1.
22 июля 2020 г., 00:37
*** Монастырского леса озера, Переполненные голубым, Говорят: нет лазурнее взора, Как у тех, кто влюблен и любим… Игорь-Северянин. ***
Тяжелая уставшая голова мирно лежала на рабочем столе, руки аккурат покоились под ней, составляя импровизированную подушку, хотя она от слова совсем не смягчала «лежанку» следователя. Однако желание поспать пересилило желание комфорта, как всегда и случается с трудоголиками сродни нашему главному герою. Сквозь жалюзи пробивались томные лучи закатного солнца, и лишь гудение компьютера нарушало тишину кабинета №6, который располагался вдалеке всего отделения, и потому его редко кто–либо посещал помимо двух законных владельцев. Один как раз мирно спал на своих недельных отчетах, совершенно забыв об обещанной встрече со своим коллегой, на которой они планировали обсудить и текущие дела, и мирскую суетную жизнь. Завесу спокойствия разрывает скрипучий звук открывающейся двери с характерным последующим ударом о близ стоящую стену, однако это не мешает спящему отвернуться от раздражителя и продолжить тихо храпеть. — Саня, блять, я тебя битый час в этой «Якитории» жду, а ты ни слухом, ни духом: трубку не берешь, в сети не отвечаешь и тем более… А, все ясно. Наша спящая красавица решила выспаться, – закатил в свойственной манере Платон Михайлович, старый друг и верный коллега кабинетного сони. — Я не спящая красавица… – пробубнил полушепотом ныне неспящий Александр Чацкий, аккуратно поднимавший свою голову. — Ну–ну, конечно. Может уже стоит ездить домой спать раз в сутки, как люди делают, а не сидеть в отделении два–три дня без перерывов на одних энергетиках и потом спать на сво… – прервавшись на полуслове, Горич, сидевший на столе «красавицы», прищурился и спустя мгновение залился своим неподражаемым громким, как гром, смехом. – Ха–ха–ха, боже, походу пока Ваше Величество спало, кто–то заходил и написал вам весточку. — О чем ты вообще? – потирая глаза и проклиная свое существование, привычным голосом спросил Александр, не осознавший еще ни века, в котором находится, ни времени суток, что сейчас убегает за окном. Платон молча включил фронтальную камеру своего мобильника и показал красующуюся на щеку Чацкого надпись «ПИДР», которая была, видимо, наспех нарисована красной ручкой. Чацкий закатил глаза. – Работаем в убойном отделе и все взрослые люди, а кто–то творит такую хуету… — Ставлю ящик пиваса — это сделал Молчалка, – на лице Платона засияла играющая ухмылка, в то время как Чацкий слюной пытался стереть «клеймо». — Хватит скалиться… Лучше скажи, что в участок приехал, а не к своей Натусеньке, – произнося последнюю фразу, Чацкий сам невольно улыбнулся, а Платон, пробурчав: «не называй ее так», – переместился за свое рабочее место. — Начальник наш, собака, вызвал. Сказал, у нас новое дело на вечер нарисовалось… Если не ошибаюсь, какая–то утопленница или типа того… – быстро что–то печатая на своем компьютере, проговорил Горич. Вновь переведя взгляд на Чацкого, он заметил, что тот из закромов своего стола достает новую банку «Drive», потому поспешил подбежать к коллеге и выхватить у того из рук железного убийцу. – Ан, нет, не позволю. У меня нет желания над твоей каменной плитой есть изюм с рисом. Лучше пошли: быстрее начнем, быстрее закончим. – Горич за плечи поднял Александра с насиженного места, после чего толчками стал выпихивать из кабинета ленивую тушку. — Ты Натусеньке в кровати также говоришь… – оскалившись, промурлыкал Саша, но, собственно, не сопротивляясь действиям напарника. — Ненавижу тебя, Чацкий, – без тени злобы и достаточно монотонно ответил Платон, из чего можно было понять, что подобные реплики вечные подруги их крепкой дружбы.***
Место, где нашли убитую, представляло собой низенький овраг, спускающийся к длинной речушке, что может и казалась не глубокой, однако уверенно таила в себе тех еще чертей и секреты. Ближайшие домики находились в метрах двадцати от нее, потому рассчитывать на свидетелей не приходилось. Чацкому подумалось, что это место можно искренне назвать самым русским из тех, что он видел. Березовая роща, растущая на поляне близ природной выемки, сосновый бор, видневшийся в горизонте, даже пресная вода была кристально чистая, словно зеркало живой флоры, отражавшее всю истинную сущность заглянувшего. «Тут можно было бы почитать, как–нибудь» – пронеслось в голове равнодушного следователя, что оглядывал красоту местности и совсем позабыл о причине прибытия сюда. Опустив свой взор, он так же, как и его коллега, стал