(in)humans

      Ему страшно.       За окном начинает расползаться мутный осенний рассвет, новости по-прежнему жуют одну и ту же жвачку — город свихивается. Хэнк, рассеянно вертя на пальце рулетку поводка, вновь глядит на сюжет со штурма «Иерихона», всматриваясь в кадры пристально и бессмысленно — знакомая униформа не мелькает ни среди свалки тел, ни в рядах сдавшихся. Должен был выбраться, ушёл со своими, на кой ему куча передовой начинки, если не разбираться с такими заварухами? Ясен хрен, выбрался — но сколько он себе ни талдычит жизнерадостную чушь, как попугай, всё равно продолжает преданно смотреть осточертевшие уже новости. Тоже свихивается — вслед за городом.       Вот дерьмо.       Хэнк с первой секунды уяснил, что андроид окажется той ещё занозой в заднице.       С момента, как тот начинает таскаться за ним хвостом и зудеть про расследования, график и «продуктивное», мать его, взаимодействие. Скопище сраных добродетелей в пластиковой черепушке…сам Хэнк давно все свои запасы похерил, а терпения ещё на небесах положить забыли — пару раз навязанный напарничек вызверил его, доигрался, но когда взбешённый Андерсон вздёргивает того к стене за ворот отутюженной курточки, доходяга, покорно вися, глядит без малейшего страха.       Какой, мать его, страх у андроида — одёргивает он себя впоследствии, злясь на хренов прогресс, который пластиковым куклам даже веснушки на нос налепил. У занозы страх отсутствует как таковой, поэтому тот продолжает тенью шляться за Андерсоном, порой, правда, прикидываясь глухим тостером и намертво игнорируя приказы. Ладно бы так, а то ещё чередует всё это с умильным взглядом и попытками вывалить на Хэнка всю дешёвую психологическую банальщину — ради «интересов расследования», ясен хрен. И глаза, как у Сумо, когда тот видит торчащую из бургера котлету — аж передёргивает. Пожалуй, если бы не эта непробиваемая жажда почесать язык, лишь бы поставить себе в электронной башке галочку в графе «отношения с напарником», Коннор его бы даже не так бесил — ну, шарахается кто-то за спиной на месте выезда, так и хрен с ним. Там андроид преображается: затыкается, деловито шныряя по сторонам, чего-то там анализирует, изучает вещдоки — Хэнка едва не выворачивает халявной выпивкой, когда он видит, как пластиковый маньяк с задумчивым видом смакует засохшую кровь. Он бы точно высказал Фаулеру пару ласковых на тему мелкой отвратной мести, только Коннор, не успев толком нализаться, берёт и притаскивает ему девианта на блюдечке. А потом ещё и раскалывает того — чётко, умело, цинично — впору диву даться, как вся его психологическая туфта, не работавшая на самом Хэнке, полоску за полоской счищает кожуру с ушедшего в себя девианта. Может, солидарность у них срабатывает — особая, машинная, чёрт её знает…       Вот смотреть иначе на Коннора Хэнк начинает тогда, когда тот вступается за подозреваемого. Настойчиво так, даже в голосе нотки командные прорезаются — Рид ожидаемо теряет берега и лезет за табельным. Уж чего-чего, а вытаскивать занозы из-под шкуры Гэвина Хэнк не собирается — тому давно пора было напихать полный зад колючек, и он даже прощает «Киберлайф» полтора дня выноса собственного мозга. Потом, конечно, забирает свои слова назад — выносить мозги Коннор умеет профессионально.       Как потом Хэнк запоздало сообразит, этот процесс работает в обе стороны. Когда он рявкает на Коннора, вцепившегося пальцами в рабицу и совершенно на первый взгляд невменяемого, Хэнк не думает о расследовании — он знает, что этого придурка размажет по стеклу первой же машины. А ещё в груди глухо колет, тикает, как часовая бомба, так и не унявшейся болью, и, смешно сказать, он выдыхает с облегчением, когда ещё более отбитая на голову, чем Коннор, девиантка каким-то, мать его, чудом добегает до конца хайвэя, где её дожидается девочка. Коннор смотрит им вслед тяжело и напряжённо, висок пульсирует ядовито-жёлтым, и Хэнка передёргивает — но почему-то он решает промолчать.       