2.
22 июля 2020 г., 00:37
С посещения Чацким церкви прошло четыре дня, а, вернее, за окном полицейского кабинета виднелись солнечные лучи пятого дня. Обставленный жестяными банками и различными коробками из–под фастфуда стол нам небезызвестного лейтенанта явно не был рад своей участи, хотя, по понятным причинам, возмутиться у него также не было возможности. Потому за него эту роль взял на себя Платон.
— Саш, я, конечно, все понимаю, но рабочее место есть отражение твоей души… Так почему у тебя душа на свинарник смахивает!? Я ведь о тебе забочусь – сходи выкинь все эти «сокровища», заодно развеешься, а то ты уже будто к столу прирос, – со свойственной только ему, Горичу, нежностью проговорил тот. Не сказать, чтобы Платон был чистюлей или мизофобом, однако «творческий беспорядок» Чацкого заставлял невольно морщиться.
— Не понимаю, о каком «развеется» ты говоришь, если за все эти дни мы так и не продвинулись в деле, – Александр, не снимая очков, а лишь их приспустив, начал тереть свои глаза в надежде, что так они перестанут болеть от компьютерного воздействия. Вновь открыв глаза, картина мира, как и ощущения глазных яблок не изменились.
— Это не повод выворачивать себя наизнанку. Знаешь, как говорят: мертвым нужна помощь, но не в ущерб жизни живых, – Чацкий закатил глаза и вновь уткнулся в монитор. По правде, он сам уже мало осознавал, что конкретно хочет найти. Но упрямый характер, внушающий уверенность, что среди сливающихся букв лейтенант сможет найти то самое важное и нужное, не позволял ему бросить компьютер и позволить себе отдохнуть. – Какой ты идиот, боже.
В кабинете повисла тяжелая завеса молчания. Солнце уже наполовину показалось из–за горизонта. Своим светом оно мягко играло бликами на редких облаках, что «заселяли» сейчас розовое небо. Просыпались и вороны, которые так сильно любили будить все и вся своими красноречивыми криками. И если бы не закрытое окно, то и до двух лейтенантов «удивительные» пререкания черных птиц также дошли. Чацкий уже просто бесцельно щелкал мышью по рабочему столу: все силы, кроме разве что упорства, покинули его. Веки, ощущавшиеся сейчас непосильной ношей, падали каждый с такой силой, что, казалось, вновь вернуть их в поднятое состояние будет невозможным для человека испытанием, но у Александра получалось. Платон плавным движением поднялся со стула и также мягко подошел к Чацкому со спины. Тяжелая рука легла на чужое плечо, а спокойный баритон разорвал занавес молчания.
— Саш, ну на кой черт ты над собой так издеваешься? – риторический вопрос, ведь Платон лучше всех на свете знает мазохиста по фамилии Чацкий и все его подобные трудогольские выпады. – Давай поступим так. Я еще посижу над делом: пробегусь по всем зацепкам и показаниям, а ты поедешь домой на такси, выспишься и завтра приступишь вновь. Хорошо? – ответа вновь не последовало. И когда Горич уже был готов начать не на шутку злиться и возмущаться упертости друга, он заметил, что тот уже с закрытыми глазами дремлет пред открытой вкладкой с браузером, где в поисковой строке до сих пор пишется одна продолжительная буква «о». Платон, не убирая руку, достал из кармана джинсов телефон, дабы выполнить озвученный план по перезагрузке одного трудоголика.
Чацкий Свирский чудотворче.
