Una volta a Firenze

В ту ночь она плакала. Зная, что нельзя тереть глаза, чтобы не покраснели, нельзя всхлипывать, чтобы не услышал муж, нельзя даже уткнуться, как он, в подушку, чтобы та не была мокрой, Франческа плакала молча, беззвучно, горькие слезы катились по щекам, стекая на разметавшиеся по подушке волосы. Саму свадьбу помнила плохо, потому что была страшно взволнована. на него. Тусклый блеск тяжёлого обручального перстня, надетого ей на средний палец, тягучий, обволакивающий запах ладана, сливавшийся с таким же тягучим пением на хорах, собственный голос, как ей казалось, более низкий и гулкий, нежели всегда – вот и все. Не упала со своих высоких каблуков, не запнулась, не грохнулась в обморок… и то хорошо. Есть справедливость свыше, и кара небес не минует убийц и палачей. Подохнут, как шелудивые собаки, как черви, раздавленные сапогами своих же измен! — эта мысль занимала столь сильно, что не могла ни отведать кусочка из стремительно менявшихся блюд, ни изобразить восторга при виде подарков, которые знать складывала к ногам молодых. В свете костров кувыркались фигляры, канатоходец, балансируя над улицей на невидимом в полумраке канате, жонглировал горящими головнями. Повсюду сновали разносчики с лотками пирогов и сдобы. Зажиточные горожане, свесившись из окон, с любопытством разглядывали гуляющих. Огни отражались на кольчугах и касках солдат, разгуливавших в обнимку с веселыми девицами. Слышалась музыка, переборы струн. Невеста представила, как разгоняет всю эту компанию отцовским мечом, и напустила на себя гордый и величавый вид, чтобы скрыть страх. Темный коридор, освещенный по углам чадящими факелами, был как самый страшный кошмар: запах дыма, треск пламени и длинный, длинный путь в никуда. Впервые она поняла, что находится во власти коварных, постоянно плетущих заговоры сеньоров, которые отвечают за свои деяния только друг перед другом. Пацци, Барди, Росси, Кавальканти, Моцци, Черки, у каждого из них одно заветное желание: сохранить и приумножить богатство и власть своего рода. За закон признавали только то, что служит их интересам, и имполняли только те, которые были им выгодны. Огромную кровать застелили свежими льняными простынями, мягкими шерстяными одеялами и шелковым покрывалом, расшитым орлами. Балдахин из красной шерсти свисал глубокими складками, полный густых теней. У этой кровати длинная история, далеко уходящая в прошлое, в течение всех этих веков она служила ложем для свадебных ночей, зачатий, рождений и смертей. Сегодня ей предстояло стать местом окончательного заключения союза между двумя враждующими семьями, первый шаг к которому был сделан в церкви. Мужские голоса, восхваляющие Господа, возвестили о прибытии сильной половины. Девушка расправила плечи и обратилась к двери лицом, как воин на поле брани. От Корсо пахло вином, облачен в тонкую льняную рубашку, которая облегала его, словно вторая кожа, многие возликовали бы, заполучив в супруги богача и красавца, протянул руку, словно хотел коснуться ее лица, но она резко подалась в сторону. Захохотал, но ей было не до смеха — воспитывался в достойной семье в соответствии с кодексом рыцарской чести, был разнуздан и упрям, рассуждал только о войне. Даже то, что он слепо метался из одной партии в другую, роняя в глазах достойных людей свое имя и вызывая недоумение, свидетельствовало, что умом он не блещет. В кресле он нынче гоготал, указывая своим приятелям лезть на табуретку и спеть веселую песенку, наслаждаясь своим остроумием. Только белая от злости Франческа не улыбалась. Хотела того или нет, но у нее появилось выражение омерзения. Заметив это, юноша рассмеялся,говорил без умолку, как завтра она, никому здесь ненужная, уберется во власнице в святую обитель, еле держась на ногах, поднял бокал и, сделав несколько глотков, запальчиво выкрикнул: — Благороднным часто бывает несподручно держаться принятых обязательств! Лишь жирные торгаши верны обещаниям, чтобы не лишиться клиентов. Мы же, рожденные для высокого удела, правим всем на этом свете, можем позволить себе быть… — Мерзавцами! – заключила девушка. Больше она не могла сдерживаться. Сметая все преграды, ее захлестнула долго сдерживаемая слепящая ярость. Вдруг она нащупала что-то округлое и прохладное. То была рукоять кинжала в вазе с фруктами. Ее рука непроизвольно сжалась, холодок металла проникал в нее, уносил в забытье. Вспомни, что ты — последняя из несчастных Уберти и отомсти