Папоротников Цвет

      Шок сменялся горем – неверие явно проигрывало чувству вины, которое мажущей кляксой уже забило все отверстия в черепе и сочилось наружу с каждым всхлипом. Медленно, будто пытаясь не расплескать его, Антон нагнулся и поднял поломанные очки. Экстрасенс уже прекрасно знал, что Димы не окажется ни в соседних комнатах, ни на первом этаже – ни где-либо еще. Он знал это так же точно, как то, что солнце встает на востоке и садится на западе, столица Чехии – Прага, а семью шесть – сорок два. Вот только школьные знания не приносили никогда столько боли. Обработанные другом пальцы до белизны стиснули погнутую дужку, но лицо застыло похоронной маской. Осторожно ступая, даже не клича друга, Шастун обошел весь дом, вышел на участок и набрал его номер. Телефон Позова мелко завибрировал на кухонном столе. Из разбитой оконной рамы тянуло промозглыми рассветными сумерками. Его нет. Он не ушел, не сбежал от него. Дима всегда был рядом, успокаивал, ободрял, учил, защищал, как мог – а теперь его нет. Просто нет. Он не вернется сюда через двадцать минут с пакетом молока, не стрельнет сигарету, не поправит очки, не… Ноги, не выдерживая груза, подогнулись, и тело мешком осело на стул. Мысли, до этого такие разные и бойкие, верещащие и звонкие, теперь улетучились, оставляя низко гудящую тишину. Картинки последних дней – Лихо, Аня, гули, Арсений, Эд, Дима, ведьма - всё выключилось, погасло, даже без белого шума. Только черный экран, во мраке которого можно увидеть собственное спокойное лицо. Темнота и тишина. И ничего больше. У всего есть предел. Есть предел воли, предел силы, предел ума, предел памяти, и все они, каждый по-своему, рождает в душе разочарование, стоит до него дойти. Ты будто упираешься в стену, и хочешь орать, царапать ее когтями, биться лбом и, иногда, тебе удается ее подвинуть. Но она никуда не уходит, мозоля глаза и демонстрируя тебе твою беспомощность и смертность. Предел есть и у боли, однако он ощущается совсем иначе. Ты можешь выйти за него, и, переступив его порог, лишаешься всего. Всех тех чувств, что рвали тебя на части и не давали спать, всех истерик и слез – они уходят, утекают в слив, освобождая голову, выравнивая дыхание и пульс. Больше не больно. Больше не плохо. Это демоверсия всепрощающей смерти, когда твое тело еще зачем-то остается ходить, но все остальное уже опускается в туманный Стикс и пропадает в его мутных водах. И однажды туда окунувшись, ты никогда этого не забудешь. Антон нашел свой предел. В родном доме, пустыми глазами осматривая знакомую стену, ему наконец-то стало не больно.

***

- Ну что, соколик? Не страшно? – Голос скрипуче-ласковый доносится сверху и сзади. Как и от всех взрослых сейчас. Арсюша теребит край рубахи в кромешной темноте, но идет, горделиво вскинув голову. - Не страшно, Дядюшка. – Он врет. Леший тоже знает, что он врет, но довольно усмехается такому ответу. Колени дрожат, каждый шаг дается огромным трудом. Страх исступленно кричит в голове, тормозя его, оттаскивая назад, хватая ветками рукава – и все его существо стремится развернуться и в панике броситься обратно, в деревню, к дедушке, в безопасность. Но воля, подкрепляемая любопытством, стальными крюками выцарапывает у страха каждый шаг. Глаза уже наполнились слезами, они соленые, текут по щекам и забивают нос, маленькое сердце трепещет в груди с бешеным ритмом и начинает казаться, что он сейчас умрет. Прямо сейчас его дыхание остановится и больше никогда не запустится вновь, но он все равно идет. – Не страшно, Дядюшка, не страшно. Справа слышатся стоны. Его зовут тихо, по имени, с хрипом, и ребенок невольно оборачивается на оклик. Его дедушка, лежит на своей постели с высокими стальными ножками, его голова чуть приподнята, рот разинут, и из него беспрестанно льется почти черная, вязкая кровь. Она стекает по подбородку, шее, пачкает пижаму и простынь. Костлявая, дрожащая рука тянется за невидящим взглядом к мальчику. - Арсююююша… Арсений… - Звук булькающий, уже на исходе, вкапывает Арсения в землю. На плечи, подталкивая, ложатся еще одни кисти, от которых веет холодом. - Пойдем, соколик. - Но дедушка… - Ничего не понимая, мальчишка не может отвести глаз от умирающего, но вперед толкают еще увереннее. – Он там! - Это не дедушка, это морок. Сам подумай, как бы он мог здесь оказаться? Он, поди, дома у себя – аль не так? - Так, дядюшка… - Так иди, милок, не оглядывайся. Лучше глаза закрой. Арсюша, следуя совету, зажмурился, но спустя минуту снова поднял веки. Ориентироваться на слух было сложно, и мальчик принял решение пусть больше бояться и страдать, но все же оценивать обстановку. Голос матери, истерически надорванный, ломающийся в апогее и падающий в сухой кашель и рвотные позывы, разъяренный крик отца, его бешенные, мечущиеся зрачки и замах ремня, скулеж издыхающего пса, гомерический, бьющий по ушам презрительный хохот друзей, мольбы добрых старых женщин и агония младенцев. Лицо мокрое, но от того его походка кажется только увереннее, как на магнитах. - Не страшно, дядюшка…

