Una volta a Firenze

И снова Франческа потеряла счет дням. Благоверный не придумал ничего лучше, кроме как посадить ее в палаццо, и единственной связью с внешним миром были навещавшие ее священники, которых Корсо каждый раз выбирал по своему усмотрению, да ближние родственники, придавленные почти замогильной тоской. Разговаривать о том, что происходит за пределами толстых стен, ей не дозволялось. Если она задавала вопросы, то получала лишь ничего не значащий ответ, а то и вовсе никакого. Однажды на полпути в свои покои она остановилась, заметив в боковой галерее темные фигуры в накинутых на голову капюшонах. Бряцали мечи, шуршали одежды, мужчины едва слышно переговаривались. В дымном свете факелов она узнала супруга и любимца пополанов дела Белла. Оба они шипели друг на друга на повышенных тонах, словно разбуженные змеи. Только это ничего не значит. Часто видимость не соответствует действительности. Девушка опасалась, что и в самом деле сойдет с ума, ведь она не создана для уединенной жизни. Иногда ее приходил навещать юный Джулио. Он предпочитал сидеть в углу, спиной к стене и наблюдать за окружающими. Его взгляд теперь был напряженным, оценивающим и совсем не детским. Не раз и не два слуги заставали его в часовне. Было так холодно, что изо рта шел пар, пальцы ломило. Медная лампада над гробницей бросала мягкий свет на эмалевую пластину с изображением его отца. Постелив на ледяные плиты накидку, бедняга опускался на колени рядом с гробницей. Самой Франческе при этом было плохо до тошноты — она не приходила туда ни разу после сыгранной церемонии. Так уж повелось, что о мертвых следует говорить лишь почтительным шепотом, либо вообще никак. Увы, ни одно, ни другое не могла себе позволить. Презрение, обида и горькая злость вскипели в ее душе, воскрешая в памяти его снова и снова, но при этом с ужасом осознавала, что никогда еще ей не хотелось целовать Герардо сильнее, чем в этот самый миг. Запустить жадные пальцы в еще влажные кудри, испить вкус его губ, почувствовать и разделить его вздымающееся и опадающее дыхание, вдохнуть его выдох, впитать страсть мужчины и вернуть ее в поцелуе, влить стон в его рот, ощутить, как передается ей его дрожь. Что может быть восхитительнее? Запах греха. Незримое присутствие терзало девушку, как ноющий зуб. Она бы хотела забыть, помолиться, припасть к этому освежающему источнику, смотреть на скользящие по сосновым поленьям языки пламени, и не ощущать ни грусти, ни тоски — ничего. Покой. Равнодушие. Холод. Однако, покуда зуб на месте, боль не изгнать. Герардо был видением, мелькнувшим как вспышка света, оставив после себя мутный ночной мрак покоев. Девушка обхватила ладонями кубок подогретого вина и подавила приступ дрожи. По ставням барабанил дождь, а ветер, задувающий в щели, был таким ледяным, что казалось, будто все пропитала сырость. Все надели самые теплые зимние одежды и, зябко ежась, ругали позднюю весну. Сидящий напротив Джулио опустил взгляд в пол. Мягкие черты детского лица его уже начинали превращаться во взрослый профиль, так явственно напомнивший отца. Вот до чего уже дошло! Разум ее хотел ранить, но сердце сопротивлялось. Несмотря на их сложные отношения с Мессером, твердо сознавала, что нельзя переносить неопределимую и пугающую энергию, связывающая две души воедино,на несчастного сироту, нельзя дать мальчику замкнуться в себе. Франческа притянула его за рукав и кивнула на ларец с шахматными фигурами: — Может, ты сыграешь со мной ? Джулио опять сглотнул, поклонился ей и, сходив за доской, установил ее на скамье между ними. Его движения были такими естественными, что не могло быть сомнений в том, что он делал это уже много раз. Мальчик достал и расставил на позиции фигуры. Партию она выиграла, но для этого ей пришлось сосредоточиться, и было несколько моментов, когда напарник чуть не перехитрил ее. Его хорошо учили игре, и соображал он быстро, однако был неуверен в себе, отцовская нетерпеливость в нем отсутствовала напрочь, а если в критической ситуации оказывался перед выбором, то колебался и принимал неверное решение. — Ты должен доверять себе… — посоветовала она, когда он складывал фигуры на место. — Не показывай противнику своего смятения и не торопись. А так у тебя не получилось довести до конца хорошо начатые атаки. —– Да, Мадонна. Она видела, что названный братец раздосадован и, подобно всем отрокам, неохотно выслушивает внушение. Тем не менее слова ее он, очевидно, не пропустил мимо ушей и запомнил, чтобы потом обдумать. Кожа на его щеках обветрилась, при тусклом свете свечи обнаруживалось, что глаза совершенно покраснели, в них замерло какое-то ожесточение. В нем не осталось почти ничего от того нежного ребенка, которого она встретила, придя в мужнин дом. Единственный совет, который она могла бы дать несчастному – это принять принять свершившееся, а иначе эта рана будет гноиться и погубит тебя, нет такой двери, за которой сможешь укрыться, и тебе некуда убежать, и лучше даже иметь место, куда приходить в дни поминовений, чем знать, что твоих родных по частям таскают по всему городу, могла и даже должна была дать такой совет, но если бы еще верила сама. Может, он вовсе не мертв, может, чудом выжил, — эта мысль самая тяжёлая из всех мыслей о Герардо. Тяжёлая, потому что все это фантазии, ложь, которая позволяет ненавидеть Донати-Старшего, и лелеять в себе эту ненависть. Свалявшиеся волосы, солома в грязных колтунах, разбитое о землю или растоптанное