Папоротников Цвет

***

      Веки тяжелее гранита. Перед взглядом разномастные травинки, частично залитые кровью и чем-то еще, такого же черно-красного цвета. В кости будто всаживаются раскаленные штифты, под кожей ходят, перемешиваясь и возвращаясь на свои места суставы, мышцы спаиваются, сосуды будто связываются и хочется орать от боли, но из высохшего горла раздается едва слышный стон. Сознание плывет и приходится впиваться в него когтями воли, чтобы не отключиться снова. На пробу, осторожно, будто от любого движения кости снова обратятся в пыль, волколак упирается ладонями в землю и поднимается. В пасти не хватает пары зубов, мужчина сплевывает их куда-то в сторону. Шаг неуверенный, приходится чуть ли не заново учиться ходить, припадая на обе ноги. - Да, блять… - внутри защитного контура лежат два тела. Прислушавшись, ясно, что оба в отключке, но без серьезных повреждений. Однако, на всякий случай, Выграновский нащупывает пульс на тонкой шее экстрасенса. Энергия, прежде клокочущая внутри парня, сейчас напоминает пересохший ручей. Ничего, ничего… Он молодой, скоро восстановится. Сил привести его в чувства нет никаких, да он и сам оклемается. Эд наклоняется ко второму парню. Все по прежнему. Дрожащими руками, он пытается стащить с медика накинутую рубашку, чтобы хоть как-то прикрыться, а то за подобный нудистский перформанс, того и гляди, мусоров вызовут. Только этого еще не хватало. - Я лучше закрою глаза и сделаю вид, что это дурной сон. Просто ужасный, честно говоря. – Дима пытается проморгаться, чтобы прогнать наваждение, но обнаженный, окровавленный рыкарь, раздевающий его посреди улицы не пропадает. - Проснулся? Это хорошо, хорошо. – Выграновский, ничуть не смущаясь, все-таки снимает с него одежду и повязывает на манер набедренной повязки, а после легонько хлопает по щеке. – Ну молодец, весь замес проспал. Ладно, бери этого болезного и тащи к дому. - Чего? – Позов судорожно оглядывается и тут же вскакивает, подбегая к Антону. – Тоша? Тош? - Бессмысленно, он в отключке. И скорее еще пару часов проведет примерно в таком же настроении. – Мужчина закрывает глаза, придерживая лоб рукой. Усталость буквально сквозит в его позе, и Дима мгновенно подавляет в себе гнев, вызванный чужим цинизмом, и присматривается к ведьмаку. Ассиметричную грудную клетку заливает огромное багровое пятно, едва перекрывающее чернеющие гематомы, плечи неестественно перекошены, ноги сбиты, на лице не перестающие кровоточить рассечения и даже надменный оскал потерял привычную бойкость. - Ты с фурой, блять, дрался? Или что происходит? - Если бы с фурой, боюсь, у меня осталось бы больше целых костей. - Тебе бы в больничку, это я тебе как врач говорю. – Позов отходит от друга, и поднимает лицо колдуна к свету, оценивая повреждения. Тот послушной куклой позволяет повнимательнее рассмотреть лицо. На мгновение дыхание замирает от давно забытого ощущения заботы, но Эд заталкивает эмоции куда поглубже, и кривится от боли. - Доктор, мне бы уже либо в санаторий к красивым медсестричкам, либо сразу в катафалк. - Поерничай мне еще. Тебя зашивать – взвод швей-мотористок понадобиться. В зеркало лучше не смотрись – инфаркт хватит. - А что, разве я так не мил тебе? – Волколак пытается обиженно надуть губы, но рассечения дают о себе знать. Позов закатывает глаза и тяжело вздыхает. – Ладно, не ссы, медик, на мне все заживет, как на собаке. Ты лучше о своей спящей красавице побеспокойся. Выграновский отводит подбородок от чужих пальцев, и принимается ковылять куда-то по направлению к дому. - Ты точно дойдешь сам? – Парень кричит ему в спину, но мужчина только неопределенно машет рукой и утыкается взглядом в дорогу, принимаясь пересчитывать камни на дороге. Хоть немного отвлекает.

