3.
22 июля 2020 г., 00:37
За время ожидания Чацкий успел пересчитать все свечи, находившие на кандиле, близко без чужого внимания (потому что к тому времени все прихожане уже разошлись, оставив Александра в звенящем одиночестве) рассмотреть иконы, панно, украшавшее потолок, и просто подумать… Разумеется, подумать о деле, тем паче, что Пресвитер хотел что-то сообщить на данную тему. Патологоанатом сообщил, что за семь-восемь часов до гибели жертвы ей были нанесены поразительно странные точечные удары в брюшную полость, из-за чего и произошел разрыв органов той зоны. Симптомом внутреннего кровотечения стало и кровохарканье, перекрывшее основной путь дыхания, а значит и доступ кислорода к мозгу; произошел обморок, он перетек в кому, а кома из-за отсутствия какой-либо надлежащей медицинской помощи привела к полной смерти нервной системы и, разумеется, мозга. Из всех признаков складывалась единая картина избиения пострадавшей убийцей, а после ее смерти избавление им же от тела. Чацкий уже боле не сомневался, что пострадала Вера от рук своего мужа, вот только никаких ниточек, ведущих к нему, у лейтенанта не было: муж, строя из себя святую невинность и скорбящего родного, прятался за спиной адвоката и молчал получше рыбы, обыск их квартиры был не возможен без основательных улик, а эти улики: возможные отпечатки и следы ДНК на теле жертвы – были смыты водой (умершая, по заверениям того же патологоанатома, пробыла в реке около суток), потому Александру как никогда нужна была божественная помощь со стороны.
И она пришла в лице наконец-то появившегося Григория. Тот невозможно медленно, по мнению Чацкого, направлялся к скамье, на которой разместился лейтенант. Присев рядом, он глубоко вдохнул, будто только сейчас сумел почувствовать сладкий вкус воздуха, и также выдохнул, видимо, наконец отбросив метафорический груз своих руководящих обязанностей и переключившись на более приятное занятие: общение с верянином… Однако сейчас это было общение отнюдь не с верующим, но, думается, не менее приятное и расслабляющее. Всё это время Александр наблюдал за «обрядом» Печорина, не смея нарушить тишину резким вопросом.
— Простите за ожидание, Александр, – первая и вполне ожидаемая фраза слетела с языка Григория. Александр лишь кивнул в знак того, что ему было совершенно не трудно ожидать этого разговора. Без слов Печорин понял его и от того продолжил. – Сам не понимаю, как мог забыть об этом курьезном и абсолютно нетипичном случае, что произошел за день до нашей с Вами первой встречи. Солнце тогда уже заходило, близилась вечерня, я просто прогуливался по окрестностям церкви, оглядывая неписанной красоты небо и осматривая прохожих. Как увидел я странного человека, стеклянные глаза его бегают, как у какой-нибудь рептилии, шаги неестественные, движения резкие, от каждого встречного он отпрыгивает, словно может обжечься, если его коснётся. Но главное руки и одежда его были окровавлены, не сильно, но это все же бросалось в глаза, – глаза Чацкого загорелись, как у кошки перед прыжком на свою добычу. – Помню тогда я подумал, что, возможно, у человека шоковый приступ из-за ранения (я решил, что это его кровь), потому непромедлительно к нему подошел. От меня он не отшатнулся, напротив, кинулся в ноги и, приговаривая: «Отец Святой, я согрешил, согрешил ужасно», – стал их целовать. Я, смутившись, начал было его поднимать и словами успокаивать, поддавшись, он выпрямился и начал было меня обнимать по-свойски, будто мы много лет знакомы. Я не стал противится, кто знает, что у человека случилось, как помощник Господа я обязан помочь любому, прилагая все силы и средства, которыми обладаю. Мысль, что у этого странного незнакомца случился некий припадок, не покидала меня, поэтому я стал нашептывать ему: «Милый человек, вижу я тебе плохо, пошли к нашей церквушке, там мы тебе поможем», – но это предложение напугало его безумно. Он отошел от меня и, грозно сказав: «Не нужна мне твоя помощь», – ушел в направлении откуда раньше пришел, – Отец Григорий умолк, позволяя своему собеседнику обдумать всю историю. А ведь подумать, правда, было о чем. Если предполагать, что тот сумасшедший был Лиговским, то его показания о двухдневном пребывании дома рушатся, также и кровь на его руках наверняка принадлежала Вере, что вполне могла бы доказать экспертиза… Главное, что бы…
— Вы сохранили ту свою рясу? – резко выпалил лейтенант вопрос, заключавший недавно загугленное новое слово. Глаза загорелись надеждой, ведь эта была бы очень веская вещественная улика, и она бы вполне смогла сдвинуть дело с мертвой точки.
