Он всегда мог развернуться и уйти

      Первое, что встречает при пробуждении - это стойкий запах разложения и серы. Уши не дают никакой информации, их будто залили бетоном, глаза же открыть так сразу не выходит, что-то заметно мешает. Губы намертво склеены, во рту будто разверзлась песчаная буря. Малейшая попытка пошевелить рукой болью отзывается во всем теле, особенно в голове. Ноги вообще не чувствуются, их будто никогда и не было. А должны быть?       Перебарывая себя и боль, когтями рвущую все тело, лежащий кончиками пальцев правой руки касается лица. Рука чувствуется странно, абсолютно ватной и чужеродной, хотя кончики пальцев пытаются давать информацию, пусть и ощущаются как в воде. Там же, где должны быть глаза что-то странное, похожее на засохшую корку чего-то. Попытавшись надавить, рука с заметным усилием пробивает эту корку, больно тыкаясь в глаз. На этом силы покидают, сознание вновь ускользает.       Он вновь приходит в себя, и вновь единственным напоминанием, что он жив, является боль - тупая, постоянно давящая, ломающая. В этот раз он действует, как ему кажется, уже более уверенно, пытаясь очистить глаза, но сознание вновь против воли отключается, погружая его в спасительную тьму.       За сколько попыток, между постоянными отключками, ему все-таки удается полностью отчистить глаза, он не знает. Сколько на это уходит времени - тоже, но он уверен, что прошла уже целая вечность с тех пор, как он впервые пришел в себя. С трудом все-таки разлепив веки, первое, что встречает его – пелена тумана, застилавшая небо. Небо?       После этого он вновь отключился.       Без сознания сложно судить о течении времени вокруг. С равным успехом может пройти как несколько минут, так и часов. Может даже дней. Сознание, спасающее себя от боли, может надолго покидать хозяина, в надежде, что все нормализируется.       Когда в этот раз он пришел в себя, показалось, что прошла еще одна вечность. Рефлекторно открыв глаза, его встретила все та же картина – пелена непроглядного тумана. Попытки пошевелить зрачками ни к чему не привели - картинка даже не подумала измениться, а боль с новой силой накатила на многострадальное тело. Глаза, наверное, должны работать не так.       Попытка вернуть контроль над левой рукой увенчалась грандиозным провалом – его вновь вырубило, не дав даже прочувствовать всю боль, что накатила сразу после. Когда же сознание все-таки соизволило вернуться, действовать пришлось осторожней. Что именно у него там с одной из конечностей неизвестно, ровно как и еще с двумя. Ноги вроде как и были, но все еще не чувствовались и не реагировали на команды хозяина. Это удручало. В итоге у него одна боле-менее рабочая конечность, что явно меньше, чем должно быть.       А еще непонятно что с глазами, что за все время так и не пришли в норму. Похоже, все его старания по возвращению себе одного из чувств не дали ровным счетом ничего.       А еще непонятно что с головой, ибо воспоминаний больше не стало. Абсолютный вакуум, пустота. И это пугает.        А еще больно. Просто больно, и мысли вихрем кружатся вокруг этого единственного слова. Больно. Желание просто вырубиться в очередной раз и больше не приходить в себя, с каждой минутой становилось все сильнее и сильнее, но что-то постоянно удерживало от последнего шага во тьму.       Собрав все, что осталось от тела и сознания, он, опираясь о правую руку, попытался встать. Боль, что следовала сразу после, норовила вновь отключить изнеможённое тело, в этот раз может даже окончательно, но он не отступит. Он не отступал тогда, чем бы это тогда не было, не отступит и сейчас. Он почему-то уверен, что у него есть своя цель, что он кому-то нужен, пусть и неизвестно кому. Но он вспомнит. Обязательно вспомнит, чего бы это ни стоило.       На землю, в окружении скелетов неизвестных существ падает тело, поднимая столпы багрово-красной пыли.       Но у него есть цель.