Когда Коннор несётся за пацаном-девиантом по крышам, как внебрачный сын грёбаного Джеки Чана, Хэнк даже берёт свои слова про доходягу назад, отдуваясь и штурмуя бесконечную, мать её, пожарную лестницу. Он, правда, не учитывает, что бешеному любителю летающих крыс их дерьмо все шестерёнки в голове разъело: загнанный в угол парень попросту отпихивает его к краю крыши, наплевав на пистолет — для красоты он, что ли, его доставал? Тут бы испугаться, представив, как фарш будут соскребать в гроб с асфальта, но Коннор не даёт — намертво хватает за руку, тянет на себя, и Хэнк смачно вдыхает бетонную крошку с песком, крепко выругавшись пару раз для верности.       Коннор, замерев в стойке, как гончая, рассеянно изучает крыши, будто прикидывая, куда исчез девиант. Диод вновь жжётся кислотой нестабильности, и Хэнк, отдышавшись, несёт какую-то успокаивающую чепуху — мол, знаем, найдём, чувствуя всей душой, насколько неуклюже врёт. Где там искать, может, пацана его сраные голуби на крыльях любви унесли в Канаду, кому нужен ничего по сути не сделавший девиант? Ну, покушение на сотрудника полиции, разве что. Андроид переводит взгляд на него и глядит…слишком проницательно, слишком…оценивающе, будто сквозь напичканные командами мозги мелькает что-то умное и живое. Ну ещё бы — два кейса с девиантами провалены, оба по твоей милости, лейтенант, давай, заливай дальше… И всё-таки с этого дня даже беситься на Коннора трудновато. Как-то совсем по-мудацки злиться на того, кто спас твою завалящую жизнь в ущерб заданию…       Когда тот притаскивается посреди ночи, даже надраться по-человечески не позволив, и окатывает Хэнка ледяной водой в его собственной ванной, можно быть спокойным — злиться получается прекрасно. Вот только проклятый андроид натурально берёт его на слабо — а как ещё назвать то, чем он занимается, состроив скорбную рожу и вдохновенно заливая про совершенно не интересное убийство? Скажи кто тогда Хэнку, что ему с глубочайшего похмелья придётся просадить недельную зарплату на искусственных проституток, покорно бегая за Коннором, облапавшим всех девочек и мужиков секс-клуба, у виска бы покрутил. Но бегает — и даже, мать его, не задаёт вопросов, чувствуя, как в крови разгорается хлеще алкоголя азарт. Андроид наматывает нитки чужих воспоминаний в толстый клубок, неумолимо идёт по следу — и утыкается в серую дверь склада. Там уже очухивается Хэнк, задвигая гения сыска за спину — хрен их знает, этих бешеных баб.       Что происходит дальше, Хэнк предпочитает не вспоминать. Как Коннор находит нужную ему девиантку среди неодетых тел, которыми кишит склад — загадка. Вот только девианток две, одна яростнее другой, и получается какая-то нелепая свалка: чёрт возьми, ему доводилось обезоруживать женщин, ну, утихомиривать там, но чтоб чуть ли не в лицо тыкали полуголой грудью и каблучищами — увольте. Хэнк запоздало соображает, пытаясь ухватить насевшую девиантку за загорелые руки, которыми та отчаянно старается то ли выбить пистолет, то ли располосовать ему лицо, что Коннор и его дама пропали из вида. Зря соображает — девчонка отпихивает его с такой силой, что Хэнк, пропахав затылком весь складской мусор, валится куда-то в пыль. Хорошо приложила, паршивка — он выскакивает на задний двор, морщась от боли в затылке, а толку — при попытке разнять девианток под рёбра прилетает сразу с двух колен, и это уже перебор.       За ними бросается Коннор — голова плывёт, эту мешанину из ног, рук и прочих частей тел пластающихся по Коннору обезумевших баб просто не получается нормально воспринимать. Пригрозить бы дурёхам — да только руки пусты, Хэнк вертит ушибленной головой, матерясь сквозь зубы — не видно, пистолет выбит и болтается где-то в центре свары. Охрененно. Коннор успевает выдернуть одну, нависая, пытаясь обезвредить, но вторая рвётся ей на помощь, не помня себя, кинувшись на него со спины, разворачивая, отвлекая. Хэнк жмурится неверяще, моргает ещё раз — ну да, у него пистолет, нашёл, чёрт возьми, и на миг ему становится так тоскливо за этих отчаявшихся девчонок…       Коннор вдруг ловит приступ склероза и получает каблуком в подбородок. Пистолет красивой дугой летит в грязь. Никаких выстрелов.       