Una volta a Firenze

В двух щелях, которые называются окнами, засверкал огонек, осветил смиренное феодальное здание и неверно протянул его в реку. Вот искорки появились на небе, отрадные беловатые полосы, обещающающие утро. Ветер, будто злой дух, рвется в башню, его завываниям вторит вой волков в ближнем кустарнике. Река, расстроенная в своем течении, опрокинулась поперек, осадила подножие башни и силится захлестнуть ее полою своих валов. Огромная комната освещена пылающим в очаге костром. Везде заметна простота и даже бедность. Украшением служат только рога оленей, стены тены украшали потемневшие от времени фрески с начератанием сцен из Ветхого Завета - погружающиеся в воды потопа грешники, Исаак, занесший руку с кинжалом, гибнущие под руинами Самсон и филистимляне. К этим изображениям добавлялись завывание ветра в каминной трубе, странные звуки в темных углах за пологом и гулкое эхо собственного голоса под высоким затемненным сводом. Против огня, свернувшись в клубочек, спал цветок, только что распустившийся: девушка лет шестнадцати, губы запеклись, две черные длинные косы вьются по белоснежным плечам, как два черные змея, которым смелая стопа придавила голову. — Франческа, дитя мое! Проснись! Приподнявшись на локте, называемая прищурилась : склонилась камеристка со свечой в руке. От зыбкого пламени по стенам плясали огромные тени. — Госпожа ждет тебя в зале. Одевайся скорее. Зевнув, потянулась и выскользнула из постели. Камеристка проворно сняла ночную рубаху и натянула платье. Покуда она торопливо заплетала волосы, девушка гадала, что же понадобилось доброй тетушке. В палаццо сгущалась атмосфера тревоги, особенно после того, как на прошлой неделе являлись из города посыльные. Она и сама начала меняться. Расставшись с беззаботностью, приняв печаль своей судьбы, стала все подвергать тайному сомнению. В то время этого еще не осознавала, но с возрастом поняла, что попросту перестала быть доверчивым ребенком. В стародавние времена, когда дед ее деда ещё не был рождён, на италийских землях царила смута. Будто два разящих меча слова Божьего исторглись из Его уст, чтобы скреститься в схватке: император и понтифик, власть светская и церковная, развернули между собой борьбу. Так началась война, которая истощила не только сильных мира сего, но и весь народ. В родной Флоренции тоже появились две стороны: гвельфы и гибеллины, объявившие друг друга еретиками, пока одна из них не изгоняла другую, заставив покинуть свои дома и прятаться в крысиных норах. Согласно фамильному преданию, что один молодых дворян обещал взять в жены дочь сеньора Одериго Джантруфетти, но обручился с иной, отказавшись от той, с какой был помолвлен раньше и которой клялся. Поэтому, когда мессер Одериго сокрушался среди родных и друзей о случившемся, решено было отомстить, напасть на дворянина и нанести ему увечья. Когда услышали об этом Уберти, предки Франчески, очень знатная и могущественная семья, они стали говорить, что лучше его убить: ненависть будет одинаковая, ранят его или убьют; сделаем — там будет видно. И положено было убить его в день свадьбы. Так и поступили. Эта смерть внесла разделение среди граждан: с обеих сторон теснее сплотились родные и друзья, и указанное разделение поэтому так и не кончилось. Чтобы смягчить ответственность, старались придать своему преступлению вид политического акта. Украсить дело личной мести звонкой политической речью было очень выгодно, всем нужно было раздвигать границы своей территории. И надо всем этим кровавым, но чисто домашним соперничеством повисли два непримиримых лозунга, ко всему легко пристающие : Папа или император. В не далеком прошлом синьория всегда относилась благосклонно, ее члены нередко обедали — толпа пожилых господ, которые слишком много ели, пили много вина и неустанно твердили, какая Франческа хорошенькая. Но «еретики», поддерживая друг друга в своих скитаниях, не испытывая страха ни перед церковными, ни перед светскими властями, поскольку вели собственную игру и сражения на других полях, и им не было дела до простолюдинов, замыслили испортить праздник и устроили состязания перед сорокадневным постом, а на месте публичных собраний — сражение с мечами, копьями и камнями, опять вспомнив старые обиды. Отец и братья сражались, а женщины очень долго, целую вечность, как кажется теперь, молились и готовились к смерти. Не важно, каким образом это произойдет, твердила ей мать, но необходимо крепиться. После долгих недель осады, когда великолепные укрепления превратились в груды камня, а поданные начали умирать с голоду, не осталось иного выхода, кроме как сдаться. Герардо Донати въехал в толпу на коне и заставил