— К счастью, да. Я предпочитаю самолично заниматься чисткой своего облачения, поэтому эта конкретная ряса сейчас пребывает у меня дома. Я смогу передать ее Вам в любое время, мой друг, – мягко и очень компанейски улыбнулся Печорин, видя искреннюю радость в глазах напротив.
Чацкий умел, наверно, все в этом мире, кроме двух вещей: врать и сдерживать радость. А радость от практически раскрытого дела тем более. Саша быстрым движением достал телефон из внутреннего кармана своего пальто и, немного в нем покопавшись, показал Григорию фотографию мужа Веры (дотошность Чацкого в работе с любым расследованием, не позволяла удалять, стирать или выкидывать никакие детали, даже мало-мальски причастные к разбирательству).
— Это тот человек, которого Вы видели, Отец Григорий?
— Да, я видел его.
— Вы ведь согласитесь предстать перед судом в качестве свидетеля со стороны обвинения?
— Разумеется, друг мой. Во имя Веры и земного и небесного правосудия, – Чацкий тепло улыбнувшись Пресвитеру, протянул свою ладонь в знак сердечной признательности. Ответная реакция ни секунды не заставила себя ждать. Они пожали друг другу руки с одинаковым чувством тепла на душе.
***
Наручные часы ныне старшего лейтенанта показывали сейчас полдевятого вечера, однако тот совершенно не спешил собираться домой. Чацкий мирно и выверенно писал протокол по закрытому делу, тому самому делу. Выписывая каждую мелочь и выводя каждую букву своим аккуратным почерком, он получал эстетическое наслаждение. «Никогда и никакая клавиатура не сможет заменить магии простой ручки и бумаги, по которой первая скользит» – подумалось ему, пока он дописывал очередное предложение. Если Саша что-либо писал, будь то статья для личного излияния души или документ по работе, то остановить его «словесное недержание» (как выражался его напарник) не могло ничто и никто. Горич же, сидевший за своим рабочим местом и доделавший свою бумажную волокиту на полчаса раньше, нынче просто глядел в телефон, улыбаясь и посмеиваясь временами. — Ну, ты там скоро, романист хренов? – веселым голосом пробурчал Платон. — А чего ты ждешь? Поезжай к своей ненаглядной, я тут как-нибудь сам закончу, – монотонно без лишней колкости ответил Александр. — Ан, нет уж. Если я тебя не проконтролирую до подъезда, то ты наверняка тут до следующего утра просидишь. Чтобы ты высыпался, как нормальный Homo sapiens, приходится быть твоей мамой-наседкой. Поэтому просто пиши побыстрее, сыночка-корзиночка, – Горич весьма мило и бойко подмигнул своему напарнику, хотя тот, разумеется, не видел этого. Его нос, глаза и внимание целиком и полностью были уткнуты в бумажки. — Дописываю я, дописываю. Но так или иначе я потом хотел кое-куда заехать… И не хотелось бы, что бы ты меня провожал, – голос уверенного Чацкого на последнем слове неуверенно дрогнул, что позволило его плутливому и наблюдательному другу зародить в голове массу предположений. — И куда же это, на ночь глядя, мое дитятко собралось? – Платон встал из-за своего стола и подошел к чужому. Облокотившись на него, он начал игриво, как самая говорливая сплетница школы, поглядывать на жертву своих будущих слухов (слухов только между ним и его женой, потому что по натуре Горич был бетонной могилой, а не жалкой крысой, но для нынешнего антуража он решил сыграть подобную роль). — Во-первых, я старше тебя на год, во-вторых, я вполне волен без чужого надзора ходить и ездить, куда мне вздумается, – малость насупившись, ответил на ироничный вопрос серьезным тоном Александр. Чего-чего, но быть сейчас допрашиваемым ему никак не хотелось. Горич не спрашивал, чего там хотелось Чацкому и просто продолжил свою забаву. — Сына, не хами матери, а то останешься без телефона! Я ведь волнуюсь за тебя, – драматично переигрывая, продолжал