***

      Ручка скоро и угловато скрепит по листу в клетку. Огонек сигареты нежно тянется к пальцам, оставляя длинную шапку пепла. Экстрасенс хочет было перечитать написанное, да почерк подводит. Ну и пускай. Металл колец и браслетов привычно тяжелит руки. Антон убирает паспорт в нагрудный карман и, немного подумав, будто в шутку, выкладывает на стол носовой платок и снимает с мизинца кольцо с гагатом. Ему уже не пригодится.

***

      Ток пробивает запястья до самых кончиков фаланг. Кажется, даже дышать сейчас сложно – тише, вдруг спугнешь. В синих радужках отражаются трепещущиеся искры цветка, и где-то под грудной клеткой, в такт, вздрагивает манящее предчувствие. Красивый. Кажется, ему еще никогда так ничего не хотелось, как прикоснуться к нему. Никакие машинки на радиоуправлении, никакие сладости и похвала, даже слезно вымаливаемый щенок – ничего не способно сравниться с этим желанием. Красивый. В пальцах уже свербит и приходится карябать их ногтями, лишь бы унять назревающий зуд. Красивый. Дотронуться, сорвать, спрятать под рубаху, сжать так сильно, чтобы растереть в порошок и кожа пропиталась им, сгубить, проглотить, перемолоть зубами, дышать им, забив легкие, разорвать себе живот, только бы вшить его туда, засунуть в самое сердце, растворить в крови, прорастить в кости, пожрать, присвоить, обладать. Умереть, но не отпустить.

***

      Привычный ритуал занял минут пятнадцать, хотя время начало течь совершенно иначе. Рукоятка клинка удобно лежит в ладони – кровь уже остыла, свернулась в багровых слизняков, неприятно липла и стягивала кожу. Хотя смешно было бы беспокоиться об этом сейчас. Нитка прочно завязалась в центре грудины, дрогнула пару раз, поднялась и крепко натянулась, увлекая прочь. Пора. Антон встал, разминая плечи, накинул любимую толстовку и вышел с участка, не закрывая дверей. Солнце показалось из-за горизонта и весело заблестело на готовой растаять росе. Где-то зашумели машины. Нос защекотал игриво-прохладный ветерок, ласково прошедшийся по лицу и подхвативший локон. Шаг дрогнул, но всего на секунду, и от следов ботинок разбежался колкий иней, сковавший траву. В глазах не осталось ничего. Теперь точно пора.