рассматривать потерпевшую, вглядываясь в детали и не отвлекаясь ни на что постороннее (даже пройдохи–криминалисты со своими фотовспышками и шумными переговорами по рациям ему совершенно не докучали). — Что скажешь, самоубийца или все же нет… – поинтересовался Чацкий у напарника, находясь близ мертвого тела. Да, за свою тяжелую «ментовскую» жизнь многого насмотришься, что даже трупы спустя года два работы становятся обычными вторничными собеседниками…. Достаточно молчаливыми собеседниками. Хотя самого Александра нелегкая работа совершенно не утомляла, напротив, в участке он чувствовал себя своим, в отличие от пустого пыльного дома, где даже мухи дохнут от скуки, что уж там говорить о импульсивном Чацком, которому лишь бы дай работу или какое–нибудь занятие. Даже в выходные он предпочитает оставаться в своем родном кабинете №6, потому что очень надеется, что на него свалится какое–нибудь новое дельце. Если даже бабушка позвонит и попросит перевести ее через дорогу, он и то будет очень рад. Будучи сиротой и с самого рождения находящийся в приютах, Саша так и не научился заводить друзей. Один только сводный брат Платон ни разу в жизни не оставил его ни в горе, ни в радости, потому Чацкий смело мог сказать, что этому человеку он доверяет и свою жизнь, и свой склад жестяных банок из–под «сладкой отравы», которые так усердно он собирает многие годы. — Сложно сказать, Саш. Документов нет, о ней сообщил аноним с неизвестного номера, и раньше, чем до завтра, его не отследят, потому предлагаю опросить округу, вдруг она местная, – домыслил Платон с самым грузным выражением лица, после чего поднялся с корточек и осмотрел округу. – Там вдалеке церковь и парочка пятиэтажек, можем завтра приехать или… — Пошли сейчас. В конце концов, чем быстрее… – аккуратно начал пихать Горича в плечо локтем Александр и улыбаясь, дабы поднять тому настроение, ведь в отличие от Чацкого, который уже привык ко всем «тонкостям» работы в виде безжизненных тел, Платон тяжело переживал встречи с мертвецами, а тем более мертвыми девушками. Женщин он почитал за богинь и относился к каждой с большим уважением. Саша просто говорил, что он «каблук», хотя на самом деле очень уважал эту черту своего друга. — Эх, хорошо. Только, чур, церковь за тобой, – улыбнувшись и быстро приложив свой указательный палец к носу, протараторил лейтенант и глазами улыбнулся чужому взгляду. — Бля, мне с попом разговаривать… Ла–а–адно. Только потому, что ты такой гадкий, я пойду на такой уступок, однако за мою жертву своих нервов с тебя «RedBull», – закинув руку на чужое плечо, драматично заключил Чацкий. Платон, смеясь, потрепал макушку недоактера, из–за чего с того сползли очки и чуть–ли не упали наземь. — Я подумаю, трудагошка. Позвонишь, если что–то узнаешь? — Разумеется, каблук.***
На удивление территория святого места не была ограждена высоким забором, который привычно наблюдал Александр близ московских храмов, внушающих страх и чувство боли из-за того, сколько налоговых денег было в них вложено. Чацкий с раннего возраста сформулировал свои атеистские взгляды, потому как никто и никогда не объяснял ему толком, почему это он должен верить в бородатого дядю на небе, который страдал за людской род. Сомнительное, собственно, занятие. Однако и верующих за сумасшедших он не считал, поскольку, по долгу службы, знал многих рассудительных мужчин и женщин, что носили крестик на груди. Формально это его самый первый поход в церковь, ведь до сих трагических событий как–то не представлялось случая познать «слияние души и тела со Святым Духом». Свет сквозь витражные окна немного пробивался, что значило, кто–то да остался в церквушке. Сильно постучав парочку раз и прикрикнув: «Полиция», – Чацкий стал ожидать маломальских признаков жизни в виде звуков или отклика. Так и произошло. Дверь, возле которой ожидал лейтенант, отворилась и мягкий тенор произнес: «Входите», – пропуская его во внутрь здания. Представший интерьер храма во истину изумлял. Тут не было напускной вычурности или идеальности, напротив, в глаза первым делом бросались простота и ухоженность всей обстановки. Александр даже позволил себе задрать голову, дабы полюбоваться библейскими сюжетами, начертанными на потолке. Эффект того, что где бы ты ни стоял, Святые смотрят прямиком тебе в глаза, создавался. «Неплохо» – прошептал он. — Вы что–то хотели? – наконец расслышал Александр слова впустившего его служащего. — И–извините, я просто… Лейтенант Александр Андреевич Чацкий, мне нужно опросить Вас по поводу найденной