Платон, также мимолетно читая протокольные записи его напарника. — У меня с собой всегда есть пистолет Макарова, поэтому я последний человек, о котором стоит волноваться. И, Горич, хватит играть моноспектакль, не смешно, – еще один абзац был кончен, как и терпение старшего лейтенанта в очках. — Ну, ладно, душнила. Но ты все равно должен мне сказать, куда направляешься, если не как матери, то как другу и товарищу, – героически и с долей пафоса в голосе прогремел Горич. Это значило, что моноспектакль не окончен, но переквалифицирован в другой жанр. Чацкий закатил глаза. — Не скажу. Это засекреченные сведения, – уже усталым от расспросов голосом отвечал Александр. Платон Михайлович был самым наглядным примером любопытства и оптимизма, и если этому человеку захочется повеселиться или что-либо выведать, то он горы свернет, лишь бы только похохотать от души или узнать необходимую информацию. В данный момент обе эти черты своего сводного брата Чацкому казались самыми ужасными средствами пыток в мире. — А-а-а, засекреченные… – будто понимающе повторил Платон. После чего, помедлив пару секунд и помолчав (дабы расслабить жертву), резким движением руки схватил лицо своего напарника за подбородок и, направив его взгляд точно в свои глаза, проговорил, – ты хочешь поехать в ту церковь? — Н-нет. – «Блять» – пронеслось в голове у допрашиваемого спустя мгновение после его ответа на каверзный вопрос. «Попался» – торжествующе пробежала мысль в голове дознавателя. Рука отпустила лицо Чацкого, однако тот головы не опустил. — Ну, не умеешь ты врать, Сашенька, так и не ври – легче жить будет, – уже улыбаясь во все тридцать два, мурлыкал Горич. То, чего он хотел, он получил. – Зачем хоть тебе туда? Исповедоваться перед своим церковником будешь? – на слово «своим» был сделан особенный акцент. Ответа не последовало, потому что Чацкий понял, что своими словами играет лишь только против самого себя. – Молчишь? Ну, молчи партизан. Только дай-ка почитать, что ты там пишешь. – осторожным движением выхватил документные листы Платон, пробегаясь по ним глазами. Чацкий хотел было выдернуть их из чужих рук, но проворный мучитель отошел от чужого рабочего места на шаг и теперь Саше было невозможно дотянуться до него и своих бумаг: стол мешал, а вставать с насиженного места совсем не хотелось. Сдавшись, он просто начал смотреть на своего собеседника. – Ага-ага… «… непредумышленное убийство на почве шизофренического припадка…Осужденный, в приступе помутнения рассудка, решил будто убитая носила в себе ребенка от чужого человека, хотя на основе экспертизы было доказано, что пострадавшая не была в беременном положении… Под аффектом подсудимый нанес…» Ну, это не интересно. «…Московским судом №N назначено наказание в виде заключения подсудимого в психоневрологическом диспансере строго режима сроком на 10 лет…» Ну, написано хорошо, только ты запятую после «решил» забыл, – вновь подойдя и протянув протокол Чацкому, заключил Горич. Молча, тот забрал свои записи, доставил запятую и отложил свою работу в сторону. Александр встал со своего кресла и, демонстративно не обращая внимания на напарника, подошел к вешалке, где покоилась любимая вещь его гардероба. – Ну, ты что теперь на меня обижаешься? — Нет, с чего бы… – обиженным голосом сказал Саша. — Говоришь «нет», а ведешь себя, как Наташа, когда я хуйни ляпну. Ну, прости, что я такой дотошный кретин, я ведь правда из благих побуждений. Мне ведь спокойнее будет, если я буду знать где ты и с кем ты, я ведь ничего не имею против твоего общения с… Как его там… - крутясь вокруг Чацкого, извинялся (как умел) Горич. — Отец Григорий. Вы, Платон Михайлович, вроде и «из благих побуждений», – старший лейтенант пальцами показал кавычки и спародировал голос своего