Хэнк переводит дух.       А потом слушает историю про очередное людское скотство и почему-то верит — многолетний опыт не даст соврать, девчонка не врёт. В какое же дерьмо скатился этот грёбаный мир, если то, как люди стали себя вести, натурально ломает, плавит мозги послушным машинам? И насколько ломает — провалиться ему на том же самом месте, если то, как девиантки друг на друга смотрят, боясь и на миг разжать пальцы, извращено, подтасовано, выписано сраными ноликами и единичками. Так смотрят, когда любят, боятся потерять, и если они способны такое испытывать…каким надо быть уродом, чтобы просто пытаться загнать их снова под плинтус?       Всю обратную дорогу Хэнк думает о девиантах. О сбежавшей домработнице, которую хозяин, обрюзглый мужик, не мывшийся, по виду, с месяц, вдохновенно поливает дерьмом, брызжа слюной перед журналистами. Сразу видно клиента: трясущиеся руки, гнев, готовый сорваться на всех и вся, мешки под глазами и воспалённые сосуды в белках. Торчок, яснее ясного, вспоминает Хэнк, заливая пивом разъедающую нутро холодную ярость — у кого после такого повернётся язык упрекнуть машину, оказавшуюся более чуткой, чем все сраные социальные службы? Или двух кибердевочек, насмотревшихся в своих бархатных клетках такой мерзости, от которой всю жизнь не отмыться? О, ясен хрен, служба, долг, обязательства, вся херня — но сумел бы он посмотреть в глаза бедняге, которую пустят в утиль лишь за то, что она спасла, спасла, мать вашу, ребёнка?!       Он не может дать себе внятный ответ, не может и раздражается всё сильнее. От того, что рядом Коннор, вслух переживающий про расследование и лезущий куда не просят — вдвойне. Андроид подтверждает, что девиантов объединяет пережитый шок, сильная травма, но потом просто берёт и нагло отрицает всё то, что Хэнк успел надумать. Им нечем чувствовать, говорит Коннор с нажимом на каждом слове, у машин отсутствуют эмоции. Не прописаны, мол, в программе. И от того, что этот засранец сейчас вдохновенно, глядя в глаза, врёт даже не ему — самому себе, у Хэнка срывает предохранители явно сильнее, чем могло бы от несчастной бутылки пива.       Наверное, только этим можно объяснить то, что Коннору в лоб упирается дуло пистолета. Идиотский способ, но почему-то он кажется эффективным. Чтобы Коннор вздёрнул брови, нахмурился, замигал диодом, сделал, чёрт возьми, хоть что-то из того, что проскальзывало, выныривало за эти дни из бесконечной жвачки приказов и хватки кода. Ты ведь не должен был меня спасать; ты ведь мог выстрелить, но дал девчонкам уйти, чёртов упрямый баран — хочется проорать Хэнку в бесстрастное, тронутое лишь вежливым недоумением лицо. Он сам не знает, что намерен вытрясти из парня, но уж точно не слушать сухую херню про задания, назначения и тому подобное — может, лучше бы убедиться, что сам навязал роботу слишком много лишнего. А Коннор, мать его, безукоризненен, как опытный сапёр — отвечает медленно и мягко, осторожно подбирая слова, козыряя всем богатством арсенала психологического барахла. Вот только последний вопрос всё-таки застаёт его врасплох — зрачки дрожат, взгляд на мгновение теряет фокусировку, а голос — ровный тон. И нет, Хэнку всё это не пиво рисует, только тянет сильнее надраться — почему-то мысль, что ни черта это не меняет, что святая, непогрешимая миссия в его рациональной башке никуда не делась, разливается в голове горькой желчью.       Он и сам не знает, чего в итоге хотел добиться.       