Una volta a Firenze

Холодный ветер гнал по серому, пасмурному небу стаи рваных, наполненных промозглой влагой облаков, когда створки двери со скрипом закрылись за настоятелем Ремигием. Погода была хуже некуда. Затекшее, промерзшее тело ныло от усталости. Однако сейчас святой отец меньше всего обращал внимание на физические тяготы. Он принял слишком ответственное решение и теперь был полностью погружен в собственные безрадостные раздумья. Несмотря на всею похвальную честь принимать главного инквизитора Севера Италии было еще тем делом. «Разжиревшие крысы» — подумал про себя отец Ремигий, вглядываясь в апоплексически-багровые физиономии. Были здесь и ревностные борцы с ересью — доминиканцы с безумно блещущими очами и их сумасшедший фанатик—предводитель. Да, в такой «кампании» волей-не волей почувствуешь себя виноватым.Он с трудом заставил себя вспомнить о том, названные «псы Господни» – все таки его гости, да еще и скрывающиеся пол личиной странствующих монахов, и теперь благодарил Бога, что отправил всех церковных служек и прочую любопытную молодежь на вечернее послушание. Прикрывая всю неловкость подчеркнутой вежливостью, аббат молился про себя , чтобы день поскорее закончился и он спокойно смог бы отойти ко сну. — Поверьте, мы здесь вовсе не для того, чтобы проповедовать и наставлять вас. По правде говоря, нам просто надо было где-то переночевать и, если это возможно, разузнать кое о чем. — Благосклонно улыбнувшись, инквизитор принял кубок разбавленного водой вина. — А в чем дело? — хозяин святой обители постарался придать своему тону максимальное безразличие, но его пальцы, в которых была зажата костяная рукоятка столового ножа, заметно побелели. В то время как младшие братья напыщенно фыркнули, обгладывая куриные ножки, их духовный наставник протянул совершенно сбитому с толку Ремигию свою ладонь. — Все мы грешны, и всегда будет нужда в дальнейшем реформировании веры нашей, но вот плевелы ереси необходимо вырвать с корнем… Итак, Отче, чтобы Вы могли рассказать о найденном в крайне бедственном положении Франческо ? Последовала тяжелая пауза. Действительно, то ли глупости, то ли по простоте душевной за последние месяцы расположились к Франческо, ничего по сути не зная о нем. Конечно же, пока ухаживали, обрабатывая раны, успели разглядеть и тонкие линии давних шрамов, полученных, наверняка в бою, и плоть без капельки жира, над которой, несмотря на немалый возраст хворающего, жесткое время еще не было властно. Естественно, первой напрашивалась мысль, что ими спасен кондотьер, наемник без совести, обученный воинскому искусству. Но, как выяснилось, это являлось лишь частью образования найденыша, разрядкой между занятиями грамотой и счетом, отчего библиотекарь и келарь пребывали в совершеннейшем восторге. Куда сложнее представлялась сама загадочная природа Франческо – при всей внешней саркастичности, люди к нему тянулись, и дело состояло вовсе не усердии в или иных подвигах веры, люди хотели говорить с ним и слушать, он обладал речью опытного придворного и изворотливым умом купца, умел убеждать, не вызывая вражды. Окружающие обычно весело соглашались с его доводами, а позднее почесывали затылки. После их визита в деревню стали приходить даже и крестьяне, которых обычно и в церковь не загонишь – все урожай, да урожай..И в последнюю неделю аббат задумался : кто же руководит его монастырем ? Не удивительно, что отца Ремигия так и подмывало ответить обо всех странностях свалившегося на них подопечного, но сдержался, ибо здравый смысл советовал при господах-инквизиторах подбирать слова осторожно. — Тогда, позвольте, начну я…— покровительственно кивнул главный «борец» с силами Тьмы. — Известный всем присутствующим Франческо происходил из бедной дворянской семьи, а потому, с юности живя своим умом, насчитывал больше сотни поединков, из которых он всегда выходил победителем. Немало темных ночей были свидетелями его подвигов более мирного свойства. Немало ревнивых мужей в Тоскане клялись кровавой ему местью и трусливо оставались при этих грозных, но бессильных клятвах, над которыми откровенно смеялся самоуверенный счастливец… При этих речах братья-доминиканцы и настоятель, едва не сгоревший от стыда, немедля осенили себя крестным знамением, но , но говоривший поднял белую руку, призывая к молчанию. —… Постоянные удачи и лесть баловали его плохо направленное, мелкое самолюбие. Мысль бездействовала... А между тем в его природе лежали зародыши такой силы, которая не могла удовлетвориться слишком узкой ареной. То, что так недавно считал он за счастье, переставало казаться ему счастьем. Нескромные забавы теряли свою прелесть; ласковые взоры уже не сулили блаженства. Но между этими дамами была одна, весьма искусно расставившая свои сети….