напарника, – действуете, но только вот методы Ваши допросные не очень благие и хорошие, поработайте над ними, – уже менее злобно проговорил Чацкий, теперь даже глядя в большие умоляющие о прощении глаза своего товарища. Под этим пристальным взглядом Саша сломался и улыбнулся. Платон, однако, удивительный человек, хоть и «каблук». – Ладно, мамаша, прощаю. Обещаю прислать тебе фото того, как я показываю тебе «Fuck», когда буду дома. Идет? – поправляя накинутое пальто, говорил русый служивый. — Идет. Поцелуешь в щечку маму на прощание? – снова своим задорным голосом отвечал Платон, помогая другу поправлять его верхнюю одежду. —Пошел ты, Горич, – ухмыляясь, мурлыкнул очкарик, забирая свой телефон и ключи от машины и дома со стола и протягивая кулак в сторону весельчака. — Сам пошел, Чацкий, – с идентичной улыбкой ответил бывший дознаватель, отбивая своей собранной в кулак пятерней чужую – это был их личный способ прощания еще в детстве, переросший в привычку и по сей день. Александр направился к выходу из кабинета, бросив все же напоследок теплый дружелюбный взгляд на своего друга и напарника. «Совет да любовь» – подумалось ляпнуть Горичу в спину товарищу, однако он все же сдержал свой рот в закрытом положении и лишь ухмыльнулся шальной своей фразе.***
Солнце, как неотъемлемый спутник нашей истории, уже заходило на свой заслуженный покой, медленно и равномерно отдавая свои полномочия небесного маяка в лапы Луны. Всё и вся также готовилось ко сну, от чего Чацкому казалось, будто одна только церковь, находившаяся перед ним, бодрствует каждое мгновение не зависимо от времени суток. В убегающих лучах светила особенно притягательно поблескивал купол этой святыни, Александр подивился тому, что не обращал на это доселе своего внимания. Его жизнь в целом поменяла свои краски в последнее время. Он все чаще стал замечать эту поразительную красоту всего живого и окружающего: гуляя по Москве, он заглядывался на каналы и плавающих в них уточек, он стал гулять по паркам близ своего дома, он, пробуждаясь, улыбался виду из окна, делая свое утро по истине добрым. Но для себя Чацкий так и не смог найти пейзажа краше, чем этот окраинный вид с этой удивительной церковью в роли главного акцентного объекта. В эту спокойную русскую среду, где просторы максимально простые, но в то же время по-своему обаятельные и завораживающие, хотелось возвращаться исключительно только ради фауны. Ну, по крайней мере, именно так Саша для себя объяснял, причину такого сильного тяготения в это немноголюдное место. (Наивный.) Постучав в массивную дверь и где-то на подкорке сознания надеясь на конкретную встречу с конкретным человеком, Александр стал ожидать живых звуков в помещении. Однако их не было минуту, потом пять, потом десять…. Разочарованно выдохнув и напоследок повторив свои действия незваного гостя, Чацкий уже было направился к своему автомобилю, как вдруг дверь все-таки отворили и в проеме засияло знакомое лицо. Знакомое, но не долгожданное. Это был тот служащий, что отвлек Пресвитера в роковой для дела день, когда была обнаружена важнейшая улика. Саша не сомневался, что это был тот человек: память на лица у него была отменная. — Извините, церковь уже закрыта. Приходите завтра с первыми лучами… – начал тот служитель, с тоном не то консьержа, не то автоответчика, которые «любят» сообщать о неподходящем времени ваших действий. —Простите, я из полиции и хотел увидеться с Отцом Григорием, он здесь? – будто не слыша слов встречающего, сказал старший лейтенант. Надежда умирает последней, а если же нет, то Чацкий готов сделать ей массаж сердца, как учили на курсах по обеспечению первой помощи, – настолько он жаждал этой встречи. — А, я Вас припоминаю… Входите, я сейчас его позову, – дверь с характерным