всех остановиться. Потом созвал совет, и многие участники были осуждены — кого-то заковали в кандалы, кому-то устроили публичную порку розгами, кого-то выгнали из города, наложили денежный штраф, а у тех, кто искренне плакал из-за утраты изобилия богатств, разрушили дома. Требования победителей сводились к вещам не духовным, а материальным: отдать все деньги, которые тот отнял своим судом, оставить город и дать клятву, что он больше никогда не вернется обратно, если хочет сохранить свою жизнь, и больше не будет их тревожить, скорее — проявит благоразумие и милость. Но батюшка проявил смелость и стойкость, поэтому заявил, что скорее их секта потерпит поражение, чем он собьётся с пути истинного. «Еретикам» больше ничего не оставалось делать, как жестоко избить Уберти и его сыновей, обезображенные тела их, покрытое нечистотами внутри и снаружи, были найдены путниками спустя несколько дней в лесах. Наказание последовало незамедлительно, ведь синьоры, графы и главы нескольких родов, старинных, наиболее богатых владели многочисленной собственностью. Всё их движимое и недвижимое имущество было конфисковано, их семьи отмечены «черной меткой» предателями родины. Однако и Святая Мать Церковь не желала остаться в стороне — когда делят золото самых богатых синьоров, клювом не щелкают. После ссоры с апостольским нунцием победители были наказаны, их обязали прокормить сиротку Франческу, навсегда лишенную прав на сердце, имя и достояние родительское, а как войдет в возраст устроить ей брак с наследником воров и убийц — юным Донати. Но что оставалось делать ее бедной тетушке, оставшейся без помощи, денег, да еще с малолетней воспитанницей на руках? Она согласилась, она не могла не согласиться. Каждый год к ним, чтобы узнать готова ли девочка, к ним являлись святые отцы, и каждый год та притворялась больною, начинала иступленно кашлять, терять сознание. Лучше быть пронзенной молнией, чем выйти за нечистое семя врага — Корсо, по-видимому, разделял запал своей невесты, оторвавшись от очередной пирушки, в церкви глядел так, словно была комком навоза, на который он по неосторожности наступил. Камеристка металась по спальне, заталкивая в полотняный мешок гребни с серебряными ручками, шали, туфли. — Мы куда-то уезжаем? — Госпожа велела собрать твои вещи. — Она покачала головой. — Больше я ничего не знаю. Лакей ждет за дверью. — Тогда не забудь прихватить и мою шкатулку! — капризно вздернула подбородок. Шкатулка из слоновой кости и серебра была единственным, что осталось на память о матери. Эту безделушку мать принесла как часть приданого, и красный бархат, которым была изнутри выстлана шкатулка, до сих пор хранил едва уловимый аромат ее лавандовых духов. Во корридорах было темно и тихо, лишь шуршали по мраморному полу мои мягкие домашние туфли да топотали башмаки лакея, который вел меня в зал. Там ожидала тетушка, в поношенной одежде, в бедном, но чистом, как свежий снег, покрывале – седые волосы выпадали в беспорядке, и между тем можно было тотчас угадать, что это не простая женщина. Черты ее были очень правильны, в мутных глазах отражались ум и какое-то суровое величие. — Мужайся, моя дорогая! — прошептала она. — Будь тверда. Пришло время показать миру, чего стоит наша благородная кровь. Франческа окаменела. Что стряслось? Почему родная так обращается? Почему в место объятий пергаментной своей ручкой осенила крестным знамением, судорожно поводя шеей ? — Возможно, ты не поймешь, — продолжала она дрожащим голосом, сглатывая слезы, — но у меня просто нет другого выхода. Так приказали, обещали, что тебе не причинят вреда… Через три дня пойдешь к венцу! Но, милая, ты должна их слушаться. Ты должна делать все, что они велят. Волна черного ледяного страха накрыла с головой. Внезапно девуша поняла: происходит нечто немыслимое. Тетушка присутствовала при появлении на свет, вернулась и забрала с собой, чтобы вырастить. Какое бы негодование ни вызывала ее строгость, никогда ни на йоту не сомневалась в ее любви. Она просто не могла так поступить, не могла отречься и отдать на поругание. Из уст вырвался пронзительный крик, но лакей тотчас зажал ей рот и без труда оторвал от пола. В ноздри ударил запах загрубевшей мужской кожи. Вспышка гнева придала бедняжке сил: попыталась укусить его, отчаянно лягалась и извивалась, хотя стискивали, словно железный обруч. Взывала к небу и молила его быть свидетелем совершаемого насилия. Безнадежно молотила кулаками по твердой, точно камень, спине лакея, который как ни в чем не бывало вытащил на двор и усадил на гнедого коня, набросив на голову темную и тяжелую полу плаща, чтобы укрыть от чужих глаз. Иноходец ступал будто украдкой, пробираясь