Словом, дщерь Евы долго его мучила, чтоб окончательно закрепить власть за собою. Он создал из своих дней и ночей огромный — уж простите! — роман и тайно от чуждых взоров переживал все его тончайшие перипетии… А красавица уже искала новой жертвы и, разумеется, скоро нашла ее. Услужливые друзья постарались анонимно предупредить об этом нашего героя. Он сразу не поверил; но и одного сомнения было достаточно, чтоб возбудить в нем ад, поднять все его страсти. Она шутила и смеялась; но смех и шутка замерли на губах ее — одно мгновение! — и она плавала в крови своей… На другой день таинственная история была у всех в устах, убивец, придя в себя, не захотел явиться с повинной — он только казался мрачным и задумчивым; многие его подозревали, но ясных улик не было. Как бы то ни было, дело кончилось ничем — молодую женщину торжественно похоронили в фамильном склепе, а Франческо скоро неизвестно куда скрылся… Переведя дух, главный инквизитор с охотничьим азартом настроился на продолжение : — Нет, вообразите себе, не мучило раскаяние, но тоска и скука томили его невыносимо. Общество, в котором он жил, жизнь, которую вел, опротивели ему. Тогда по-видимому, вспомнил одного человека, который когда-то произвел на него сильное впечатление. Человек этот был …Герардо Сегарелли из Пармы, заочно осужденный в прошлом году Святым престолом, которого мы именуем «ложным апостолом», а постыдное их собрание – еретической сектой. Много бед натворили эти бродяги, включая вашего болезненного, впрочем, насколько беспамятный, хороший вопрос, много бед учинили, сообщая свои ложные истины мирянам, убеждая в зловредной жизни прелатов, клириков. И вот, я спрашиваю, Отче, отдадите ли Матери-церкви убийцу, злодея, испорченного душою, Франческо ? Когда неистовый рассказчик повел головой, словно ему жал ворот, лицо его стало суровым и подозрительным. Вернувшись к себе, аббат, не считавший себя способным зычно рявкнуть на порой слишком болтливого келейника, все-таки рявкнул, стянул с себя промокшую помятую рясу, оставшись в штанах и камизе. Несчастный сверкнул воспалённым взглядом в темноту, стараясь гнать чёрные мысли прочь, но Боже, что ему, грешному, делать, если они сильнее, и колотятся внутри черепа обжигающим пульсом? Походил ли его подопечный на разыскиваемого светской и духовной властью, коего не постеснялись размалевать одной черной краской? Где-то внутри заскребли кошки — нет, тот бедолага, коего обнаружили на дороге, никогда не смог бы быть ведомым, слепо принимать какое-либо учение. Конечно, выдача его решила бы две проблемы — раскаяние и клятву верности католицизму и так запятнавшей себя обители, это во-первых, а во-вторых, ему, Ремигию, сейчас бы не пришлось сомневаться в своих способностях к управлению. Об этом он и думал, когда второй раз направлялся к членам ордена проповедников, чтобы дать свой ответ. В помещении было холодно и довольно темно. Свечи у алтаря бросали тусклые блики в предрассветный мрак. Франческо не сводил глаз с пламени, пока не зарябило в глазах, и повторял латинскую молитву, однако слова не доносили никакого смысла. В действительности не было ничего, кроме старого облупившегося пола часовни, от которого затекшие колени пронизывал холод, запаха ладана, бившего в ноздри. С выздоровлением тела испытания лишь начались. Если недели назад рана казалась смрадным, пузырящимся гноем месивом, хворью, которую уже ничем нельзя побороть, теперь же сам отчетливо видел аккуратные розовые края и небольшую припухлость. Это облегчало ситуацию, но не давало ответов на вопросы. А ведь ему было что требовать с себя. Порой казалось, его ангел-хранитель специально дает ему тревожные сновидения, чтобы он мог понять, что пережил. Но, увы, краткие сны моментально забывались, едва он открывал глаза. Или это он сам не желал вспомнить, что было в его прошлом? Где-то глубоко внутри себя понимал, что эта часть жизни кончилась, но не завершилась, и, пока этого не произойдет, он не будет знать покоя. Ему советовали молиться усерднее за свое исцеление, но лишь криво усмехнулся в ответ, в этой гримасе был отклик отнюдь не физической боли. В такие минуты он острее ощущал одиночество, и прикусил язык, отгоняя подальше невпопад вертевшуюся колкость. Несмотря на предложения присоединиться к христовой братии, Франческо отверг их под предлогом, что характер не позволит ему запереться в келье. Чтобы стать монахом, мало надеть на себя власяницу и выбрить тонзуру, сказал он тогда. Неожиданным приездом Франческо не дал себя одурачить. Всадники спешились как раз в тот момент, когда раскаты грома прогремели над головой. Коровы испуганно жались друг к другу в углу двора, конюх занялся кобылами с жеребятами и уэльским пони, упрямо бьющим копытами по каменному настилу. Было бы слишком наивно полагать, что они появились здесь по какой-то иной причине, никак не связанной с полутрупом на большой дороге. Если бы Франческо был склонен паниковать, то давно бы сделал это. Однако, он продолжал спокойно собирать силы. Нет, святые отцы не пугали, старался пропускать их перед собой, оставаясь в тени и предпочитая держать гостей на виду, работая над счетами, но хорошо сознавал, если вокруг были хищники, то кто-то непременно оказывался съеденным. Он выпросил у ключника, брата Маттео, в