***
Все происходившее было для Саши как в тумане. Возможно, где–то среди вороха мыслей пронеслась даже какая–нибудь про ежика в том же тумане, однако память не могла удерживать никакую идею дольше десяти или пятнадцати секунд. На смену старой приходила новая, совершенно случайная и сумасбродная, наверняка будь где–нибудь по близости реальный телепат, решивший заглянуть в голову Чацкого, он бы лишился здорового сна и психики. Где–то отдаленно эхом слышался голос Платона, но у Александра буквально не хватало сил, чтобы сосредоточится и уловить суть речи. Головные мюсли с молоком сделали из почти старшего лейтенанта безвольную куклу, что упала в этот безумный поток и никак не может выбраться. «Горич. Почему он ведет меня? Куда он ведет? Дело. Что у нас с делом? Оно не раскрыто. Надо еще поработать, но почему руки и ноги не слушаются? Мне бы за что-нибудь зацепиться? Зацепиться… Зацепки! Внутреннее кровоизлияние кишечника и почек, странные синяки на теле, сокрытые под одеждой, окровавленная область вокруг рта... Муж–тиран. Нет, не был похож… Хотя нельзя судить по обложке, нужно идти по следам… Следы, точно. Почему мы раньше не направили криминалистов в их дом, там ведь могут быть какие-нибудь следы. Хотя нужно судебное разрешение, а у того есть алиби… Вот если бы было хоть что-то странное… – тело Чацкого не по его желанию сменило свое положение. Только вот в какое, расслабленному и погруженному в себя Саше понять было сложно. Отдаленно послышался странный хлопок, а позже и что–то похожее на шансон или джаз. – О чем я… Не помню… Лиговской тоже не помнил, куда ушла Вера. Может, он не причем. Навряд ли. Чую, что он замешан. Надо будет еще раз его… Его...? Отец Григорий. Что Отец Григорий? Сейчас бы услышать голос Отца Григория, боже. Интересно, а как звучит его голос, когда он поет… А когда стонет… Фу, какие мысли, Чацкий. Побойся Бога… Ха–ха–ха… Побойся Бога. Надо будет еще раз сходить в ту церковь, – полицейское тело вновь пришло в движение, и удобная подушка, по форме ощущающаяся как неострый угол, также исчезла. Музыка утихла, ушные раковины не улавливали ничего, кроме стрёкота кузнечиков. Хотя и эти звуки позже растворились в тишине, позволив мыслям вновь захватить разум Чацкого. – Интересно, а как выглядит Григорий Александрович в костюме. Хотя им же наверно ничего кроме… Э… Этого черного балахона носить нельзя. Прискорбно, я бы хотел посмотреть. Надо будет загуглить, как называется этот балахон, а то чувствую себя кретином. Да, что уж. Я точно кретин. Друзей нет, успеха нет, ни–че–го нет. А еще что–то из себя строю. Стыд и срам, – на мгновение Чацкий ощутил странное гравитационное давление. Показалось, что притяжение земли отключилось, но позже тот понял, что это лишь его больная иллюзия и просто продолжил запутанную нить повествования. – Но, с другой стороны, чего срамиться? Молодой парень в рассвете сил с подкованным языком, недурной внешностью и неплохой работой. Это не я что–то теряю, это другие теряют меня. Надо найти девушку. Не хочу оставаться на своем смертном одре с одним единственным воспоминанием о студенческой влюбленности в самую красивую первокурсницу, ее продолжительным динамом, а позже и с «красивым» отшиванием моей персоны. Никогда этого не забуду, спасибо, Соня. Хм, а будь Григорий девушкой, я бы стал за ним увиливать…? Вопрос с подвохом и с привкусом фантастики. Хотя…» – тело наконец коснулось нежного матраса. Все мысли в миг утихли и успокоились, что радовало их «хозяина». Нюх уловил запах родной пыльной квартиры. Это очень успокаивало, ведь, как бы Саша не критиковал данное двухкомнатное местечко, это был его дом. Пусть и съемный. И в этом доме все словно остановилось. Только тиканье настенных часов слышалось в молчащей комнате, где–то там прозвучало незнакомым голосом: «Я ушел», – и металлический хлопок. Разум Чацкого полностью погрузился в сонную кому, сохранив в памяти после того мыслительного ада лишь одно предложение: «Надо будет еще раз сходить в ту церковь».***