***

      Еще немного. Еще чуть-чуть. Внизу мелькает порог дома. Арсений лежит там же, где ведьмак его и оставил и ровно дышит, совсем как спящий. Волосы чуть всклокочены, лицо мертвенно спокойное и от этой картины Эда покидают остатки сил. Все, что он прошел, весь долгий путь, где каждый шаг, будто по раскаленным гвоздям, где каждый вдох заново ломает ребра, был только ради этого человека. Ноги скашиваются как серпом, и он со стуком падает на колени перед Ним. Кровь снова идет горлом и по щекам текут слезы. Минуту с Ним, секунду с Ним, и он будет спасен, и он никогда не пожалеет о том, что сделал или что ему придется сделать. Одна Его улыбка, одно касание и он собственноручно прыгнет в мясорубку и прокрутит ручку, если понадобиться, вырвет свое сердце и отдаст тому мальчишке, если так он сможет сделать Его счастливее. Один Его взгляд, одно спасибо и он воскреснет и будет воскресать столько раз, сколько потребуется, даже если умирать придется на амбразуре, чтобы защитить этого мальчика. Только пусть Он не отвернется, только пусть Он не посмотрит, как на незнакомца, только пусть в последний раз… Выграновскому страшно даже додумать эту мысль до конца. Его одержимость сильнее, чем способно вынести его сознание. И уж точно сильнее, чем может вынести объект его одержимости, стоит ему об этом узнать. Он сделал то, что был должен. И если ему с этим умирать, то умирать без сожаления. Эд протягивает руку к щеке мужчины, пачкает белое своей грязной кровью, и отдает знахарю остатки энергии. Прежде чем отключиться, он мельком замечает, как Лавр открывает глаза, и вместо темноты, падает в синеву.

***

      И снова тишина. Теперь уже без сознания, в чистых постелях, лежат двое. Несколько окровавленных полотенец, которыми омывали их, сушатся на заднем дворе, время от времени подкидываемые ветром. Лавр больше не может. Он стоит на коленях перед образами и все, на что хватает его сил это без остановки молиться о здравии, перемежая текст молитвы с собственными мольбами. Мужчина уже сам не знает, сколько провел здесь, часы смываются и мерное тиканье теряет смысл. Вдруг щелкает тумблер, и комната наполняется светом. Он не заметил, как окончательно стемнело. - Не хочешь зайти к ним? – Голос Димы тихий, он давно не говорил, но травник только мотает головой и возвращается к молитве. Иссохшие губы беззвучно шевелятся. Сзади цокают и тяжело вздыхают. - Арс, пожалуйста, хотя бы воды выпей. Или поешь. А лучше и то, и другое. – Позов садится на стул, потирает лицо и тоже складывает ладони в молитвенном жесте, но они обращены к другому. - Лавр, ты тут больше двеннадцати часов сидишь. Когда они очнуться, ни одному не понравится, что ты опять загнал себя до истощения. Не слышишь меня? – Позов сводит челюсти и очень старается успокоиться, но ничего не выходит. – Арс, я тоже заебался видеть Антона полумертвым, и Эда… Но если ты еще сляжешь, никому проще от этого не станет. Мне так уж точно. Ходи за вами тремя – то еще удовольствие. Ты никому не делаешь проще, пожалуйста, послушай меня. - … нераздельней Троице поклоняемый и славимый, призри благоутробно на раба Твоего Антона, болезнию одержимаго; отпусти ему… Дверь с силой хлопает и пламя свечи едва колышется от порыва воздуха. - … мирные Твоя и премирные блага, чтобы он вместе с нами приносил благодарные мольбы…