***

      Лавр, путаясь в ногах, ввалился в дом, едва не снеся вешалку – Эд в последний момент успел подхватить его за шкирку. Дом пах иначе, амбре крови усиливалось с каждой секундой, а шея покрылась мурашками от концентрации чужой магии. Ведьмак, закусив губу, размял затекающие плечи, но даже не попытался остановить Арсения, суматошно носившегося в поисках тех, кого здесь уже давно не было. Ему самому надо убедиться. И так обескровленное лицо травника сейчас лишилось последних красок, подбородок слегка подрагивал, но взгляд привычно заледенел. Кулак напряженно стискивал бумажный лист. - Где он? – Верхняя губа рыкаря презрительно дергается, хотя он и ожидал этого вопроса. – Ты меня не слышишь!? Где он!? Попов с силой встряхивает мужчину, крича ему прямо в лицо, но тот лишь сильнее скрежещет челюстями. Каждая секунда вдвое приближает к смерти, но Выграновский принял решение. Как только они переступили порог этого проклятого дома, как только он увидел распахнутую настежь дверь, как только он почувствовал духоту чужого отчаянья, волкодлак уже понимал, что ему придется стереть в порошок собственные кости и вскипятить собственную кровь, но не отступить от него. Но почему тогда так… больно? - Эд, хули ты молчишь? Ради всего святого, скажи мне! Эд! Ну пожалуйста, ты же обещал…- Хватка на груди ослабевает и знахарь обессилено утыкается лбом в ткань футболки. – Ты обещал… Вся нежность, прежде раздирающая ребра и плавившая мышцы, сейчас выплеснулась в прикосновение к чужому затылку. Он так любит любил гладить его по голове. Волосы, немного жесткие, коротко подстриженные и пахнут крапивой и ивовыми сережками. Так привычно и так чертовски больно, что, кажется, пальцы уже начали обугливаться. Эд еще несколько раз успокаивающе проводит по волосам и, не в силах сопротивляться, целует Лавра в макушку и тут же смыкает руки на его шее. Мужчина пытается вырваться, ловит губами воздух и молотит, что есть мочи по лицу и плечам, но рыкарь только усиливает захват и как зубочистку ломает защиту, вытягивая до последней капли всю чужую энергию. Тело изнеможенно обмякает и Выграновский осторожно, как собственную душу, опускает его на пол. Он убирает с любимого, но мертвенно бледного лица прядь, и, украдкой, целует его еще раз, в губы. На прощанье. Они солено-горькие, холодные и отдают железом. - Прости меня, моя любовь. – Колдун едва улыбается и, не оглядываясь, бросается прочь из злополучного дома.

***

      В мгновение ока детское запястье цепко хватает старческая рука, Леший резко разворачивает мальчонку к себе, натыкаясь на полный растерянности и гнева взгляд. Разлапистые брови хозяина леса, кажется, темнеют и становятся еще гуще, а голос снова опускается и звучит отовсюду кругом. - Не супься, не гневайся, соколик, не заставляй кручиниться дядюшку. - Но, дядюшка! Зачем ты помешал!? Я же почти сорвал его! – Арсюша дует губы и уже готов начать капризничать и топать ногами от такого невыразимого расстройства, но нежить нежно ерошит ему волосы и мальчик едва-едва, но краснеет от такой ласки. - Махонький, так я поэтому тебя и остановил. Негоже, золотенький мой, одному этот цветок срывать. Он тогда беды большие принесет, хворати будешь да горюниться. Не игрушка это, Арсюша, не забава. Вот подрастешь, станешь дядюшке выше пояса, тогда поймешь, о чем я толкую. Тогда, может, и придешь еще разочек, да и милке своей покажешь. А пока, карасик, беги домой, тебя уже дедушка, небось, заждался. Ну, не таи обиды на дядюшку, не кручинься. – Ребенок, нахмурено глядевший себе под ноги, пока его отчитывали, поднял-таки глаза и посмотрел исподлобья на дядюшку, раздумывая над ответом. - Ох, не буду, дядюшка. – Арсюша вытер нос и рукав рубахи и, улыбнувшись, добавил. – спасибо, что дали на цветочек поглядеть. Он красивый. Очень-очень. Только как я до дома дойду? Леший довольно усмехнулся и цокнул несколько раз. - А ты закрой глаза и оборотись вокруг себя трижды. Вот и воротишься. Ну, закрывай. Вот, а теперь крутись. До свиданьица, мой хорошенький, до свиданьица. – Эхо постепенно гасло в чаще, и, открывши глаза, Арсений обнаружил себя на знакомой опушке леса и, поклонившись трижды, поспешил домой, чтобы не получить нагоняя от потерявшего его дедушки.