Солнце уже вышло из положения зенита и клонилось в западную сторону горизонта. В храме скопилось большое количество различных лиц, но большинству на вид было больше сорока или пятидесяти. Женщины с однотонными шелковыми косынками на головах проговаривали одними устами святейшие слова из молитвенника. Мужчины, опустив голову, каялись Господу в невольно совершенных преступлениях против веры. Женский хор мелодично исполнял псалмы, создавая своим единым гласом ауру жизни и торжества Всевышнего над всеми порочными мыслями и деяниями. В такие мгновения девятого часа Печорин не мог думать ни о чем. Его разум, заполненный благочестивыми помыслами, и душа словно воспаряли над сим святым местом и возносились прямиком к Отцу, Сыну и Святому Духу, где каждая частица личности сливалась с Троицей и познавала ту истину человеческого бытия, которую таят от всех ангелы. Но сладкому моменту суждено было прекратиться – хор утих. Пришло время чтения акафиста, звучавшее сегодня в честь святого преподобного Александра, игумена Свирского. Читать в этот день должен был Пресвитер всего храма, потому Григорий, встав перед аналой и открыв массивную книгу на нужной странице, хотя саму песнь он знал наизусть, начал торжествующе зачитывать. Каждый присутствующий обратил свой взор на Отца Григория. — Избранный угодниче Христов и чудотворче, преподобный отче Александре, возсиявый мирови, – благозвучный грудной тенор заполнил собой каждый уголок молебного зала, но, главное, он проник в душу каждого верующего (а, может, и неверующего), что находился в храме, – яко звезда богосветлая, жития твоего добротою и множеством чудотворений, – смотреть в чистые, полные искренности лица во время службы было самым любимым и трогательным деянием Печорина, ведь все те глаза, обращенные сейчас к Пресвитеру, являли собой колбы, наполненные эликсиром человеческого таинства и силы, что готовы вот–вот излить кристально чистую эссенцию в чашу христианской веры, дабы Святая Троица смогла еще много–много веков поддерживать надежду, доброту и сострадание в нашем земном мире. Вера есть истинный фундамент всего сущего на этой планете, и сейчас происходил великий процесс ее «круговорота» между райским царством и мирским домом, и Григорию посчастливилось быть главным свидетелем этого невероятного действа, не быть счастливым и растроганным он просто не мог, – восхваляем тя любовию в песнех духовных: ты же, яко имеяй дерзновение ко Господу, молитвами твоими от всяких нас бед свободи, да зовем ти… – но что–то в толпе прихожан с самого начала показалось очам Григория весьма выбивающимся, странным, удивительным… Теперь наконец он понял что. В глубине народа, среди уставших старческих взглядов, виднелся пристальный и острый, как нож, взор серых глаз, владельца которого Григорий вспомнил ежесекундно… – Радуйся, преподобне Александре,***
После окончания священного чтения многие прихожане ушли из церкви, видимо, отправившись по своим привычным делам. Полуопустевший молебный зал в лучах играющегося светила был так светел и свеж, словно он обладал своей собственной экосистемой, которая и снабжает пристанище Бога особенным воздухом и запахом. Однако на удивление сейчас подобные мелочи и сравнения никак не посещали голову Пресвитера: его, как любопытное чадо, интересовала причина присутствия Чацкого на службе. Ведь будь что серьезное по делу об убийстве Лиговской, Печорин не сомневался, что лейтенант тактично обратился бы к священникам или диаконам храма с просьбой о личной встрече с главой храма… Но нет. Тот отстоял все чтение, даже не шелохнувшись с места. По глазам Чацкого тогда читались такие внимание и заинтересованность, что, не знай Григорий его ранее, то подумал бы, что это самый непорочный верующий во всем мире. Диссонанс порождал интерес, а интерес съедал изнутри, даже такого набожного и светлейшего человека как Отец Григорий. Александр Андреевич все еще находился в храме, в этом Печорин был наверняка уверен, хотя сам не понимал почему. Разглядывая просторное помещение, где раньше велась служба, Отец Григорий сумел приметить среди других силуэтов очертания среднего по росту человека в сером пальто, которое сейчас совершенно не подходило по погоде, но отлично дополняло образ необычного лейтенанта–следователя. Медленно подходя к тому со спины, Григорий заметил, что Александр неподвижно стоит близ иконы Божией Матери, а именно у полотна под названием “Неувядаемый цвет”. — О чем думаете, Александр? – мягко проговорил Печорин, становясь около знакомого. Теперь они вместе рассматривали шедевр иконописца, и создавалось ощущение, будто ныне они находятся не в церкви на краю столицы, а в укромной галерее, о которой знают только самые заядлые ценители и критики искусства. — Знаете, Отец Григорий, я все глубже и глубже всматриваюсь в это полотно, пытаясь найти его секрет. Так близко икону я вижу впервые, и одного только взгляда мне хватило, чтобы понять: за этими глазами таится загадка, только никак не могу понять, какая… И зачем таить что-то? – своего взгляда Чацкий от иконы так и не перевел, в отличие от Григория, что отвлекался от лика Богоматери, поглядывая на выражение лица Александра, его мимику и темп дыхания. — Завещалось