***

      Осознать себя не в лежащем положении было странно. Очередное пробуждение, очередная порция боли, но тем не мене небольшая победа - он сидит.        Попытки сфокусировать взгляд не дают ровным счетом ничего, туман все так же не желает рассеиваться. Сидящий, скрипя зубами, попытался встряхнуть головой, и если бы не пересохшее горло и склеенные губы, то он бы обязательно закричал. Больно. Просто больно. А главное бесполезно - туман продолжает застилать обзор, кажется, становясь еще гуще. Сказать что это плохо – ничего не сказать.       Осторожно коснувшись левой руки, сознание вновь попыталось ускользнуть, но он не позволил это сделать. Нельзя. Просто нельзя. Если он сейчас отключится, то вероятнее всего упадет и больше не встанет. Не ради этого он уже пережил столько.       Он осторожно исследует собственную руку, пальцы натыкаются на что-то странное и твердое, и осознание неприятно ударяет по голове. И так было понятно, что с левой рукой не все так хорошо, но нащупать острый обломок торчащей кости было неприятно. Значит, на помощь одной из рук можно даже не рассчитывать, открытый перелом вряд ли сам по себе срастется. А еще стало понятно, что шевелить этой рукой не стоит. Малейшие касания и так отзывались огнем в переломанной конечности.       А еще именно сейчас проснулась жажда. До этого не сильно напоминавшее о себе явное обезвоживание, наконец проснулось, похоже посчитав, что хозяин достаточно здоров, чтобы озаботиться о количестве воды в организме в первую очередь. Будто других проблем было мало.       Пытаясь игнорировать жажду и осторожно исследуя собственные ноги, его уверенность в собственных силах давала очередную брешь. То, что он не чувствовал боли в нижних конечностях не гарантировало, что с ними все в порядке. Правая явно пострадала больше, хотя и неизвестно как – он все-еще ничего не видит. Попытка согнуть левую ногу, удивительно, привела за собой не только вспышку боли, а и едва заметный результат – она немного дёрнулась. Значит, не все потеряно. Хотя что он сможет сделать даже с одной ногой и без глаз?       Отогнав от себя не самые веселые мысли, он продолжил сгибать ногу, пока вдруг не понял, что если продолжит, то потеряет равновесие. Значит, нужно встать. Если бы он мог смеяться, то обязательно это сделал бы. Встать. Это целый подвиг, в его-то состоянии. Но нужно что-то делать. Обязательно нужно.       Тяжело вздохнув, он, осторожно опираясь на правую руку, подбирая под себя левую ногу, попытался встать, пытаясь как можно меньше опираться о нерабочие конечности. Губы разрываются, ломая корку и из глотки доносится едва слышный хрип, что при других обстоятельствах обязательно был бы оглушающим криком. Больно.       Он падает на землю, тяжело дыша. Во всем этом находится ровно один положительный момент – с разорванных губ в рот начинает капать собственная кровь, даруя спасительную влагу. Утолить жажду собственной кровью, когда ее явно недостаточно в организме - не самое умное, что он мог бы сделать, но плевать. Губы болезненно растягиваются в подобии улыбки, наверняка жутко выглядящей со стороны, но это не мешает ему. Рядом точно никого нет, а эта ситуация с каждым разом становится все забавнее.       Какие там симптомы душевных заболеваний?

***

      Рассуждать трезво при всем желании не выйдет. Тупая, ноющая боль продолжает давить на сознание; глаза продолжают видеть исключительно туман; одна рука слушается не самым должным образом, а думать, что там со второй совсем не хочется; жажда продолжает стискивать горло; ноги просто, по ощущениям, скорее отсутствуют, так еще и голова постоянно норовит отключиться, позволив небытию забрать себя окончательно.       Но он не позволит этого.       Если уж идти не выйдет, то можно ползти. Куда? Слишком важный вопрос, что бы его игнорировать. Да и как – тоже, ведь с одной рукой и одной ногой далеко не уползти.       Но у него есть цель.       Сидящий так и не сменил позы, надеясь, что у него получиться накопить сил и еще раз попытаться встать. Зачем? Тоже важный вопрос. На него, как и на предыдущие, нет ответа.       Интересно, если бы у него все-еще оставалась влага в организме, он бы заплакал сейчас? Он вообще умеет плакать, или все что он может - это бездумно скалить зубы, в подобии улыбки? Во второе верилось больше. Он вообще хоть когда-то искренне улыбался?       Мысли, кружась в голове, заходят на третий круг, а может и на четвертый. Тело продолжает тупо болеть, постоянно пытаясь отключится, и только крохи сознания удерживают его от этого.       Он почему-то уверен, что не хотел умирать так.       Упрямство. Как долго он еще продержится на голом упрямстве? Все вокруг буквально кричало о том, что он должен умереть. Но он ведь не хотел умирать вот так.       Похоже, миру плевать на то, что он хочет. Почему-то эта мысль не кажется необычной, даже наоборот - кажется, именно так все и было всегда.       Он себя не простит, если его история закончится так.       Скрипя зубами и скрашивая эмаль, он вновь подбирается, осторожно подгибая под себя левую ногу и выпрямляется. Больно. С глотки вырывается сипение, но вдруг пелена тумана перед глазами окрашивается красным, и он вновь падает, вновь захлебываясь собственной кровью, уже бьющей из разодранных десен, которые он оцарапал кусками отлетевших зубов.       Черт.       Спешно приводя дыхание в норму, он понимает, что в этот раз все почти получилось. Тот раз, когда туман перед глазами с молочно-белого окрасился в красный было ничем иным, как прояснением. Пусть он лишится зубов, языка, десен и всего того, что у него еще осталось, он встанет. Обязательно встанет. Он должен.       Подбираясь, готовясь к очередному приступу выжигающей боли, он поднимается. В этот раз все оказывается хуже, чем до этого – левая нога подгибается, заламывая еще и правую, и он вновь падает. В этот раз его криком служит слабый кашель. Еще немного, и он действительно лишится зубов. Не важно. Ничего не важно, только встать. Пытаться. А даже если он захлебнется собственной кровью и подавится кусками собственных зубов – это будет лучшая смерть, чем сидеть и ждать.       Переведя дыхание он вновь пытается встать.       Рука предательски дрожит, все тело дрожит, его постоянно пробивает озноб, рот наполнен собственной кровью, нога норовит подогнуться и его заметно шатает. Но он стоит.       А еще он видит. Картинка мутная, сфокусировать взгляд все никак не выходит, но видит. Вокруг него – пустошь, с одним-единственным деревом. А еще вокруг странного вида скелеты, на которых местами еще остались куски плоти. Их много. До ужаса много, они усеивают все видимое пространство. И ничего больше.        Если бы он мог смеяться, то обязательно сделал бы это.