лицо, высохшие глаза и отрезанные уши — все это существовало только в страхах девушки, но совершенно ясно, что могло бы существовать и на самом деле. Однако лишний раз просвещать мальчика, в том, как жесток этот мир, не следовало. Она допивала последний кубок вина, когда один из монахов, шныряющих по дому, объявил, что возвратилась Бьянка в виде, неподобающем для известной своей целомудренностью женщины. Молодую красавицу тут же охватили дурные предчувствия, потому что монахи зачастую приносят трагические вести. Ее лицо выразило удивление, но она ничего не сказала напрямик — в иные минуты лучше промолчать. — Святой отец! — начала она, поднимаясь. — Согрейтесь у огня, позже я еще поговорю с Вами, и, возможно, сеньора тоже, когда оправится от первого потрясения Франческа отправилась на поиски тетки и нашла ее простертой у самой двери – очевидно, прежде чем пасть, та проделала несколько шагов. Подол юбки задрался и изман чем-то, не хотелось и думать на кровь, с головы упал вимпл, и, оказавшиеся чудесными, каштановые волосы веером рассыпались по спине и плечам. Действительно, должно было произойти нечто из рук вон выходящее — ни одна уважающая себя женщина не смела появиться на людях с непокрытой головой. Только шлюхи могли позволить себе такую вольность. Ее вьющиеся волосы стали влажными и прилипли к обескровленному лицу. Потом она застыла, будто впав в транс. Ческа покачивала и гладила ее, пока горе взмывало к сводам, пока звенела мука вместо молитвы. По площади рыскали карманники и бандиты, чтобы содрать кольца и иные украшения с погибших и тех, кто прижался к земле в поисках спасения. Они пинали, тузили, а то и топтали богатых и знатных, когда кто-то пытался сопротивляться. Пришел священник узнать, что происходит, и Франческа послала его за служанками. Вместе они отвели тетку в ее покои. Она дрожала и всхлипывала так сильно, что едва могла передвигать ноги. Шла в личные апартаменты Корсо, такой походкой, будто прямо на ходу превращалась в камень. Никто не попытался помешать ей, хотя она заметила, как придворные переглядываются. Дождь так и не перестал, пламя свечей трепетало в струях ледяных сквозняков. Две свечи в конце концов погасли, и запах гари ударил ей в нос. Обычно всем своим видом муж демонстрировал, что мнение супруги ничего для него не значит. Когда она высказывала свое несогласие, либо отмахивался и уходил, либо угрозами заставлял принять его решения. Для него существовал лишь один советчик — он сам. Теперь видела, что он изнурен, заботы прорезали на его лице морщины, которых не было раньше. Ей почти стало жалко его. Власть ускользала у его из рук так легко, он бросил на нее тяжелый взгляд. Кожа вокруг его глаз была синеватой как после тяжелой болезни. Вот от чего ему было тошно: от сознания того, что попал в ловушку, откуда не выбраться. Думал, что сможет поиграть в Отца Отечества, как играл прежде в войну, но все, что получил, были осколки невыполненных обещаний, мишура с острыми краями. — Я дал ему весь мир…— сутулясь, как будто взвалил на плечи тяжелый груз, вертел пергаментом Корсо. — Я вырвал его из жалкого торгашеского прозябания. А что он? Джано дела Белла плюет мне в лицо, и я даже не понимаю за что? — Он хочет того, чего ты не можешь ему дать, а ты хочешь от него того, чего он тебе никогда не даст. Но если то, что нам только что сообщили, правда… я считаю, что этот негодяй от алчности просто сошел с ума. — Тебе все равно, как он поступает со мной? — бросил на супругу злобный взгляд, и поняла, что задела мужа за живое. — Конечно. Ты сам утыкал свою постель гвоздями. Но мне не все равно, когда губят все, что создавали…— она запнулась, стараясь обойти упоминания о Герардо, иначе новых перепалок не избежать. —… создавали твои предки веками. Чем быстрее с этим будет покончено, тем лучше. На какое-то время между ними установилось молчание, Корсо несколько раз приоткрывал рот, как будто хотел возобновить беседу, но что-то его останавливало. Франческу это устраивало. Она могла подумать о практических шагах, к кому обратиться, как распределить силы кондотьеров там, чтобы действовать наиболее эффективно. Опасаясь выступить открыто Джано дела Белла подстрекал народ, и в конец переступил черту, его до́лжно остановить, но единственный способ разрубить гордиев узел еще сильнее накалит страсти. — Ты погубишь свою душу, предлагая такое! Своим безудержным возмущением супруг, как щитом, оборонялся от создавшегося опасного положения, ведь если, загнанный своим решением, окажется на краю пропасти, останется только прыгать. В ответ скривилась, но ничуть не лукавя: — Я погубила ее гораздо раньше, когда связалась с вами, с Донати. Комментарии : 1) Название главы – итальянская пословица. ( La vita è come un albero di natale, c’è sempre qualcuno che rompe le palle). 2) Действительно, под влиянием Джано делла Белла вооружённые толпы народа вышли на улицы Флоренции и подняли восстание против богачей. Нобили не решились выступить против повстанцев, которые сместили всех чиновников и установили новые порядки. Командование ополчением было вверено капитану народа, а для управления делами коммуны был создан совет двенадцати старейшин (по двое от каждой сестьеры — шестой части города), которые сменялись каждый год. Как пишет флорентийский хронист Виллани, перемены эти стали возможны лишь благодаря вражде между богатейшими семействами Флоренции и раздору внутри этих семейств, что не позволило им своевременно объединиться.