***

      Мертвый… Мертвый… Мертвый… Колени под глухой вздох стукнулись о лесную подстилку, руки сами потянулись к лицу. В исступлении, сквозь крик, экстрасенс принялся раздирать себе щеки кровоточащими пальцами. - Нет, нет, нет, нет… - он отползает, не веря собственным глазам и ощущениям, а после бросается к телу друга, бьет его по щеке, пытается определить пульс – руки дрожат, но под ними – ничего. Просто тело и никого внутри. Экстрасенс опадает рядом, протяжно скуля сквозь зубы. – Дим, Дим, вставай, а? Вставай, нам нужно уходить отсюда, Дим. Очень нужно, правда, вставай, пожалуйста. Ну пожалуйста… Голос ломается, становится по-детски капризным. Антон хватает друга за рукав и призывно тянет к дому, но конечность лишь безвольно падает и, вывернутая, немного тащится по земле. И так ясно, что он не встанет. Шастун и так чувствует удушливый мертвый запах, и чувствовал его еще от самого входа в лес, но он так хотел надеяться. Но теперь все бессмысленно – молодой человек вытирает слезы тыльной стороной ладони и, вставая на колени, начинает молиться о спасении души. Молитва помогает немного выровнять дыхание и успокоить энергию, но это требует предельного количества концентрации, так что он даже не слышит, как сзади, под тяжестью веса ломаются ветки, а где-то впереди, сочленяясь и скрепя, восстает то самое нечто, что привело его сюда. - Ты пульс-то проверял, прежде чем начинать причитать здесь? – Тон немного запыхавшийся, но привычно саркастичный, сбивает все внимание и вынуждает открыть заплаканные глаза. Парень оборачивается и в его пылающих радужках плещется клокочущий Флегетон. Ненависть в мгновение ока заполняет все его существо, не оставляя пространства для раздумий и, с истошным криком, Антон направляет ее всю на этого невыносимого человека. Секунда и, следуя его крику, столб черного пламени охватывает стволы деревьев. Рыкарь еле успевает увернуться от внезапной атаки и, перекатившись, оказывается прямо около трупа, тут же касаясь его шеи. - Пацан, ты конечно совсем ебанутый. Арс явно не обрадуется. Ты вообще убить меня мог. – Выграновский касается век Димы и проверяет световой рефлекс, после чего начинает передавать ему энергию. - Жаль, что не убил. Не прикасайся к нему, ты только напрасно все это… Он же мертвый, я чувствую. - Медиум еле шевелит языком, пытаясь отдышаться от сильной энергопотери. - Тц… Господи, положи ты ему в голову хоть что-нибудь, вместо ваты! - Скруджи хватает ладонь Шастуна и с силой впечатывает ее в шею Димы. Антон пытается вырваться, но спустя несколько секунд чувствует пульсацию сонной артерии и растеряно смотрит на ведьмака. - Опережая твои вопросы – нет, я еще не научился возвращать людей с того света. Твоего друга просто облили мертвой водой и вырубили. Вот ты его и не чувствуешь, благо, у меня слух острее. А теперь заканчивай поминальный плач, бери его и пиздуй отсюда быстрее, чем видишь. Ну давай, Тоша, быстрее, левой – правой, левой-правой, пока эта хтонь бесоебная не объявилась. Волкодлак взваливает Позова на плечи экстрасенсу, и, придерживая, торопит убираться отсюда прочь. Парень в полном замешательстве на автомате перебирает ногами, чуть не падая с каждым шагом. Волосы на затылке медленно встаю, нос начинает дергаться от нарастающего запаха гнили. Поздно. Он не успел. Верхушки деревьев с треском качаются, и первобытный страх подступает к горлу. - Так, стоп. Антон, внимательно сейчас слушаешь меня. Я оборачиваюсь, ты садишься мне на спину в лучших традициях Васнецова , и мы очень быстро отсюда выбираемся. Если еще раз сможешь еще раз хуйнуть какой-нибудь ебалой в него, вообще отлично будет, но, главное, не упади. Если начну лаять – спрыгиваешь и пиздуешь к дому, а я разбираюсь с ним. Понял? Вот и молодец. – Мужчина трещит, как из пулемета, втыкая кинжал в землю и, закончив объяснения, легонько треплет парня по щеке. А после делает пару шагов назад и обращается. Массивный волк черной шерсти мотает мордой и Шастун сперва кладет Диму ему на спину, а после и сам садится, придерживая друга. Волкодлак едва слышно скулит и начинает в бешеном темпе перебирать лапами, разгоняя бег. Он не особо осторожничает на поворотах, так что Шастуну приходится крепко впиваться ему в холку и зажмуриваться, чтобы не подчиниться панике. Лес сзади ломался и трещал, извращенная, членистая, многорукая и многоногая фигура смердящей сколопендрой перебирала по подстилке, по дороге закручиваясь и смыкаясь в чернеющие лапищи. Полная мозглых зубов пасть зияет мраком и источает волглый маревый туман. Обсидиановые когти под бешеным давлением рвутся о землю, но все еще недостаточно скоро. Волк, уже взмыленный, вылетает на опушку и до защитного контура деревни остается всего метров двести, как Лихо, марионеткой выпрямляется во весь рост и загораживает встающее солнце. Его единственный глаз алеет углем в переплетении ветвей, а из горла разносится исступленный вопль, поднимающий стаю спавших птиц. Выграновский очень старается гнаться еще проворнее, но громкий звук пронзает его жилы, вкапывая в землю. Антон с Позовым кубарем летят с его спины. Рыкарь до крови прикусывает себе язык и, разворачиваясь к Лиху, пронзительно лает, ощетинившись. Шастун спешно взваливает себе на плечи друга и, стараясь не поддаваться ужасу, мчится в деревню. Длинные ноги, заплетаясь, спотыкаются, и молодой человек падает, сдирая ладони, но потом снова поднимается и бежит. Оборотень кидает последний взгляд на отдаляющихся ребят и, пригибаясь, бросается прямо на чудовище, хаотично перебирающее конечностями. Испуг только больше распаляет ведьмака, заставляя его нестись так стремительно, как только позволяют его старые кости. Суставы пружинят, и он прыгает, целясь зубами прямо в шею монстру.