небожителями, что в священных картинах будет заключено истинное Божье слово, которое содержит в своей сути чувство очищения от всего неблагочестивого, однако познание его есть непосильный труд, не каждому верующему хватает сил на преодоление испытаний, данных Всевышним, – ответил Отец Григорий, ныне уже пристально смотрящий на непоколебимый профиль лейтенанта. Печорин мимолетно подумал, что Чацкий мог бы быть отличным натурщиком для великого, украшающего выставки портрета. Потому что зрак того будто и был рожден для рисования. Худощаво-скуластое лицо, которое обрамляли золотоливные волнистые локоны, плоский укромный лоб, заострённый кругловатый нос, покрытый маленькими, еле заметными точками-веснушками и очень походящий на женский, колкие акцентные губы, при рассмотрении явно покусанные, видимо, от большой нервозности, четко выраженная линия челюсти, словно кричащая об аристократических корнях семейного древа этого молодого человека. Но самое утопительное — это глаза… Ясные, чуть-чуть прикрытые серо-голубые очи смотрели через призму линз на икону оживленно, умно, кротко, в них виднелись отблески золотых фрагментов полотна, что создавало ассоциацию с просторным морем, на котором главная звезда нашей Вселенной решила «поиграть» своими лучами. Осознав, что приличный Пресвитер неприлично долго рассматривает чужое мужское лицо, Печорин смутился и отвел взгляд куда-то за Чацкого. — И что же… Вы смогли познать их тайну? – улыбаясь каким-то своим мыслям, проговорил хитрым голосом Александр. Он наконец перевел свой взгляд на собеседника в рясе, Григорий уловил в взгляде сапфирных глаз огонек неподдельного интереса и некого азарта. — По сей день я замаливаю перед Господом грехи своей беспечной и порочной юности, потому сам осознаю, что еще не готов получить столь почетное благословение небес… – Григорий потух взглядом всего на мгновение, в голове вновь, как страшный сон, вырисовывались воспоминания отрочества: жестокость и пошлость окружения, одиночество, непонимание, душевная нищета, страх… Всё это болью жгло сердце уже выросшего Печорина, однако крест этот только укоренял в том же четырехкамерном органе нужду в Боге и верность оному. Грузность, проявившаяся на лице Пресвитера, не осталась не замеченной от лейтенанта. Улыбка тут же опала с губ Чацкого. — Простите, Отец Григорий, за бестактность… Я-я не хотел, – виновато проговорил Чацкий. Спустя мгновение Пресвитер очнулся от воспоминаний и своим привычным добродушным взглядом посмотрел на лейтенанта. — Все хорошо, не волнуйтесь. Так или иначе это минувшее прошлое… – Григорий сиюминутно умолк, потому как просто потерял дар речи из-за этих глаз. В них отражались такое искреннее детское сочувствие и просьба о прощении, что священнослужителю захотелось утешить растроганное дитя отцовскими молчаливыми объятьями. Григорий был человеком сочувствующим и эмпатичным, но никто и никогда ранее не вызывал у него на душе большее теплое волнение и нежные переживания, чем этот юный на вид, но очень взрослый умом человек напротив. Они все еще упорно смотрели друг другу в глаза. Неотрывно и, наверно, даже не моргая. Пресвитеру казалось, что небесный взгляд хочет особым образом донести великий секрет до его темно-медных очей, однако те просто не могли понять этого немого языка зрачков и радужки. — Григорий Александрович, простите, что отвлекаю, – прошептал где-то сбоку, словно из ниоткуда взявшийся, слуга церкви. Это был небезызвестный для Печорина диакон Грушницкий. Пресвитер насильно оторвался от пристальных гляделок и перевел свое внимание на отвлекающего. Тот начал нашептывать ему о неких возникших сложностях между прихожанами в кормильнице для обездоленных. Грушницкий также передал, что и иерей Вернер хотел обсудить с главой храма некие вопросы. Григорий кивнул диакону (что подразумевало под собой безотлагательное выполнение дел, как только тот разрешит предыдущие), после чего тот удалился. — Александр, мне следует разрешить некоторые возникшие в системе нашей церкви трудности, потому придется удалиться. Однако попрошу Вас остаться, поскольку я вспомнил некоторые странные подробности, возможно, относящиеся к делу о смерти Веры, – тихо, только для Чацкого, проговорил своим тенором Пресвитер, где-то на подкорке души ощущая вину за прерванный чувственный момент. — Конечно, я все понимаю, Отец Григорий. Я буду дожидаться Вас тут, – легким и максимально дружелюбным голосом ответил Александр. Полуулыбка отразилась на его лице. — Благодарю, – Григорий улыбнулся в ответ и, развернувшись, направился властными широкими шагами в их церковную столовую.
