Нарцисс-Нарцисс

Квартирка, которую снимает рыжий, оказывается весьма просторной однушкой недалеко от центра. Большая комната, в которой всë необходимое: книжный шкаф, шкаф для вещей, кровать, кресло, стул на колëсиках и стол, как рабочее место. Деревянный пол, никаких ковров или картин, ни одной фотографии. Лишь книжные полки разбавляют максимальный минимализм убранства. Фил хмыкает, пока разувается, сразу подмечает широкий подоконник рядом с выходом на балкон и уже было намеревается идти туда, как его одëргивают за рукав куртки:  — Черных, разденься. Прошу, побудь человеком и вымой руки. Я пока на кухню схожу, подготовлю закуски. Блондин подчиняется, отдавая пакет с алкоголем в чужие тонкие руки, стягивает с себя дутую куртень, находя ей место на пустующих крючках вешалки. Ванную находит интуитивно, умиляясь ракушкам на звëздном кафеле. Пока моет руки, невольно вглядывается в отражение — не может не улыбнуться. Серые, как у одержимого, круги под глазами, перебитые, пообкусанные сухие губы, встрëпанная шевелюра. Крысавчик, собственной персоной. Разве что хаер не горит и не дымится. От мыслей едва хихикает, закрывает кран и стряхивает излишнюю влагу в раковину. Заглянув на кухню, Фил ожидал увидеть что угодно, кроме нелепо стоящего на коленях на столешнице Илью, что пытается дотянуться до больших мисок, расположившихся прямо на посудных шкафчиках. Фил прыскает, чуть не задохнувшись от этого вида, ржет, как чëртов конь, вспугивая тем самым рыжего: тот цепляет пальцами миски, заваливается назад и с ужасом в глазах осознаëт, что падает вниз, прямиком на острый угол высокого деревянного стола. Ещë не успев смириться с новым ворохом травм, возможной инвалидностью и даже похоронами, Муромов плотно смыкает веки, жалея, что завещание написать не успел, однако гулко ударяется о чужой твëрдый подбородок затылком — его подхватывают под грудь, спасая от падения. Фил до сих пор рвано гогочет, пусть и прикусил неудачно язык. Да и, чего таить, перепугался, когда понял, что Илья, под грохот акриловой посуды, падает подбитой кряквой. Фил ловит ртом воздух, грудная клетка ходит ходуном — Муромов ощущает подбитым затылком и шеей все вибрации низкого голоса, и эти ощущения разносят по его конечностям мурашки. Рыжий сглатывает слегка судорожно, открывает глаза, спешно ставя ноги на пол, отрывает от своих рëбер большие горячие ладони оппонента, показательно оттряхивается и фыркает: — Черных, ты специально? Фиг-ли ржëшь так громко? Напугал. — Ах-хах-а~, прости-прости… Просто, ты такой смешной был. Не думал, что ты действительно такой мелкий. Позвал бы меня — меньше б проблем было. — Ещë чего. И не мелкий я. Это ты просто амбал. Рыжий насупливается смешно, пока Фил ловит тычок лезвием под грудь. Ему всегда казалось, что он чересчур крупный для своего вторичного пола. Намеренно или нет, но Муромов попал прямиком в гниющую рану. Фил встряхнул волосами. — Ага, конечно. Малыш. — Бесишь. Препираясь и чирикая ни-о-чëм, Фил в два часа ночи учит Илью правильно делать ром-колу, сыплет остротами, обсуждая с внезапным собутыльником одногруппников, смеëтся в голос от действительно смешных шуток и потихоньку доводит себя до состояния полной эйфории. Когда на электронных часах, стоящих на рабочем столе Муромова, высвечивается «03:34», рыжий внезапно произносит: — Меня бесит, что все альфы… Такие. Дохуя мнят, или типо того. Илья раскрыл на распашку дверь на балкон, а сам сидит на том самом широком подоконнике: в одной его руке сигарета, в другой — желтая кружка с ром-колой. Он разрумянился, медово-еловые глаза его уже заволочены лëгкой дымкой. Фил подмечает, что для рыжего настал «тот самый момент, когда говорить хочется честно». Сам же блондин не настолько пьян, чтобы выговориться, поэтому, хмыкнув в ответ на изречение рыжего, продолжает слушать его едва связный говор: — Такие мерзкие, жуть. Понимаю, что гормоны и прочее, но, блин, член в штанах держать не так уж и сложно. Омеги же как-то справляются. Так какого хера у этих так жмëт… — Нуу, не стоит всех грести в одну кучу. Есть и весьма благопристойные экземпляры. Фил знает, как минимум, одного. Вик чудесен в отношении своей милой омежки Вали, такого чуткого партнëра попробуй ещë отыскать. А Черных опять спьяну начинает нести высокопарную чушь. Рыжий же снова фыркает, в который раз за вечер: — Сам знаю. Но этих… «Каноничных», — рыж кривится, пытаясь показать занятыми руками кавычки, — слишком дохуя. Хоть сегодняшний вечер возьми. Эти обмудки готовы унижать тех, кто слегка непохож на них. И похуй, что в одном дворе росли — взрослые люди, вроде бы, должны были вырасти из возраста задирательства, так нет же… Уж простите, что я не такой крупный, как мой папаша. Бесят.  — Твой папаша омега? — Нет, с чего ты взял? Он как раз альфа. Большой, широкоплечий, бородатый. Медведь, блин. Не зря Михаилом назвали… Рыжик всë щебечет что-то невнятное, а Фил невольно задумывается о своëм. К Илье столь часто пристают, поразительно. Хотя, ничего такого уж поразительного здесь нет — Илья миловидный, его действительно можно назвать красивым. И, ладно, Фил признаëтся хотя бы себе, — будь он альфой, явно бы запал на эту рыжую стерву. Да и похуй, на самом деле, — он вполне может запасть на рыжего, являясь омегой. Будь хоть чуточку смелее — начал бы подкатывать. Ему всегда нравились характерные. Но Фил, так уж сложилось, трусоват. Да и реакция на такие подкаты, зная вспыльчивость рыжего и неприязнь к приставаниям в его сторону, вероятно, будет не самой лучшей. Фил вливает в себя полбутыли чистого рома, пока рыж на фоне возмущëнно описывает, насколько сильно его заебали альфы. Фил тоже хочет выговориться. Рассказать, что сам — тоже омега. Что абсолютно не понимает рыжего, потому что к нему самому вообще за всю его жизнь ни разу подобного внимания не проявляли, не приставали. Что пиздец, как хочет найти себе пару, потому что одному быть уже тупо невыносимо. Фил пьяно смотрит на полупрофиль собеседника, в очередной раз облизывая глазами чудесные веснушки, острый подбородок и красные губы. Смотрит на худые плечи и тонкие руки. Его бесит это. Бесит настолько, что он хрипло и громко взрывается:  — Знаешь, я завидую тебе. Выходит поразительно уверенно, однако запал тухнет резко, почти моментально. Рыжий, прерванный, разрумянившийся в край, поднимает глаза на Фила недоумëнно, явно не догоняя смысл слов. Черных же, пока смелость не кончилась совсем, лепечет сорванно, быстро и путанно, постоянно облизывая сухие губы: — Завидую, типо, внешности. Ну, не только ей. Но всë же. Ты такой… Худенький, хрупкий, смазливый. По твоим рассказам, к тебе подходят с приглашением познакомиться едва ли каждый де… Но его таки перебивают, немного зло: — Ты сейчас издеваешься? Рыж злой и пьяный. Смотрит явно недоверчиво, приподнимает нижнюю губу в выражении обиды. Фил даже теряется на миг, но тут же уводит глаза, впиваясь ими в оконную раму, и начинает сбивчиво уверять: — Что? Н-нет, я сейчас правду говорю. Если честно, я впервые решился сказать кому-то нечто подобное. Мне нравится, с каким наплевательством ты относишься к словам, что в тебя бросают, завидую тому, насколько ты задиристый, когда даëшь отпор альфам. Завидую, что не стремаешься показать истинного себя…  — Фи-ил, ты в курсе, что сейчас себя описываешь? Блондин замирает. Моргает часто-часто, хмурит брови, наконец отводя взгляд от оконной рамы. Рыжий смотрит расфокусированно, но прямо, на лице каллиграфией вычертано неверие: слегка недменно приподнятые брови, чуть прищуренные елово-медовые и полуулыбка на красных губах. — В каком смысле?.. — Ну. В прямом, я думаю. Смотри, как ты там говорил? Плевать на обзывательства, даëшь отпор альфачам, показываешь свою натуру? Ну, ты и есть ты, при чëм тут я? Я мелкий, тощий. Если по-чесноку, слегка ëбнутый, сам признаю. Характер у меня мерзость, друзей нет, поэтому пью тут с тобой. Охуеть, да? Я настолько слабый, что меня даже омеги за альфу не считают, чего уж там говорить о собратьях. Фил ловит последнюю фразу и внутри него всë немного обрывается. Он не знает, что думать, что делать, что говорить. Его губы приоткрываются в беззвучном «О!», что практически сразу подмечает зоркий глаз старосты: — И чего замолчал? Мм? Рыж, пьянющий, наклоняется резко и близко, невольно опираясь грудью о чужие колени. Смотрит пытливо, пока до его тормозного мозга что-то доходит, как вдруг его лицо ярко и выразительно