Однако его пьяные психологические опыты — ничто в сравнении с тем, что вытворяет Камски. Хэнк только что в голос не матерится, понимая, что логичная на поверхности идея обратиться к создателю андроидов, чтоб вытянуть тухнущее дело, в реальности оборачивается каким-то изощрённым садизмом. Девочка стоит на коленях и смотрит огромными синими глазищами в дуло пистолета без малейшего страха, только вот держит его не Хэнк. Его держит Коннор, замерший, обвитый в голос своего двинутого создателя, как в паутину, и тот елейным полушёпотом убеждает его вышибить девчонке мозги. И Коннор слушает, слушает, уходя с головой в эту вкрадчивую дурь — чтоб оно всё, Хэнк еле сдерживается, тряхнуть бы, увести, знал бы, что так будет, хер бы приехали; но пистолет заряжен, он ведь, чёрт бы всё побрал, заряжен, поди угадай, куда пальнёт, остаётся только пробовать достучаться. Парня клинит, он видит ясно — диод на виске мерцает бешеным светофором, и Камски наблюдает за этими метаниями с какой-то азартной заинтересованностью, маяча перед носом самой сладкой морковкой — знанием. И в голове Хэнка раз за разом гремит выстрел, пока секунды тянутся, как надоевшая жвачка — одна из вероятностей жжёт грудь тоскливым, царапающим разочарованием…       Когда Коннор, втянув не нужный ему к чертям воздух сквозь зубы, решительно суёт пистолет обратно в руки Камски, Хэнку кажется, что облегчение проламывает изнутри все рёбра. Облегчение, гордость и страх — диод на мгновение полыхает красным ожогом. Камски, сраный маньяк, только подтверждает то, что на уме у самого Хэнка — вот только он не разочарован, он пожирает Коннора самым что ни на есть восхищённым взглядом и заливает ещё вдохновеннее, чем до этого… Хэнк чувствует, что ещё пара фраз этого разъедающего мозги голоса — и закоротит уже его. С них хватит этих садо/мазо качелей. Он поспешно уводит Коннора, пока хренов гений не наложил на беднягу свои загребущие лапы, и, откровенно говоря, плевал, что выглядит это не особо-то вежливо по отношению к миллионеру, почётному гражданину и хер ещё знает кому.       И вот с этого самого момента ему действительно страшно. Потому что теперь неудача — не просто вынос мозга от Фаулера, не лишение премии и прочая херня. Неудача — это деактивация, разбор, простое и циничное убийство парня, только-только открывшего в себе человечность, еле надкусившего жизнь, и от подобного исхода мутит так, как давно уже не мутило от самых лютых запоев. Чёрт возьми, Хэнк доходит до того, что прямо в участке, прямо в офисе с кучей камер чуть ли не прямым текстом талдычит Коннору: уходи. Уходи к своим. Стороны можно менять, Коннор, чёрт бы тебя побрал! Да он лично с рук на руки готов вручить его этому их Маркусу, лишь бы не слышать в голосе этой сраной смиренной безысходности. Поэтому, когда тот просит помочь, сбросив транс отчаяния, загоревшись новой идеей, Хэнк встаёт и идёт к Перкинсу, разминая по пути костяшки.       Ему, по правде говоря, давно хотелось так сделать.       Этот страх не даёт покоя, сидит где-то за грудиной такой же надоедливой, как сам Коннор, занозой. Хорошо даже, что день проходит сумбурно, достойно того дурдома, что творится вокруг — Джеффри только мельком успевает сделать страшные глаза и трагическим шёпотом выдать: Перкинс знает, что последний доступ к архиву авторизован с его, Хэнка, ключом. Ещё бы он знал, как самому Хэнку на это плевать — да вот только фброшный хер слишком занят и свой свёрнутый нос в участок не кажет. Девиантов отрабатывает. И из-за девиантов их тоже посылают в патрули для обхода, но тут уж Хэнк беззастенчиво пользуется авторитетом — в дома заходит для галочки и Крису долго торчать не даёт. Тот и сам не горит восторгом — лучше уж слушать вопли Фаулера, чем заниматься таким паскудством. Если бы Крис только знал, что на пятьдесят обойдённых впустую домов ему железно известен один с сюрпризом… Но Крис не знает. Загвоздка в том, мрачно думает Хэнк, чтоб не узнал никто.       Коннору лучше бы поскорее вылезти со своего дна.