***

- Как он? – Руки едва поднимаются за стаканом, Позов его придерживает, опасаясь, что парень прольет все на себя. - Все молится. Кажется, даже не ложился. Вода холодная, Антон пьет большими глотками и думает, что ничего вкуснее, пожалуй, в жизни не пробовал. Слабость приковывает тело к кровати, но экстрасенс и сам чувствует, что это ненадолго и беспокоит его только знахарь и ведьмак. Пальцы стучат по пластику стакана, Шастун откидывается обратно на подушки и смотрит в потолок. - Может, мне зайти к нему? - Куда? Тебе еще рано вставать. Я сказал ему, что ты очнулся. - А он? - Ну… Он, кажется, услышал. - Ничего не сказал, да? – В тоне звучит едва уловимая обида, но даже сам парень не понимает, обижается он на Арсения или на себя. Он буквально был готов убить себя и оставил только записку. Сейчас это кажется таким ранящим ребячеством, что, кажется, если Арс больше никогда с ним не заговорит, то будет прав. - Антош, ты оставь его, ладно? – Позов трепет Шаста за плечо, призывая посмотреть на него. – Ему тоже нелегко пришлось. Он чуть не потерял Аню, потом тебя, потом Эд… Ему… Ну, ему явно нужно время. - Думаешь, он злится на меня? - Честно? Кажется, он просто очень устал. Антон закусывает губу и снова отводит глаза к потолку. Если бы он не пошел в лес, то ничего бы этого не было. Вернулись бы Эд с Арсом, доехали бы до Димки. Забрали его и все. Они бы с Арсом целовались вечером, Выграновский ходил бы и улыбался, как обычно, тут слушали бы музыку и пытались бы придумать, что делать с Лихом… Но он пошел в лес. Вызывающе глупо. Практически, смертельно. - Тош, ну перестань, ты не виноват. Ты думал, что так будет правильно. Ты не сделал ничего плохого, окей? – Шастун, кажется, уже забыл, когда друг смотрел на него без беспокойства и жалости в глазах, и от этого становится тошно. Он отворачивается и утыкается в подушку. Наволочка отчего-то пахнет волосами знахаря. - Дим, я наверно посплю еще, ладно? Как там Эд? - Эд, да… Все будет в порядке. Спи, тебе полезно. Позов, выходя, выключает свет и прикрывает дверь. Сейчас Антону тоже нужно побыть одному. Прежде, чем юноша пришел в себя, Дима убрал из комнаты все ножницы, ножи, иголки, спички, зажигалки и все, чем чисто теоретически можно причинить себе вред. На прикроватной тумбочке только бутылка воды со стаканом и телефон. Медик делает несколько глубоких вдохов и идет к следующей двери. Тут еще тише. Так тихо, что слышно только слабое дыхание человека и осторожное поскуливание волка. Как только Эда занесли, Серый не отходил от него и сидел, положа свою огромную голову у руки рыкаря, в молчаливой надежде, что тот скоро очнется и погладит его. Скоро пойдут третьи сутки. - Все лежишь? Не повезло, что из медсестричек только я. – Молодой человек промакивает потрескавшиеся губы марлей. Язык неуверенно слизывает капли влаги. – Какого хуя ты запретил вести тебя в больницу? Хочешь подохнуть тут на моей совести, да? Ну ты смотри, я тебе такой радости не позволю. Очнешься, как миленький. Будешь ходить, рожей своей протокольной светить. Ну? Позов прекрасно знает, что мужчина ему не ответит. Даже если тот в сознании, у него просто не хватит сил что-то выговорить. Но он меняет капельницу с глюкозой и все равно продолжает. - Что, язык проглотил, да? Мы это поправим, ты не переживай. А лицо твое впору на мастер-классе по рукоделию выставлять, ей Богу. Не зря меня Михал Саныч учил все-таки, швы аккуратные, наколочка к наколочке, ты даже на человека похож. Относительно конечно, но все в мире относительно. Да, сдаешь ты, парень, приехал такой весь – эго в комнату раньше тебя входило, а теперь овощем валяешься, даже ответить ничего не можешь. Я к тебе уже привязался. Хороший ты мужик, Эд. Странный конечно, с отклонениями явно, но хороший. Подушечки пальцев легко проходятся по волосам, и от задора в голосе больше не остается ничего. - Виски у тебя седые, Скруджи. Совсем седые. Ты смотри, не лежи слишком долго, ладно? А то Арс никогда из своей кельи не выйдет, того и гляди постриг примет. Да, седые…

***

      Еще одна дверь. Под ней так и нетронутый, уже остывший суп. Хотя бы кусок хлеба взял, уже хорошо. Дима нажимает на ручку и молча входит. Лавр уже долгое время больше напоминает мраморное изваяние, чем живого человека, но в этой комнате отдает спокойствием. Разговаривать с ним бесполезно, упрашивать тоже, он в каком-то виде транса и до конца непонятно, слышит ли он что-нибудь вообще. - Лавр… - Поз опускается на стул и прислоняется затылком к стене. – Помолись и за мою душу. - … призри благоутробно на раба Твоего Дмитрия, отпусти ему вся согрешения его, возврати ему здравие и силы телесныя… И время снова застывает.