по узким закоулкам, старательно обходя лужи помоев, через прореху смотрела на восходящее солнце, что заливало город шафрановым и розовым светом. В жилых кварталах, окружавших палаццо, и по сию пору стоял тяжелый дух ночных кутежей. Отчаянно хотелось задержаться хоть на минутку, полюбоваться на чеканные барельефы на вратах баптистерия, но свита предупреждала, что все очень изменилось, и когда отряд вышел на открутую площадь, не могла поверить собственным глазам. Сохранились смутные воспоминания о том кратком времени, которое провела во дворце отца, но и этого оказалось достаточно, чтобы сейчас всем сердцем пожелала вообще ничего не помнить. К тому времени, когда конь остановился перед высокими воротами в массивной кирпичной стене, уже почти падала от изнеможения, однако, сцив зубы, тотчас поднималась. Услышала, как распахнулись ворота, и представила демонов, которые с вилами поджидают внутри. Начала подниматься по скрипучей лестнице. Пряная смесь ароматов становилась все сильнее, различила запахи камфары, некоторых трав и паслена, что невольно напомнило осень — время, когда режут свиней. Единственный факел озарял жутковатым светом каменные, отменно вытеснные колонны, и длинные галереи. С бесцветным, искаженным злобой лицом, с поблекшими очами, не ведающими милосердия, не плакала, не могла плакать. Горе было чересчур глубоко.Той ночью просто сидела на своем ложе и смотрела в окно, за которым стояла душная флорентийская ночь. Ненавистный Корсо ожидал чего угодно, а пуще слез и жалоб, но не упорно твердости. Он себя как дряной мальчишка, вынужденный что-то делать помимо своей воли, жаждущий охаять причину неприятностей и даже не помышляющий о последствиях. После знатной свадебной пирушки веселые и невинные компании одетой в лучшие уборы и украшенной гирляндами молодежи выйдут на улицу, чтобы танцевать и петь среди играющих на виолах и цитрах музыкантов и шутов на Пьяца Сеньории. Дамы и благонравные девицы, разодетые в лучшие наряды, поприветствуют из окон со свисающими из них коврами или дорогими тканями процессию на всем пути ее следования. Тем временем мужчины будут говорить о нынешней политике, увлеченно спорить о рыцарских турнирах. Они станут заключать союзы, похваляться друг перед другом, щеголять подвигами, и их бьющая через край энергия найдет выход в активных действиях. Но им обоим — жертве и палачу — придется существовать бок о бок. В свои семнацать он был широкоплеч и обладал осанкой прирожденного всадника — из тех, что предпочли бы всю жизнь провести в седле и ценят лишь то, чем можно управлять при помощи уздечки и хлыста. Оставался угрюм, словно вся радость жизни скисла в нем, как молоко в жару. — Лучше бы в монастырь отдали, грязное отродье. Славно головы твой фамилии на кольях торчали, а ? Безжалостно школил этот вертлявый негодяй, обильно политый духами: наступал ей на подол, приговаривая, что, дескать, неуклюжа, как кобыла. Помимо него, в покоях с резной мебелью дерева и черно-белых блестящих плитах пола, жили младшие дети, слуги, а также сестра господина, холодная мадонна Бьянка, имевшая все-все ключи от особняка. Разговаривала с девушкой как со взрослой женщиной, которую не нужно оберегать от суровой правды. Последняя оценила такое обращение по достоинству, ибо не желала, чтобы с ней нянчились и кормили сказками. Хозяин лишился супруги пару лет назад — небеса покарали Донати! — и, вроде бы, терпеливо нес свой крест, по крайней мере, грязных слухов о нем не летело. Он провозгласил себя защитником Флоренции, и стоило признать, что, когда взял в свои руки власть, прекратил неорганизованные грабежи и убийства, хотя девушка помнила, как однажды рассказывали, что сеньор Герардо охоч до завоеваний и вечно ссорится либо с французами, либо с людьми императора. Ныне ездил в Неаполь и гнал оттуда лошадей к свадьбе сына. Утром она застонала, но тут же замерла, вкочила босая и осторожно, на цыпочках, выглянула — двери начали открываться и закрываться, челядь ходила взад и вперед, вполголоса переговариваясь между собой. Быть может, это представители нунция и скажут, что, она, девица плохо воспитана, не благочинна и не готова стать женою ? Непременно хотелось, чтобы увидели одержимой, бесноватой или безумной. Однако, внизу разоблачались от оружия десятка два вседников. Почувствовала, что проиграла дело, больше не сомневалась в этом. Задыхалась, но не могла ни вопить, ни рычать, прижималась лбом то к одной стене, то к другой. Пыталась было вернуться на кровать, но помешало биение собственного сердца, да, слышала, как но стучало, приподымая на груди платье. Франческа глубоко вздохнула и ступила на узкую дорожку из свежего зеленого