в окрестностях мертвой девушки. У Вас найдется минутка? – по уставу проговорил Чацкий, параллельно рассматривая своего собеседника. Средних лет человек, одетый в строгий черный балахон, подобранный словно в цвет его угольных волос. На груди его покоился красивый лик Богоматери, обрамленный дорогими металлами и камнями. Карие омуты были полны сосредоточенности, но, что непривычно, они не таили холода, который часто замечал Чацкий в глазах других опрашиваемых: как никак в наше время за полицией закрепился (не без почвы) не самый лучший статус и многие сторонились любых разговоров с людьми при исполнении, а в этих же очах читалась искренняя доброта и даже некая забота, хотя, может быть, Александр просто сам себе ее придумал. На остром тонком лице вырисовывались скулы, а усы, густые и более светлые, чем корни, завершали образ красивого мужчины. В мыслях Чацкий сам подивился тому, что бывают «святоши», не заплывшие жиром и чужими исповедями. «Право, хорош... для исключения» – проскользнула мысль, которую Александр мигом выкинул и стал действительно слушать священнослужителя. — Конечно. Я Пресвитер Григорий Печорин, можно просто Отец Григорий, – добродушно проговорил тот, и жестом предложил защитнику закона присесть на церковные скамьи. Вечер обещал быть не таким уж и плохим, как думал Чацкий. — Благодарю, Отец Григорий, – Александр присел на предложенное место, а рядом опустился и Пресвитер. – Девушка была найдена в ближайшем от этой церкви канале, не помните ли Вы ее среди прихожан или прохожих? – спокойным голосом говорил лейтенант, параллельно демонстрируя на экране своего телефона фотографию умершей неизвестной. — Да, я ее знаю, Александр Андреевич. Это Вера Сергеевна из семьи Лиговских, моя старая знакомая, – на последней фразе голос Отца Григория дрогнул. Одинокая слеза быстро скатилась по его щеке, и, если бы не мокрый след, то ничего бы не выдавало внутренней печали этого человека. Чацкий же заметил все. У него самого на мгновение сжалось сердце, ведь он не ожидал того, что простой опрос превратится в сообщение о смерти близкого, как никак видеть чужую скорбь не менее больно, чем ее испытывать самому. — Мне очень жаль, правда. Вы можете рассказать о ней? – утешающе тихо продолжил Чацкий. — Разумеется, – мужчина вытер дорожку со своего лица. – Она была скромной набожной девушкой, знал я ее еще до принятия своего сана. Одно время мы даже учились в одном церковном заведении, однако позже она переехала куда–то, мне она ничего не говорила. Когда она вернулась в наш родной закуток, я уже носил панагию на своей груди, а она была замужем. Вера часто приходила ко мне за советом, я никогда не мог ей отказать. Как я понял, брак у нее был несчастливым, потому она и приходила молиться за свое семейное благополучие и покоение. Про супруга ее ничего вам сказать не могу: не видел его среди прихожан, а от самой Веры не слышал про него ни плохого, ни хорошего. Прекрасная она была женщина, да сохранит Господь ее душу. – Григорий перекрестился и тихо выдохнул. Печаль не уходила с его лица, однако он все–таки старался не демонстрировать ее так открыто Чацкому. Пока длилась речь Пресвитера, Чацкий делал некие заметки в свою записную книгу, которая была его верной спутницей в расследовании абсолютно любых дел. Он считал, что никто другой, кроме бумаги, не может сохранить все зацепки дела так, чтобы потом их можно было собрать в единую картину преступления. — Спасибо за содействие закону, Отец Григорий. Если Вы вдруг вспомните что–нибудь, что может помочь расследованию, то позвоните мне, – Чацкий без лишнего пафоса протянул свою визитную карточку собеседнику. – Мне очень жаль Вашу знакомую, мы приложим все силы, чтобы докопаться до сути. А пока что не смею Вас больше задерживать, – плавно Чацкий встал со скамьи. — Я рад, что смог быть полезным. Не желайте помолиться со мной за упокой мертвых и спокойствие живых, Александр Андреевич? – также поднявшись с скамьи, сказал Григорий, глядя в глаза человека напротив. — Простите, но нет. Я атеист, – без колебаний ответил на предложение лейтенант в надежде, что сейчас этот дружелюбный священнослужитель не превратится в брезжащего «церковника», который начнет пихать свои нравоучения в чужой разум. — Ваша правда, Александр Андреевич. Так или иначе Бог всех нас любит, и Он обо всех заботится. Мы, дети его, сами вправе выбирать свои убеждения. До свидания, надеюсь еще свидимся. Храни вас Господь, – плавно кивнув, заключил Печорин и направился в сторону иконостаса, дабы выразить