведенное в качестве места для переговоров, отлично на ней держалось, несмотря на свои впечатляющие размеры. По форме это сооружение представляло собой коробку, но с шатровой крышей. Стены были украшены темно-красными шторами и крупным кружевом. Внутри все также было облагорожено для монархов. Из мебели стояли: диван, стол и пара стульев. В целом, все в комнате подразумевалось как необходимое для создания настроения для заключения договора. Минхо испытывал не менее яркое впечатление от первой встречи с Чаном. Тот выглядел как «дикий русский», неизнеженный дворцовой жизнью, но держался строго и благородно. По поведению Чана уже можно было сказать, что он был нетребовательным к условиям, но дотошным до дел. — Вы ведь хотите, чтобы я поддержал блокаду Англии и лишился своих торговых связей с ней. Я согласен, — выдал Чан, как только слуги удалились из комнаты, оставив монархов наедине. Минхо уж было опешил от такой прямолинейности. Он обернулся и посмотрел ему в глаза, пытаясь найти страх. Но даже взгляд Чана был совершенен. Они разместились на стульях за довольно большим круглым столом. Он был покрыт белоснежной скатертью. Сверху лежали бумаги, гусиные перья и чернила, также там была карта Европы. Монархи сразу приступили к обсуждению вопросов договора. Они очень быстро нашли друг с другом общий язык, понимая свои цели и цели собеседника. Конечно, их общение не обходилось без лести и уговоров, имели место быть и пустые обещания, но императоры ловко лавировали между этими вещами, не забывая, что перемирие должно быть заключено несмотря ни на что. Документ был подготовлен заранее французскими политиками, так как именно они ставили России условия. Его оставалось лишь подписать. Они проговорили почти два часа, обсуждая также и второстепенные вопросы. Минхо наконец откинулся назад на спинку стула, скрестил руки на груди. И Чан прочитал этот жест между строк, понимая намек собеседника. Он притянул к себе плотный лист лежавшей впереди бумаги, взял перо и, обмакнув его в чернила, бросил взгляд на Минхо. Затем динамично поставил свою подпись в левой стороне документа, наслаждаясь звуком того, как перо царапает по слегка шершавой поверхности. «И будут попрекать меня этим догоровом до конца моих дней и даже после», — думал он. После чего протянул перо Минхо и подвинул ему бумагу. Тот повторил действия Чана и убрал перо в сторону, улыбаясь. Российский монарх встал, протянул руку. Минхо ответил на этот жест крепким рукопожатием, после того как поднялся со стула. «Его рука очень холодная. Через что же ему пришлось пройти внутри себя, чтобы согласиться подписать мир…» — размышлял Минхо. После рукопожатия последовал традиционный поцелуй в щеку. Француз притянул к себе Чана, мягко держа его щеку в своей руке. Они «поцеловались» и медленно начали отдаляться друг от друга. Но рука Минхо все еще оставалась на прежнем месте. И в момент, когда они встретились взглядом, младший протянул руку дальше, уцепился за шею Чана. И резко притянул его губы к себе и поцеловал. Все свои чувства Минхо выключил, чтобы единственной вещью, которая его занимала, были губы Чана. Те самые губы, что сейчас бесцеремонно отвечали на поцелуй. Чан приобнял его за талию, беря инициативу на себя и притягивая сильнее. Он сделал это так сильно, что француз покачнулся и от этого сделал несколько шагов назад, прижался к столу. Старший ухмыльнулся и, протянув руку за спину Минхо, резко и грубо поднял скатерть за угол, скинул со стола все, что лежало там прежде. Младший, услышав громкие звуки и осознав, что поверхность теперь свободна, сел на край стола. Разум Чана кричал остановиться, аргументируя, что это непозволительно и как минимум нелогично. Но его возбуждение заглушало любые посылы рассудка прекратить начатое. Так что он откинул приличия и логику куда подальше. Минхо же всегда нравилась спонтанность и резкость, так что ему не пришлось идти против себя. Рандомные вещи его даже возбуждали. А уж ситуация, в какой он находился сейчас, и вовсе заставляла забыться. «Император Франции с готовностью отвечает на страстные поцелуи императора России. Кому рассказать — не поверят», — внутренне смеялся он. Чан одной рукой быстро прошелся по серебряным пуговицам чужого фрака, расстегнул их, затем ввел вторую и полностью снял его с Минхо. Тот в свою очередь быстро развязал, почти разорвав, свой бант на шее. Швырнул ленту куда-то на пол. Старший припал губами к открывшейся шее, отклонил Минхо немного назад. После чего повторил над пуговицами жилета те же действия, что и с пуговицами фрака. Минхо быстро снял его с себя, сначала вернул руки на плечи Чану, потом спустился ниже, к груди, снял его синий фрак и жилет. Начиная со спины, выправил из-под брюк рубашку, после чего руками толкнул к себе бедра старшего, одновременно с этим чувствуя его возбуждение. Тот в ответ промычал в губы, затем сильно толкнул Минхо назад, заставляя лечь на спину. С такой же силой он потянул вниз его штаны, Минхо только успел прогнуть спину и поднять зад, чтобы все происходило быстрее и легче. Чан быстро припал к губам Минхо и, не снижая уровень грубости, схватил за бедра, затем развернул его на живот. Как только младший поставил ноги на пол и расположил себя более удобно, ягодицами ощутил чужой твердый член. Старшему было все равно, что Минхо может испытать боль и неудобство, он ведь всегда питал к нему ненависть, так что был только рад возможности поиметь его так сильно, как он сделал это со всей Европой. Его член был уже достаточно мокрым из-за выделений, так что он просто прошелся по нему рукой, размазывая. И, приподняв белую рубашку Минхо, подставил член к его отверстию. Чан начал подниматься поцелуями по спине, чуть отвлекая Минхо от приближающейся боли. Но тот руки перенес к бедрам старшего и ногтями царапнул их по направлению к себе, как бы говоря, чтобы Чан уже вставил. И Чан сделал как просили. Резко и нагло, как большинство действий ранее. Минхо почти закричал, руками ухватился за края стола немного впереди себя, но ему зажали рот. — Ты что делаешь, они ведь подумают, я тебя убиваю, — посмеивался Чан, после чего убрал руку от чужого рта. — Больно так же сильно, как если бы ты действительно меня убивал, — выкинул Минхо. — О, дорогой, ты ведь не расчитываешь, что я буду нежен, — ответил старший и еще раз резко вошел в Минхо. Тот зажмурился и прикусил губу, стараясь не кричать. Чан еще немного помедлил и начал медленно двигаться, постепенно ускоряясь. Внутри Минхо не было узко, по крайней мере настолько, насколько узко у человека, который редко занимается сексом. Но там все ещё было горячо. И безумно приятно. А ещё Чан упивался удовольствием от того, что смотрел на француза сверху вниз. Это так угождало его самолюбию, что, казалось, хватит до конца жизни. Чан буквально насаживал Минхо на себя, сильно сжимая его талию. Тот в свою очередь так хорошо прогибался в спине, что член Чана входил до предела. И вскоре от такой успешной работы младший кончил. Однако Чан, почти не почувствовав удовлетворения, схватил Минхо за голову и притянул к себе, поднимая со стола. Он одной рукой спереди обнял его за плечи, прижимая, другой начал двигать по чужому члену. В это время его бедра продолжали двигаться, не сбавляя скорость. Минхо, себя не контролируя, начал цепляться за держащую его руку, пытался дотянуться до чужого лица ради поцелуя, сопровождая все стонами, но Чан резко отдернул его, и, после того, как грубо вошел еще несколько раз, обильно кончил. Чан отпустил его, и младший сразу же вынужденно нашёл поддержку у стола, оперевшись на него руками. Он пытался отдышаться. Старший взглянул на эту картину и усмехнулся. И ему все еще было мало. «Думается, во мне играет не выносливость, а желание отомстить и выплеснуть злость», — размышлял Чан. Он подошел к Минхо, развернул его и, взяв за подбородок, поцеловал, пуская руки по чужому телу. Тот в свою очередь своими обвил шею Чана. И старший воспользовался этим, поднял Минхо за бедра. Затем ловко скользнул руками под его колени, сажая на руки, и напоследок подкинул, чтобы младший окончательно принял позу, которую он хотел. Его член все еще стоял, а отверстие Минхо благодаря позе ничего не закрывало, так что старший быстро вошел и начал двигаться. Все, что успел сделать Минхо за этом время, это два раза воскликнуть от удивления. Уж чего он не ожидал от Чана, так это такой скорости и страсти. Но ему было слишком хорошо, чтобы надолго забываться удивлением. Он готов был быть куклой, которую совсем не щадят, лишь бы дольше ощущать присутствие Чана в себе. И нельзя сказать, что старший ограничивал в этом Минхо. Он продолжал двигаться быстро и входить до предела, и он был рад иметь в своём запасе столько силы, иначе не смог бы так легко управлять младшим. Почему-то Чану даже нравилось целовать Минхо, ощущать, как тот тянет его волосы, ногтями царапает плечи. Он видел его член и чувствовал даже через рубашку как тот скользит по прессу. Словом, за порцией возбуждения далеко идти не надо было. Чану на руку играло то, что Минхо сейчас не может контролировать процесс, так как фактически не имеет никакой опоры. Приближаясь к финалу, он завёл руки дальше и придержал младшего за бедра, затем ускорился, толкая его тело на себя. И таких сильных движений было достаточно для второго оргазма обоих. И только на этот раз Чан почувствовал удовлетворение и желание завершить процесс. Он сделал шаг вперед, сажая Минхо на стол. После чего освободил свои руки и, взяв в них чужое лицо, поцеловал. Как-то даже нежно. И это не ускользнуло от младшего. — Я думаю, нас уже заждались, — хрипло сказал Чан. — Вы правы, друг мой.