низким по тону скрипом раскрылась, и Чацкий вошел в знакомое просторное помещение. Ничего с его последнего посещения не изменилось, однако ему казалось, что не понятно от чего трепещущее сердце сейчас выпорхнет из груди прямо в руки часто тут бывающего Бога. Но, к счастью, физиология (и клишированность этой метафоры) не позволила случится этому эмоциональному действу. Священнослужитель, закрыв дверь, ушел куда–то в глубь церкви и Чацкий, встав около какой-то иконы и одернув свое пальто, стал дожидаться собеседника. Время пролетело быстро, даже слишком. Из двери, в которую до этого вошел тот служащий, теперь вышло два человека. Заприметив знакомую фигуру в лице старшего лейтенанта, Пресвитер шепнул что-то своему подчиненному, после чего тот скрылся вновь в перипетиях святого места. Григорий нерасторопно подошел к фигуре в пальто. — Здравствуйте, Александр. Не ожидал Вас увидеть в столь поздний час, но очень рад нашей встрече, – протянув руку в знак гостеприимства и ярко ослепив своей улыбкой Чацкого, сказал Печорин. — Взаимно, Отец Григорий, взаимно… – ласково ответил на дружелюбность Саша. Они пожали друг другу руки; в голове сероглазый отметил, что рука Пресвитера очень теплая и мягкая. — Вы с какой-то целью или просто заглянули повидаться? – проговорил Григорий. — Скорей второе, нежели первое. Я просто был недалеко от сюда… – сказанное последним было наглой ложью, поскольку участок, напротив, находился, даже при полной освобожденности дорог, в полуторачасовой езде от этого пристанища Бога. – Да и я хотел в очередной раз поблагодарить Вас за помощь в деле, если бы не Вы, то мы бы его не раскрыли, – смущенная полуулыбка мелькнула на губах священнослужителя. — Не стоит, Александр. Это был мой гражданский долг, и я очень рад, что смог оказаться полезным, – не опуская уголков рта, любезничал Печорин. Чацкий мимолетно увидел в чужих глазах огонек томности, но позже в мыслях решил, что ему показалось. Между ними повисло молчание. Не неловкое, но и не неприятное. Просто неопределенное молчание, которое стало третьим собеседником, возникшим буквально из воздуха. Они оба смотрели на рядом с ними висевшую икону, думая о чем-то своем. Александр, которому обычно совать палец в рот решится разве что отчаянный, сейчас был тише некуда, мозг не мог придумать ни одной темы или вопроса, что могли бы стать уместными компаньонами беседы. Поэтому заместо него третьего-лишнего «прогнал» Григорий. — Почему конкретно Вы не веруете, Александр? – на лице вопрошаемого взыграла улыбка. Некая ирония ситуации вызвала у него подобную реакцию, но Чацкий не собирался отмалчиваться. — Знаете, Отец Григорий, будучи сиротой в России научишься верить только в свои силы и свою изворотливость. Я сразу же при рождении попал в детский дом и, по мере своего взросления, сталкивался со столь жуткими людьми, которым были чужды банальные гуманные правила общения и манеры поведения, что с трудом в юном разуме сходились мысли о том, что подобные индивиды созданы по облику Божьему. Обитая в кругу молодых воров, мошенников, извергов и прочих «удивительных» личностей, начинаешь отстраняться и полагаться только на самого себя. Хотя, будь ты даже тише рыбы в океане, они или «доброй души» воспитатели найдут способы сломать тебя. Думаю, не забери меня в мои двенадцать из этого учреждения семья Горичей, я бы, вероятнее всего, стал подобным маргинальным лицом нашего чудного социума, – Александр глубоко вздохнул и продолжил. – Но сейчас уже все гораздо лучше. Единственное, осталась глубокая недоверчивость к людям, переменное заикание, возникающее на почве сильных эмоций, и неспособность к нормальной адаптации в кругу людей. К сожалению, именно таких людей выпускают сиротские дома нашей необъятной Родины, – Чацкий