свою скорбь в молитве. — Отец Григорий, простите мне глупый вопрос? – неожиданно даже для самого себя выпалил Чацкий. Собеседник в лице Григория Александровича, и правда, умел располагать. В глазах его виднелась та самая искра чего–то возвышенного и божественного, потому, как и человеку древнему, Александру хотелось приблизится к этой светящейся точке и любоваться ею, искренне восхищаться, а может и надеяться, что она способна зажечь в душе его то, чего он и сам не ведает. — Конечно, Александр Ан… — Просто Александр. — Конечно, Александр. Глупый вопрос есть вопрос незаданный, поэтому вы можете говорить все, что терзает, – стоя у икон, повторил и продолжил Отец Григорий. Чацкий также подошел к нему, дабы не кричать через весь обширный зал для молитв и служб. — Почему конкретно Вы веруете? – наивным, словно детским, голосом сказал Саша. Такая формулировка сама слетела с покусанных губ лейтенанта. И, возможно, какого–нибудь верующего этот вопрос мог смутить, личное и прочее, однако на лице Григория лишь мелькнула милая полуулыбка, а брови приподнялись, выражая искреннюю заинтересованность и очарование. — В свое время Бог не просто помог мне, он во истину спас меня от кромешной пучины уныния и самокопания. Направив меня своей отцовской рукой, Он опроверг все сомнения, что таились в моем сердце. Нигде и никогда я не чувствовал себя спокойнее и посвященнее, чем близ алтаря или иконостаса. Молитвы очищают мою душу от всех греховных чувств, в то время как та польза, которую я приношу людям, насыщает опустошенный сосуд моего духа теплыми идеями и эмоциями. Под покровительством Бога я знаю, что являюсь частью единого организма, что должен направлять заблудившихся, освещать путь невидящим и в целом помогать человечеству всеми возможными силами. И это знание делает меня истинно счастливым, – своим размеренным темпом проговорил Отец Григорий. Чацкий слушал его с упоением. Ничья другая манера речи никогда не завораживала его, вечного скептика Александра Чацкого, так быстро и бесповоротно. Чацкий мог поклясться, что с не меньшим увлечением слушал бы, как Григорий читает пользовательское соглашение какого–нибудь приложения или даже Конституцию: бархатный глас Печорина сгладил бы все неровности и противоречия этой чудной книги. Но все же разумное полушарие, не зависимое от удовольствий и ублажения органов чувств, не позволило упустить саму суть речи Григория, поэтому на подкорке отпечатало основные ее тезисы, дабы сам Чацкий смог позже подвести для себя итог: это не только внешне, но внутренне красивый мужчина… Здравое проповедование идей гуманизма, внимательность и почтительность, дружелюбие и терпеливость Пресвитера располагали к себе невероятно сильно… Внутренний монолог оборвался, когда Чацкий на лице Отца Григория прочитал легкие нотки волнения. Его привычка: выпадать из сущей реальности во время своих размышлений, естественно, не была знакома священнослужителю, потому молчание Александра заставило его малость переживать. — П–простите, Святой Отец. Я п–просто… – заикание было серьёзной проблемой для обеспокоенного Чацкого, потому что контролировать их не выходило от слова совсем, а при этом они его очень смущали и выставляли в не лучшем свете, как он думал. – Спасибо за то, что ответили на мой вопрос, я, наверное, Вас очень задержал. Мне ж–жаль. Я–я уже пойду, до свидания, – на щеках, малость прикрытых оправой очков, заиграл румянец. Сделав разворот на сто восемьдесят градусов, быстрым шагом Чацкий отправился к выходу. Последнее, что, оглянувшись, увидел Печорин, так это краешек чужого серого пальто. Хлопнула массивная церковная дверь. — До свидания, – видимо, уходящему звуку парфюма лейтенанта шепнул Григорий. Мысли привычно заполнили его разум. Они копошились и шумели, словно рой пчел в самый рассвет медового сезона. Единственная не растерзанная «насекомыми» мысль ныне вертелась на языке Пресвитера… И невольно с него слетела, разорвав невидимую завесу тишины: “Удивительный молодой человек“. Помещение вновь заполнилось беззвучием. Казалось, что можно было его коснуться и даже раствориться в нем, познав тем самым тот вечный покой, о котором говорят многие верующие. Но отнюдь, пойти против законов физики еще ни одному живому существу не удавалось. Огонь, пылавший на свечах, мерно развевался, будто он был единственным противником общего спокойствия. Печорин, стоя близ иконостаса и внимая к Господу, полушепотом начал проговаривать молитву, дабы почтить светлую память Веры и успокоить свою волнующуюся душу.