за них! Только ради одной фамильной чести должна была рискнуть жизнью. Для спасения нужно было, получая лучшую цену, выставить себя на продажу, а после, венчаться, сочетаться и размножаться, для спасения памяти родных — сгореть заживо, и на эту жертву она имела полное право. Дышала бедняжка еще тяжело, но сон захмелевшего мужа подействовал на нее, как холодная вода. Она бросилась в кучу нарядного, вышитого тряпья, никогда ранее она не ощущала себя такой одинокой и беспомощной, такой гонимой. Атмосфера в галерее, расположенной над большим залом, была зловещей. Сеньора Бьянка разговаривала с бесстрастной деловитостью — точно так она могла бы обратиться к конюху, отдавая распоряжение насчет лошади после долгой скачки. Платье на ней тоже было серое, под цвет меха на черной накидке. Незадолго до этого она официально приветствовала свою новую родственницу в большом зале дома, произнеся высокопарную речь и клюнув в щеку. Дамам ничего не оставалось, как злобно пререкаться и раздраженно ссориться — так ведут себя животные, которых посадили в одну клетку. По слухам, когда-то Бьянка любила и сие было взаимно, но положение их влечет за собой великие испытания, что-то там приключилось и, неудовлетворенная, осталась в доме брата. Они были похожи с девочкой, которая несколько лет провела под угрозой быть отданной в дом терпимости, поруганной прилюдно или попросту растерзанной обозленной толпой, только одним – мечты обоих скатились под откос. Франческа подносила тонкое зеркало слоновой кости: хотя красота и не правила ее жизнью, но давала преимущество, которым вполне можно воспользоваться. Прелесть ее не нуждалась ни в какой косметике, но она все равно добавляла немного красной краски на губы и щеки в пику это непреклонной почти-монахини. Младшие дети изучали светские науки, такие как история, геральдика и латынь, а также упражняли своё тело уроками боя и верховой езды. Раз или два в неделю к ним заглядывал сеньор Донати – практически постоянно отлучался по делам города, большая власть требует большой отвественности, а ни торговцы, ни судьи, ни палачи и шагу не могли ступить без вердикта лидера гвельфов. Помнила, как уста его были плотно сжаты и холодом обожгли невестку. Несмотря рост — длинный и худощавый — он обладал непобедимой, какой-то хищной грацией, темные, но не черные, кудри были зачесаны назад над бугристым лбом, отчего еще заметней становились объемный нос и умные, как бы следящие, полуприкрытые тяжелыми веками глаза. Чело у него было скуластое и с годами жесткое, у кончиков губ залегли глубокие морщины, словно постоянно хмурился. В отличие от сына-шута, держался очень достойно. Казалось, сама жизнь во всем своем многообразии отпечаталась на нем с дерзостью нераскаянного грешника, и каждый штрих, каждая черточка его являлись отметиной. Старалась себе напомнить, что это он — преступник, он совершил столько дурного, смотрел, когда на крышах лопалась раскаленная черепица, взрываясь, словно фейерверк, и расплавленный свинец стекал на землю ослепительным водопадом. Это он виноват в том, что гибелины стали предателями Отчизны, утратили гражданство республики, их наследники, и держатели их денег из всадников, не могли занимать должности в управлении, а сама Франческа осталась в целом мире одна без всякой защиты. Наступили будни, колокола молчали, церкви стояли притихшие и сумрачные, а город в серой пелене вечера, казалось, только и печалился, что о курсе на бирже. От разгульного веселья не осталось и следа, словно это празднество пригрезилось флорентийцам. Со злорадством подумала, что еще не раз отзовется Донати этот пир на костях ее семьи. Франческа не знала, куда идет. Вокруг были глухие стены. Ее жилище отныне было не особенно роскошно и, на первый взгляд, не очень удобено. Покои располагались в нём на разных этажах, разделённые длинными переходами и мрачноватыми залами, более приспособленными для хранения овощей, нежели для празднеств. Тем не менее, дом, предоставляя всё самое необходимое для жизни и работы, не требовал излишка на содержание, а при осаде мог обратиться в настоящую цитатель. Не было видно ни зги. Она брела наощупь по кучам мусора, утопая по щиколотку в жидкой грязи. Слева и справа на расстоянии вытянутой руки тянулись шершавые торцы. Немного дальше она споткнулась и упала, окончательно перепачкав свой наряд. Наконец впереди замаячил выход, и оказалась на каких-то грядках с овощами, куда выходили задние