***

      Скруджи приходил в себя медленно. Настолько медленно, что сперва казалось, он не встанет и к началу зимы. Он будто ненадолго просыпался от кошмарного сна, а после снова падал в горячечный бред, не переставая говорить с кем-то, кого не было в комнате. Но уже к концу недели температура пошла на спад, и ведьмак начал отпускать привычные колкости. С первого дня Антон буквально не отходил от мужчины, то ли из чувства вины, то ли пытаясь скрасить одиночество, но так или иначе, Выграновский не имел ничего против. На середине второй недели он еще не мог встать, но прежняя сила вернулась в руки, и он уже не нуждался в настолько интенсивной подпитке и даже настоял на тренировках, аргументируя это тем, что одного его большого пальца уже хватит, чтобы противостоять Шастуну. Разумеется, это скорее было бахвальством, но после третьего проигрыша подряд, юноша перестал сдерживать свою силу и дело пошло на лад. Прерываясь на сон и еду, они постоянно мерились силами, и Шастуну удалось добиться таких же ярких, как у Эда, искр по своим рукам, что сделало его достойным противником. Арсений так и не выходил. Пару раз к нему заходил Сережа, но и тому не удавалось ничего добиться. Медиум, хоть и изнывал от тоски, но не мог найти в себе силы увидеться с ним. Он несколько раз ждал его под дверью ванной, надеясь поймать того, пока он отвлечен от молитв, но как только шум воды прекращался, он, сам не понимая почему, уходил обратно к Эду и только слышал тихие, удаляющиеся шаги. Рыкарь смотреть на эти страдания не мог, однако начинать диалог не спешил, надеясь, что когда молодой человек созреет, то сам к нему обратиться. - Сссобака… - Шастун выдернул обожжённую руку из захвата волколака, и принялся дуть на нее, раздраженно уставившись на противника. - Во-первых, не собака, а благородный волчара. Во-вторых, я тебе уже заебался повторять, что если твои мысли будут витать где-то в небесных высях, можешь сразу лапки на груди складывать и готовиться отправляться к праотцам. – Экстрасенс разрешил неходячему курить дома, так что Скруджи с удовольствием затянулся и выдыхал дым кольцами. - Да я помню, помню, просто… - Молодой человек осекся, не зная, стоит ли продолжать, но шутливо-высокомерная ухмылка на лице больного тут же уступила место серьезному выражению лица. – Короче, блин, ты уже и так все понимаешь, лучше посоветуй что-нибудь. - После гречки тарелку мой сразу и не храни открытое молоко в дверце холодильника. – Последовал вдумчивый ответ. - Что? - Что? Антоша, я тебе что, Ванга? Если ты просишь меня что-то посоветовать, то неплохо было бы озвучить сперва ситуацию, а уже потом включать скорбное выражение лица и грызть ногти. Кстати, кончай, они только у тебя отрасли. – Мужчина грубо отвел ладонь юноши от его рта и покрутил кистью в воздухе, мол, продолжай. - Да блять, Арсений не выходит из комнаты, и вообще ни с кем не разговаривает. И я чувствую, что виноват перед ним, но не знаю, как мне извиниться и стоит ли извиняться вообще. И вообще не уверен, что он примет мои извинения, или что захочет со мной общаться после всего этого. - Так, дорогой, давай по порядку. Ты хочешь извиниться – за что ты собираешься извиняться? – От Внимательного взгляда стало неловко, и Шаст опустил голову. - Ну, за то, что подверг всех вас опасности, что ты чуть не умер… - Мальчик, напомни мне, пожалуйста, это ты меня до такого состояния довел? Ты меня отпиздил и с высоты на пол швырнул? - Ну, как бы, если так посчитать, что как будто бы я. - А ты пересчитай. Как минимум, я отдельная личность со своей головой на плечах, и я знал, куда иду и чем это чревато. Как максимум, у тебя не было намерения превратить мой позвоночник в конструктор. Так что давай еще раз, за что ты собираешься извиняться? - Ладно. Я хочу извиниться за то, что подверг себе необдуманной опасности, когда вы со мной носитесь, как с писаной торбой и это привело к этому всему. – Медиум встает и принимается ходить по комнате, явно не находя места. - Антон, опять, то, что мы с тобой носимся, это наши проблемы с головой – они тебя касаться не должны. Ты мне лучше про предсмертную записку расскажи. - А что тебе рассказать? Я думал, что Дима умер, и мне хотелось к нему присоединиться. Вот и написал. – Скруджи сильно мрачнеет, но все еще продолжает внимательно слушать. - Хорошо. Не хочешь об этом поговорить? У тебя были подобные попытки раньше? – Его голос спокойный, размеренный, сильно прибавляет ему возраста. Что-то внутри карябает, заставляя наконец остановиться и вернуться на место перед кроватью. - Не знаю, не очень, если честно, хотя, наверное, надо. Раньше у меня такого не было. Да и сейчас я понимаю, что