замолчал, его лицо стало задумчиво–грустным. Прятать своих эмоций сейчас не хотелось, тем более перед Печориным. Почему «тем более», Саша сумел понять, только когда большая длань утешающе легла на его плечо. Он будто в миг увидел всё то, что скрывалось за ширмой собственного отрицания. Их взгляды встретились. — Я понимаю Ваши эмоции, даже больше, чем Вы, Александр, думаете… Когда-нибудь я также смогу рассказать Вам свою историю, но сейчас мне бы просто хотелось сказать, что Вы нашли надежного соратника и слушателя, что всегда рад Вашей компании и готов оказать Вам любую посильную помощь, – этот момент до того казался Чацкому интимным и чувственным, что его глаза невольно стали влажными. — С-спасибо Вам… Правда, – они все еще не переменили своего положения, продолжая упорно смотреть друг другу в глаза. Чацкий не был фаталистом, однако сейчас казалось, что весь этот вечер мог свестись только к этому мгновению понимания и единения. Конечности словно онемели и только в животе копошилось что-то неведомое и странное. Александр чувствовал подобное в университете, когда… Когда… Нет, уходить в лабиринты воспоминаний он не хотел. «Хочу быть только здесь и сейчас. В этой церкви, в этом зале, с этим человеком…» – пронеслась заключительная мысль в голове старшего лейтенанта, после чего фатальный вопрос слетел с уст сам собой. — Отец Григорий, а атеистам можно исповедоваться? – карие глаза напротив заинтересованно приоткрылись. — Конечно. Господь готов услышать искреннюю правду от любого человека вне зависимости от степени религиозности, – Александр не мог объяснить почему, но ему казалось, что черные омуты Пресвитера и его голос говорили совершенно о разных вещах, однако Саша понимал заложенный посыл обеих фраз. — Позвольте тогда покаяться, – Печорин ничего не сказал. Будто захваченный гипнозом ярко-голубых глаз, он не смел ни молвить, ни моргнуть. – Я влюблен в мужчину. Влюблен в Вас, – боясь какой-либо реакции, взбудораженный Чацкий одним шагом преодолел то маленькое расстояние, разделявшее их с Печориным, и коснулся своими губами чужих. Это был такой детский легкий поцелуй, что, отстранившись, создавалось впечатление нереальности оного физического признания. Своими спрятанными за линзами очков сапфирными глазами Александр взглянул на лицо Пресвитера. В его зеркалах души словно происходила противоречивая битва эмоций, где одержать победу в любой момент могла каждая из них. Так и случилось. Секунда и теплая ладонь мягко ложится на Александрову ланиту и также нежно приближает усеянное веснушками лицо к лицу Пресвитера. Вновь поцелуй, но уже более мокрый, страстный, горячий… Главенствующую роль занял Печорин, притянув уже обеими руками безвольный разгоряченный зрак старшего лейтенанта. Чацкий же сейчас (возможно, впервые) совершенно ни о чем не думал. Все его шумные мысли убежали в желудок или кишечник, оставив главный дом советов – мозг – кристально чистым и тихим. Словно назло, кислород в легких влюбленных закончился и им пришлось отстраниться. Они оба пытались отдышаться. — Отец Григ… – сам не зная, что хотел сказать, начал Саша, но его перебил низкий из-за отдышки тенор. — Григорий. Просто Григорий. Позволь сказать: твои глаза два лазурных океана, и каждый раз, видя в них свое отражение, я забываю, как дышать, – раскрасневшееся от температуры лицо Чацкого залилось еще и красным румянцем смущения. Комплименты в его адрес были и так редкостью, а таких прозаичных он и вовсе никогда не слышал. Григорий, вновь приблизившись к чужим устам и заглядывая прямиком в душу, проговорил тихим шепотом лишь одно слово: «Позволь…». Ответив кроткое: «Позволяю», – Чацкий вновь приоткрыл свои уста, дабы повторить и вновь прочувствовать на практике значение и смысл загадочного слова «Любовь».