сущности неплохого парнишки — юноша был еще слишком молод, и его безбородое лицо было гладким и румяным, как у подростка, а в глазах светилась неомраченная опытом человеческой лжи и предательства надежда помочь ближнему — словом, убедил Маттео открыть часовню Святого Франциска Ассизского — и сам на минуту практически веря! — что перед ликом святого тезки- покровителя к нему вернется память. Впрочем, куда больше его интересовало настоящее — к часовне примыкали покои, отведенные доминиканцам, и при удаче оставалось только обратиться в слух… По мере того как за стеной испуганные восклицания, живо и в деталях описанные преступления и проклятия сыпались на его голову, Франческо чувствовал, как гниющая рана на груди стягивает дыхание, лишая необходимого чувства уверенности, ощущает, как всё трещит по швам. Он хрипло дышит сквозь крепко сжатые зубы, сжимая пальцы в кулак. Перечисляли, что там и тут отличился. А вот сам приложить эти рассказы к себе не мог. Однако, вздохнув тяжело, собрал всю свою волю. Спокойствие. Прежде всего необходимо выбраться из Монтериджиони, из-под самого носа инквизиции,а потом решать что-то с собой. Загнанному в угол, ему оставалось только беззвучно выругаться. В эту минуту он видел единственный выход из создавшегося положения — «погибнуть» во время несчастного случая, чтобы не хватились на перекличке, и пока все будут слишком заняты спасением того, что еще можно спасти, скрыться в ночи, уведя с конюшни жеребца. Двери часовни натужно всхлипнули, гася тихие шаги, и неожиданно столкнулся с братом Маттео: юнец, должно быть, находился где-то рядом и все слышал. Франческо мрачно подумал, что у него нет выбора — ни сейчас, ни в принципе, его чело скривилось, словно он хлебнул желчи, резким броском сгреб ключника за шиворот и прижал к стене. — Так ты из этих? — парнишка закашлялся, будто все его мысли одновременно торопились выскочить изо рта, и вся фигура его выражала живость и восторг мальчишки, а не суровую мужественность взрослого. — Ты из Совершенных, произросших на корне веры, в котором Бог замыслил свою Церковь, для чистоты и жизни, и убеждений и бедности? Возьми меня с собой к апостоликам, я знаю все ходы, а одному тебе не выбраться! Комментарии : - Доминиканцы, Доминиканский орден, Орден братьев-проповедников (Ordo fratrum praedicatorum, O.P.) — католический монашеский орден, основанный испанским монахом святым Домиником. Важнейшим направлением деятельности доминиканцев было углублённое изучение теологии с целью подготовки грамотных проповедников. Центрами ордена стали Париж и Болонья — два крупнейших университетских города Европы. В 1221 г. доминиканцы имели 70 монастырей, в 1256 г. в ордене было 7000 монахов. Главная задача нового ордена состояла в миссионерской деятельности между неверными; но вместе с тем он ревностно занимался церковной проповедью и богословием. Альберт Великий и Фома Аквинский — знаменитые учёные, вышедшие из ордена, к нему же принадлежали Майстер Экхарт, Таулер, Джироламо Савонарола. При самом основании, выбрав путь нищенствующих проповедников Евангелия, для борьбы против появляющихся в XIII в. сект и разичных религиозных учений, доминиканцы впоследствии продолжали быть охранителями основ правоверия и инквизиторами. - Вторая половина XIII – начало XIV вв. в Италии, на юге Франции – это время различных духовных исканий образованных людей, чаще всего монахов, время появления сект и разичных религиозных учений, вступающих в противоречие с официальным католицизмом. - Апостолики, или апостольские братья, – общее наименование различных христианских сект, протестовавших против омирщения церкви и проповедующих возвращение к апостольской простоте и бедности. В XIII в. такая секта основана была Герардо Сегарелли в Италии, который, стремясь восстановить апостольскую жизнь, отказался от своих имений и, как нищенствующий апостол, в сопровождении своих единомышленников, братьев и сестер, проповедовал раскаяние во грехах. - Герардо Сегарелли родился в Сегаларе (Segalara, рядом с г. Пармой) в 1240 г. Он был человеком низкого социального происхождения: около 1260 г., в год массовых самобичеваний, которые произвели на него огромное впечатление, Сегалелли решил вступить в монастырь в Парме, но не был принят. В течение трех лет он жил и проповедовал на улицах Пармы, пока к нему не присоединился монах из ордена францисканцев. Они начали путешествие из Пармы в Модену, потом в Романью и, наконец, достигли Фаэнцы, где приобрели множество сторонников. В 1275 г. их секта оказалась под угрозой разделения, пока не было принято решение видеть лидера в Сегарелли. За это время секта распространилась далеко за пределы Ломбардии (регион Италии) – во Францию, Бургундию, Германию, Англию и Испанию. В 1287 г. церковный собор запретил им проповедовать и просить милостыню, а Папа осудил в своей булле. В 1294 г. Сегарелли был заключен в тюрьму, но потом отпущен; четверо его учеников сожжены. В 1300 г. по приказу инквизитора Сегарелли был схвачен, осужден и сожжен.