камыша, усыпанного травами и светлыми розами. Тропа из цветов повела ее по длинному нефу к ступеням алтаря. Церковные служки раскачивали серебряные кадила на бренчащих цепях, и аромат ладана поднимался вверх и клубился под сводчатым потолком, где звенели голоса хористов. Юбки развевались и шуршали при каждом шаге. Иногда ей под ступню попадал мягкий бутон розы, и это было словно знамение. Паства, стоявшая по обе стороны от прохода до самого алтаря, опускалась на колени и склонялась. Не видя лиц, она не могла прочесть мысли людей, не могла понять, улыбаются они или хмурятся. Рады ли этому союзу, увечающему конец гражданских распрей или уже сейчас замышляют бунт? Счастливы ли за нее или терзаются опасениями? Она перестала на них смотреть и, выпряимвшись, сосредоточилась на мягком сиянии алтаря, где Корсо ожидал ее рядом с аббатом в окружении свиты. Поздно что-то предпринимать: выбора нет. Осталось одно — идти вперед. Ей показалось, будто ее связали, чтобы насильно выдать замуж, а она при этом помогала своим похитителям крепче затянуть узлы, когда глотнула крови Искупителя и дала обещание во всем подчиняться мужу. Посмотрела на свое новое обручальное кольцо, сияющее на солнце, и ничего не сказала, поскольку не доверяла самой себе, окатило холодным потом. Вокруг толпились люди, так что уже невозможно было дышать, и колени новобрачной подогнулись. Вдруг ощутила запах ладана, услышала пение монахов, а под руку ее галантно принял чей-то сильный локоть. Попыталась оглядеться по сторонам, но ничего не увидела, кроме безликой разноцветно-пёстрой толпы. И вдруг прямо над собой заметила глаза, внимательно, но не враждебно смотревшие на неё. Чело его, хоть и выражало некоторую усталость после длительной верховой скачки, было заряжено энергией, никуда не делась привычная усмешка. Ноздри слишком большого, хищного носа жадно ловили дуновения воздуха. Ее судьба решена. Одна плоть. Одна кровь. Мужчина по-родственному поцеловал ее в лоб сомкнутыми сухими устами. Она никак не отреагировала, отупленно испытывая легкую отстраненность, как будто происходящее не имело к ней отношения. Так, на свою беду или счастье, встретились Франческа Уберти и Герардо Донати. Комментарии : 1) В Средние века в Италии не было единого государства. Сильных монархий не возникло, как в остальной Европе, вместо этого появились автономные города-государства. Каждый город был самостоятельным, имел свое правительство, законы, чеканил свою монету. В связи с таким политическим устройством, важную роль в жизни средневекового итальянского общества, гораздо больше чем в других странах, играли мещане – банкиры, купцы, гильдии мастеров и цеха. 2) Флоренция – крупнейший город Италии, республика в Средние века. Исполнительная власть во Флоренции была доверена подесте, градоправителю, почти всегда подесте принадлежали к сословию нобилей. Также нобилем был Капитан народа, командовавший вооруженными силами республики. К середине XIII в. формируются коммуны, власть переходит к буржуазии, совету, из шести приоров, по одному от каждой из шести частей города. Кандидат в приоры должен был принадлежать к одному из цехов. На самом деле власть захватили магнаты. Магнатами считались как дворяне по крови, занимающиеся торговлей или ремеслом, но также и простолюдины, получившие капитал. Пришедшее к полноте власти сословие купцов и банкиров в конце XIII в. захотело не только денег, оно стало подражать жизни аристократов других европейских стран, Флоренция вырабатывала постепенно буржуазное общество, не знающее жалости к конкурентам, подчиненное законам денег, прибыли. 3) С XII по XV вв. во всей Италии шла борьба двух партий – гвельфов (сторонники Папы) и гибеллинов (поддерживали притязания императора Священной римской империи германской нации в правах на итальянские земли). Обычно соседние города принадлежали к различным партиям. Так, Пиза была традиционно гибеллинской благодаря старинным связям с империей и выгодам, которые она получала от этих связей, а Флоренция — традиционно гвельфской. Когда власть переходила от одной партии к другой, кровь лилась рукой. Причем, целью было не столько представить Папу или императора, а сколько уничтожить своих соперников, получить их добро. Как началась эа борьба во Флоренции нам рассказала Франческа. 4) Семьи Уберти и Донати и правда жили в тот период. Уберти возглавляли партию гибеллинов, Донати – гвельфов. В 1260 г. Уберти были свергнуты, их дома разрушены, а на месте башен Уберти была заложена Площадь Сеньории (там где Собор, Давид), поэтому Франческа так страдает. Наш молодой муж, Корсо Донати – реальная личность, но образ за отсутствием фактов – художественный.