глупость это все, и никому бы от этого легче не стало. И это, так скажем, не лучший вариант переживать боль. Вот… - Так почему, все-таки, ты решился на это? У тебя явно было время подумать, раз ты записку написать успел. - Не знаю, Эд. Честно. – Юноша поднимает кристально чистые зеленые глаза и впервые за диалог не отводит взгляда. – Я не знаю. Мне просто было так хуево, что было ощущение, что лучше никогда не станет, и есть только один вариант это закончить хоть как-то. Я думал, да и до сих пор думаю, что виноват во всем происходящем, что не было бы меня – у всех все было бы нормально. Лучше чем со мной, понимаешь? - Антош, конечно, не понимаю. Во-первых, ты опять решаешь за других – хорошо им с тобой или плохо, игнорируя тот факт, что они с тобой, а значит так им хорошо. Они же не дети. Потом, говорю за себя и частично за Арса – никому бы проще не стало. И тебе, боюсь, тоже. Пока ты живешь, от этого можно избавиться. Когда перестанешь – уже нельзя. - Ну, если я перестану, то это закончится. - Что закончится, Антон? – Мужчина кладет ладонь на сжатые пальцы парня и подается к нему, будто боясь не услышать ответа. Шастун разжимает кулак. - Все закончится. Не будет больше Лиха, та ебанутая баба перестанет донимать людей и все такое. - Если ты умрешь, все только начнется. Лихо насытится, твои друзья, Дима, родители, Лавр, для них начнется другая жизнь, полная скорби и сожалений о том, что они не смогли этого предотвратить. Но даже это не так важно, как тот факт, что если там что-то есть, то это не принесет тебе освобождения. А если нет, то это не принесет тебе ничего. Скажи, чего ты хочешь? - Хз. Хочу, чтобы люди вокруг меня перестали страдать, чтобы я сам перестал страдать. Чтобы все нормально было и все. – Медиум всхлипывает и кусает щеки, стараясь подавить боль этих дней. - А ты не хочешь, например, ВУЗ закончить? На Димкиной свадьбе погулять? С Арсом потрахаться в конце концов? Не знаю, там, собаку завести такую мохнатую – не хочешь? Или кота, например? - Собаку, да… Собаку хочу. Да и все остальное было бы неплохо. Еще родители мне рассказывали, что в Испании классно. В Мадрид хочу. Или в Барселону. – Он, наконец, начинает улыбаться, задумываясь о том простом и счастливом, что может прийти после этого всего пиздеца, и надежда на то, что это может закончиться хорошо, потихоньку, но возвращается. - Ты жить нормально хочешь, а не умирать нормально. Это ты молодец. А сейчас чего хочешь? - Хочу, чтобы Арс из затворничества вышел, и мы поговорили. И я бы извинился за то, что причинил ему боль. Наверное, как-то так. - Звучит, как план, малец. А теперь помоги-ка мне, а то я сам плохо справляюсь. – Антон, непонимающе посмотрел и постарался подхватить мужчину за талию. - Ты что, совсем ебанулся? Тебе же ходить нельзя. - Кто такую хуйню сказал? В конституции не написано, так что лучше подсоби, и погнали к твоему отшельнику. – Рыкарь неуверенно, больше опираясь на парня, чем на собственные ноги, направился к двери. Шаст слегка сопел под весом ведьмака, но старался идти аккуратно, чтобы не дай Бог не задеть ничего. - Думаешь, он с нами поговорит? - Не ебу, если честно. Но мы можем поговорить вместе с ним, что уже неплохо. Ты молиться-то умеешь? - Ну, помню что-то. Думаю, да. – Они преодолевали ступеньки, так что мысли экстрасенса больше были заняты спуском, чем общением с Богом. - Ну отче наш то знаешь? - Знаю, вроде. - Уже отлично. Вот его и будешь читать. - Ебаный в рот, вы что творите? – Дима выронил ложку с йогуртом обратно в тарелку и кинулся помогать покрасневшему Антону. - И сказал Господь Лазарю – встань и иди. Ну и он встал и пошел. Или как-то так. - У тебя опять бред начался, да? – Позов впопыхах проверил мужчине температуру, и вопросительно взглянул на друга. Тот пожал плечами и они продолжили непростой путь до комнаты. Дверь распахнулась и, отпустив помощников, Скруджи встал на колени перед образами, взглядом призывая Антона последовать его примеру. Лавр даже не шелохнулся, он сидел с закрытыми глазами, и тоньше бумаги кожа просвечивала узором вен на руках и под глазами. Восковая слеза застыла на свече. Шастун принял такое же положение справа от знахаря и, глубоко вздохнув, постарался вспомнить слова. Они пришли, будто сами собой и он и сам не заметил, как погрузился в знакомое состояние транса, чувствуя чужое тепло. - … да светится имя Твое, да приидет царствие Твое… - … Господи, пред Тобою — всё желание моё, и стенание моё от Тебя не сокрыто. Сердце моё смутилось, оставила меня сила моя, и свет очей моих — и того нет со мною… - … Владыко жизни моей, Ты по благости Твоей сказал: не хочу смерти грешника, но чтоб он обратился и жив был..