перекашивает:  — Только не говори мне, что и ты подумал, что я омега? — Эмм, я даже… Я не… Я… — Бе-ме, сука, опять. И что мне делать? Вот скажи мне, какого хуя я такой везучий? Блять, ты по-любому ведь подумал, что сможешь споить меня и залезть ко мне в трусы. Что ж я такой лакомый для вас, ебучие спермобаки… Рыжий резво ругает всë, на чëм свет держится, размахивая полупустой желтой кружкой, соскакивает с подоконника и грозно топает, шатаясь, куда-то в сторону кухни. Фил же, подогнанный внезапной вспышкой адреналина, приличным количеством алкоголя и чужой откровенностью, выпаливает громко и твëрдо: - Я омега, — а потом, стушевавшись, заметив, как рыжий обернулся, повторяет тише, едва теряясь, — я о-омега. Тишина их друг, да? Рыжий в тишине подходит к Филу, заглядывает в голубые глаза, подëрнутые туманной поволокой. Вглядывается, высматривает что-то. Одними губами произносит: «Не верю», наклоняясь ниже и стукаясь своим горячим лбом о чужой. Так и замирают оба. Фил не может понять, что значит его это «не верю», у него душа только что обмерла. Он, блять, впервые открыто признал свою сущность перед другим человеком, а тот ему, блять, не верит. Черных отходит от небольшого шока быстро, трепет, что застыл в нëм ранее, резво сменяется подтапливающей шлюзы яростью: он грубо хватает острые плечи и, с размаху, бьëт лбом в лоб напротив. От боли перед глазами пляшут белые фейерверки, оба стонут, как подстреленные. Рыжий возмущëнно шипит: — Ты ëбнутый? Какого хрена?  — Не веришь? Блять, ты не веришь! Спасибо, сука, очень приятно! Блондин откровенно психует, злостно потирая ушибленный участок кожи. Рыж же виснет на секунду, дублируя недавнее выражение на лице Черных с присловутым «О!». — То есть… Ты, типо, не шутил? Ты омега? Черных, серьëзно? Подожди, это же… — Да заткнись уже- Черных сегодня борзый — злобно горящее лицо поворачивает, подшагивает быстро, громко топая, снова дëргает распахнутый ворот чужой домашней рубахи, притягивая к себе обомлевшего рыжего во второй раз. Однако вместо повторного удара лбом о лоб — целует. Потому что да, уже настолько пьян, что не хочет держать себя в руках. Он не умеет целоваться, если честно. Он ни с кем ещë не встречался, не держался за руку, не обнимал, говоря «люблю». Ничего подобного ему и не светит — так он считал, загнав себя себе же под ноготь. А сейчас, если градус дерзости не упадёт, есть шанс хотя бы лишиться девственности. Может, тогда и смелость ходить по особым клубам появится. Рыжий в его нетвëрдой хватке не вырывается, его елово-медовые всë ещë распахнуты широко, а дышит он тихо, почти через раз. Фил неуверенно проводит языком по чужим губам — короткий вдох и прыжок с обрыва. Илья закрывает глаза и медленно отвечает на поцелуй, отчего у блондина мурашки расходятся электрическими волнами по спине. Он жмурится, тычется лицом в лицо Рыжика, его пальцы, ледяные-ледяные, разжимаются постепенно, отпуская помятую светлую ткань. Фил дышит судорожно, жарко, шумно — ему страшно. Чертовски, чертовски страшно. Он не хочет открывать глаза, ибо знает, что как только это сделает — вся его смелость мигом испарится. Он отстраняется, отпуская чужие губы, пропитанные вкусом газировки и дорогого рома. Он отступает на несколько мелких шагов назад и пытается успокоиться — его сердце стучит, как после американских горок, в ушах гудит безудержно, голова кругом идёт. Стоять с закрытыми глазами тяжело — от алкоголя кажется, будто под ногами пол уплывает и вся комната вертится, как волчок. Фил дышит, дышит, дышит. Фил уговаривает себя дышать.  — Так и… Ты серьёзно? Голос Ильи сипловат. Черных на его реплику разлепляет сухие горячие веки и уже хочет ещё разок боднуть его, для профилактики, но натыкается на его елово-медовые глаза и не видит в них издёвки. Закусывает губу, сминает ледяными-ледяными пальцами край толстовки, подтупливает взгляд.  — Типо того. Фил рассматривает очень интересный узор на паркете, всеми силами пытаясь удержать рвущуюся наружу истерику. Пить с почти незнакомцем и выдать ему секрет всей своей жизни за просто так? Засосать одногрупника-старосту, отличающегося своим незатыкаемым ртом? Мда. Алкоголь действительно страшная штука. Не день, а пиздец.