дворы. Там, у конюшен, озирались какие-то люди. Не греческой сивиллой, не была святой, которой раскрывались тайны, но и дурочкой тоже, четко осознавала, как прячутся заговорщики и достигаются высокие цели. Мышонком, она юрунула обратно в свою дыру, чтобы оказаться пойманной старой злыдней Бьянкой. — Что это за вид ? Ты перенесла немало горя, — будничным тоном проговорила она, — но теперь тебе следует вести себя достойно и принимать волю Божью, как все бессловесные твари. — Как это возможно? — скривилась Франческа. — Ведь я не животное и слишком хорошо знаю, что может принести завтрашний день. Слова сии дорого ей стоили, делала все, чтобы вызвать к себе неприязнь, чтобы погубить себя, и в конце концов добилась своего. Громадным ключом отперта дверь тесного и темного подземелья, и бросили на полусгнившую от сырости циновку. Девушка нашла там кусок черного хлеба, кружку с водой и кое-какую необходимую посуду грубой работы. Край циновки, свернутый валиком, заменял подушку. На плоском камне стояли череп и деревянное распятие. Пленница, пленница Донати! Стискивала руками горло, раздирала зубами платье, старалась довести себя до такого состояния, чтобы силы оставили, и это не замедлило случиться. Отказываясь от пищи, сидела, прислонясь спиной к стене, опустив руки. Хрипловатый, низкий, но твердый голос гулко отдавался в огромном покое, пустоту которого не могли заполнить ни мягкие ковры, ни дорогая резная мебель, ни стоявшие, словно немые стражи в простенках между окнами, богатые турнирные и боевые доспехи. Комната все равно казалась необитаемой, живым здесь был только высокий человек средних лет, для которого бремя власти стало повседневным платьем, который испытал все, кроме самоотречения, книга в кожаном переплете, лежавшая перед ним, была усыпана апельсиновой кожурой, он сунул в рот сочную дольку и указал сыну ближайший табурет. — Надеюсь, твое молчание не означает недовольства, Корсо… — прибавил, глубоко вонзая в сочную мякоть костлявые пальцы. — Чтобы обеспечить тебе этот брак, мне пришлось затратить немало усилий, да и денежных средств. Меньше всего на свете мне сейчас нужны препирательства. Нельзя сказать, чтобы мужчина не понимал своего первенца, годы назад — а будто только вчера! — благоухающим жарким летом, со свитой, которая состояла из охранников, друзей, сам шел к алтарю с незнакомкой. Еда не столкнулись лбами, суженная так нервничала, что присела в реверансе одновременно с его поклоном. Хрупкое создание с бледной кожей и слабыми легкими. Она обожала сонеты и зачитывалась ими, даже когда хворала. Друзьями ни так и не стали, вся церемония казалась потом ему нелепой — дурацким фарсом, замешенным на лжи. Супружество не вызывало в ней никаких мыслей, не будило любопытства, раздевалась донага с таким чувством, будто предает себя Дьяволу, брак и духовная близость в их случае — вещи совершенно различные. После ее ухода в родовом палаццо мало что изменилось, всегда после пережитого им в юности, стояло нетронутым, безмолвным, точно роскошная усыпальница, разве что отставил покои, где простыни еще хранили тонкий запах духов, и чаще тренировал своих мальчиков, которыми воистину благословил Господь. Они были в доспехах и дрались затупленным оружием, весившим, впрочем, столько же, сколько боевые мечи. Герардо подкупал нужных людей, переговоры вел с помощью переписки, в королевских и папских канцеляриях у него были свои шпионы, докладывавшие обо всем, что было ему интересно. По всей стране у него имелись должники, кто отдавал деньгами, а кто услугами. Сотни человек звали его «кузеном», рассчитывали на благосклонность, искали защиты и платили за это нужными сведениями. Как коварный паук, он сидел в своей паутине и дергал за нити, которые зовутся страхом и осторожностью. Но Корсо, Корсо не таков, капризный, буйный, ещё в детстве ходившие за ним няньки то и дело жаловались, что он из шалости так и норовит то укусить за палец, а то и облить какую из них кипятком во время купания,. Радовался бойкости сына, однако огорчался его надменности, ленности, если оступится на скользкой дорожке, это будут его, Герардо, ошибки! И ничем не удивил отца, прося избавить от молодой жены. Нет, что-то определенно было в этой девочке, в ее смелости, в том, как надменно она вздёргивала подбородок, когда её бранили, то, как не плакала и только кусала рот, то, какой она была своенравной, нетерпеливой и самостоятельной, даром что положение