***

- Боже, какой ты дурак, это невыносимо. – Арсений улыбается, так нежно-нежно, так шелково, что в груди теплеет. Подушечки пальцев касаются его взмыленного лба, проходят по бровям. Он сейчас совсем расплавится, растворится в этом тянущем, вязком чувстве. Оно обволакивает, погружает, будто в облако, от чего все мышцы расслабляются. Он дома. Больше не нужно никуда бежать, не нужно спасаться, он нашел то, чего всегда искал. И запах этого человека, и его голубые глаза, и россыпь родинок на плечах, все это пропитывает кожу и просачивается в кровь. Выграновский ловит чужое запястье, медленно, вдумчиво, целует его, утыкаясь носом в ладонь. Пахнет ромашковой мазью, корой дуба и пряным предэякулятом. Рыкарь продолжает исцеловывать кисть, переходя на пальцы. Знахарь краснеет и чуть прячет лицо в подушку. Отсвет от свечи бегает по его лбу и уху, и все кажется таким правильным, что даже если он сейчас умрет, то все было не зря. - Теперь можно и умирать… - Низкий шепот выдохом касается фаланг. - На тот свет без меня собрался, изверг? – Рука сжимается и чуть тянет на себя. – Только попробуй. - Я тебя туда не пущу, мой свет. – Голубые глаза смотрят обезоруживающе ласково, и Выграновский смаргивает слезу. – Лавр. - Что «Лавр»? - Ты – Лавр. Мой Лавр. – Ведьмак убирает выбившуюся прядь и протяжно целует своего человека, навсегда запоминая его и этот момент. «-Я тебя не пущу.»

***

      Он отрывается от земли, зубы смыкаются прямо на сопревших корнях и когтистые лапы принимаются раздирать неживое тело. Лихо мотает головой, в попытке отцепить назойливое создание, волк мертвой хваткой вонзается в глотку, но от мощных толчков его мотает до хруста в шее. Исполинская рука чудища в конце концов стряхивает волка и тот, со скулежом, улетает куда-то в залесок, оборачиваясь по дороге. Изо рта на выдохе вытекает кровь и небольшое, переломанное человеческое тело застывает на поляне. - Ээээд! – Шаст не может сдержать возгласа, и внутри от чувства вины начинает бурлить ярость. Он вбегает в защитное кольцо – грудь прошивает теплом, и монстр, будто ослепнув, начинает оглядываться по сторонам и принюхиваться. Оно припадает к земле и, крадучись, подходит к барьеру. Его морда застывает в метре от замершего парня, но потом снова алчуще поворачивается. Паника выбивает воздух из легких, но впервые за это время, вся та грусть и отчаянье, стягивающие грудь медиума вскипают гневом и тот, срывая связки, кричит, направляя агрессию на Лихо. Его голова охватывается черным пламенем и, издавая жуткий визг, оно пересобирает свои конечности на манер сороконожки и бросается в сторону леса. Страх отступает, но вместе с ним, Антона покидают и последние силы. Еле держась на ногах, он делает шаг к Позу, но тут же падает, впечатываясь лицом в пыль деревенской дороги.