***

После подписания Тильзитского мира прекратились коалиции и вооруженные столкновения, но дипломатическая борьба и не думала заканчиваться. Хотя в отношениях самих императоров все было прекрасно, что удивляло абсолютно всех. «Если бы только он не был императором Франции, если бы только не вел такую политику…» — не раз проскальзывало в голове у Чана. Они оба, как и весь остальной мир, понимали неизбежность будущей войны, хотя бы потому что Минхо его принципы были дороже чего-либо на свете. Императоры общались, часто встречались. И сами мало понимали характер своих отношений. Но Минхо наслаждался обществом Чана, и то же чувствовал русский монарх. Так что им даже не приходилось играть и надевать маски вежливости и любезности. Кто-то назовет это лицемерием, но, пока им обоим было комфортно, они не хотели останавливаться.

***

«Интимность их отношений доходила до того, что Чан часто переодевался в квартире Минхо и пользовался его галстуками и носовыми платками. Русский монарх очевидно пустил в ход в Тильзите все искусство «прельстителя», потому что Минхо несомненно подпал под чарующее обаяние личности своего побежденного соперника. Со своей же стороны, и он не остался в долгу перед Чаном, и, когда дело приняло серьезный оборот, он забыл о многих сделанных обещаниях и позднее руководствовался исключительно статьями договора, не придавая никакого значения «прекрасным фразам», который он «расточал» при встрече на Немане.»