женщины делало её зависимой, в том, как садилась, оправляя подол небрежным жестом, в котором сквозило изящество, немыслимым образом сочетавшееся в ней с порывистостью и резкостью движений. Эти движения будто мелкие иголки впивались в него, беспокоили. Отпустил сына, наградив слабым утешением, что любовь — редкое и предательское чувство, без него гораздо проще, если просто следовать долгу, надиктовал сразу три текста, пользуясь привычными формулами дипломатической вежливости, порой делая паузы лишь для того, чтобы подчеркнуть ту или иную особенность в письме к одному из адресатов, просмотрел их, поставил подпись и жестом отослал писцов. Вот теперь, кажется, все! И уже принялся чистить очередной апельсин, как явился слуга с плохими вестями : Мадонны под его крышей разошлись и затаили неприязнь друг к другу. Франческа просидела взаперти два дня, от еды она отказывалась, и здоровье не вынесло столь длительных и столь жестоких испытаний, уже отправили за священником. Опершись на локоть, он закрылся ладонь и медленно втянул воздух. Трудно винить Бьянку — с возрастом, под грузом разбившихся надежд, превращаемся либо в неистовых святош, либо в мрачных тиранов, что иногда одно и тоже — а еще труднее что-либо высказывать дикой, будто волчица, гордой сироте. Франческа была как мертвая, взор ее угасал, хотела оглядеться, но какой-то густой туман обволакивал, и сквозь него мерещились чьи-то развевающиеся одежды, к которым тщетно пыталась прикоснуться, нет… только тень. И вот уже она искажалась, свиваясь в нечто иное, недоступное. Однако мало-помалу слабость стала проходить, а, главное, казалось, было тепло… тепло и спокойно, как в далеком детстве, когда взрослые о чем-то совещались вполголоса, а злой ветер сменялся за окном уютной тишиной. Она медленно пробуждалась, хотя ступни и пальцы ног посинели от холода. От самого бедра до лодыжек было множеством крохотных порезов и царапин, из которых сочилась кровь. Сохраняя еще некоторые проблески сознания и чувства, она узнала в спасителе Герардо Донати. Плотно завернул ее в свой теплый плащ, принес на верх, опустил в кресло и принес горячее вино. Страдалица чуть отхлебнула и отпрянула, но мужчина держал крепко и все-таки заставил выпить. Напиток побежал по горлу, как жидкое пламя. Он нахмурился и прошипел: — Зачем ты это сделала? Это чудовищная смерть, отвратительная, глупышка. Тебя уж точно ждал бы Ад. Думала возвразить, что не нуждается ни в помощи, ни в сочувствии, на которое злодей уж точно не способен, но вовремя прикусила язычок. Исподтишка наблюдала, пытаясь догадаться, о чем он размышляет и насколько для нее опасен, изучала его строгое лицо и умом понимала, что должна ненавидеть его как своего злейшего врага и с утра вообще-то ненавидела, однако в своей суровости был так обаятелен, кроме того, единственный, кто проявил о ней заботу, так что это действовало сильнее всякого колдовства. Нечто подавляющее заставляло ее слушать и внимать каждому обраненному слову. Комментарии : 1) Название главы – итальянская пословица, в ориригинале «Davanti l'abisso, e dietro i denti di un lupo». 2) Донати, Пацци, Барди, Росси, Кавальканти, Моцци, Черки – реальные фамилии династий, принимавших активное участие в политической и экномической жизни Флоренции (и боровшихся за место под Солнцем). 3) Во Флоренции, как и в других частях Италии в те времена, жизнь в доме была патриархальной, отец (pater) управлял семьей и властвовал над ней, ему повиновались все — от жены до прислуги, включая сожительниц и внебрачных детей. Именно он выбирает вторые половинки своим детям, руководствуясь хозяйственными расчетами, ничего общего с чувствами не имеющими, решает, какому делу посвятят себя сыновья. Только после смерти отца сыновья становились свободными, но главенство над кланом получал старший наследник. Да, мафия бессмертна! 4) Браки заключались очень рано (по современным меркам) и редко по любви. Поэтому вполне реальной была наша ситуация, когда у мужчины средних лет есть взрослый сын. Женщине, вступившей в брак, строго запрещалась супружеская неверность, ее могли даже казнить, аналогичное поведение мужа не подлежало никаким санкциям. 5) Именно в ту эпоху появляется понятие «куртуазная любовь», Дама Сердца и т.д. Великий поэт Данте, к слову он был женат, на века воспел свою Беатриче (она была замужем) и виделись всего пару раз, а Петрарка всю жизнь страдал по Лауре (имела большую семью и рано умерла).