angerburg

Серхио просыпается спокойным до невозможности – он помнит, что Андрес, его старший брат, здесь, наконец-то закончил со своими делами и приехал навестить его. что больничный запах больше не будет раздражать так сильно, как это бывает обычно – ведь все его внимание будет приковано к старшему, такому яркому и такому нужному здесь, рядом с ним, именно сейчас, когда от ощущения загнанности, поселившегося в затылке, нельзя сбежать даже на улицу, ведь прогулки здесь запрещены. Андрес где-то рядом. в тишине утренней больницы, в одиночной палате его дыхание было отлично слышно. Серхио прислушивается, все еще не открывая глаза, и невольно подстраивает свое дыхание под ритм, что задает старший. вдохи и выдохи медленные, и в своей догадке Серхио приоткрывает глаза, чтобы увидеть – брат и правда спит, облокотившись корпусом на сложенные поверх его одеяла руки. рубашка помялась и задралась, волосы его взъерошены – желания нарушать столь мирную картину нет никакого.

***

неуверенность испаряется так же быстро, как и появилась до этого – Мартин позволяет себе больше, чем когда-либо, ведь присутствие близкой смерти смело любые границы. и плевать, что, может быть, Андрес лишь ищет себе развлечение на вечер, хочет испытать новые ощущения, и не более того. ему плевать. возбуждение пробирается под кожу, разливается в животе горящим цветком, и Мартин позволяет ему прорасти еще дальше – захватить власть над его руками. Андрес хмельно улыбается и запрокидывает голову, как всегда делает это в погоне за кайфом, и Мартину одновременно приятно и больно видеть подобное именно сейчас. он встряхивает головой, отгоняя ненужные сомнения, и наконец позволяет руке обхватить друга за шею, обвести большим пальцем кадык, острый, уже убегающий от прикосновения резким сглатывающим движением. у Андреса закрыты глаза. страшно. в сознании Мартина хаотично из разных мыслей рисуется картина грязная и запятнанная кровью – тело его соулмейта лежит в обломках стекла, раскрошенного бетона, на фоне будто в замедленной съемке разноцветным веером разлетаются купюры. Берроте резко вбирает в себя воздух. горечь сочится где-то внутри, поднимаясь и оседая склизким пеплом на языке. — Андрес, посмотри на меня. тот слушается нехотя – приоткрывает глаза, хмурится, потому что, возможно, замечает, что комната пропахла посмертным отчаяньем насквозь. молчит. ждёт чего-то. то есть, вполне понятно, говорить он не собирается. где-то на глубине его глаз Берроте видит сухую, бесчувственную усмешку. или ему только кажется. кто его знает. то есть, никто. никто?.. Мартину очень жаль, что он не может так же беззаботно отдаваться моменту, наслаждаться им, как это делает Берлин. поэтому Палермо начинает говорить касаниями – большим пальцем обводит его губы, вклинивается подушечкой между зубов, ласкает язык. Андрес прикрывает глаза и самозабвенно стонет. непозволительно. Мартин прихватывает двумя пальцами язык, вдавливает ногти и тянет на себя. Берлин в удивлении распахивает глаза. смотрит внимательно, изучает. Палермо не дает ему возмутиться, ухмыляется, другой рукой обхватывает горло и начинает буквально трахать его рот двумя пальцами. все, что остаётся Андресу – это хныкать и пытаться сглатывать накопившуюся слюну. ногти на пальцах скребут нёбо, дразняще больно, с привкусом остроты. Мартин сжимает горло сильнее, большим пальцем упирается в мягкость под подбородком. Андрес дышит неровно, не вырывается, хотя воздуха ему явно не хватает. Палермо уверен, что если он прижмется ближе, то почувствует его возбуждение. он все еще двигает двумя пальцами во рту Берлина, не ускоряясь, давая скопиться слюне. назад – медленно, лаская напряженный язык. вперёд – быстрее, до корня, но не надавливая. он чувствует, как Андрес пытается вжаться в него бедрами, поэтому отодвигается, предупреждающе шикает. вытаскивает пальцы, проводя мокрую дорожку по линии челюсти. обхватывает голову, поворачивает в сторону, притягивает к себе и по той же дорожке несмело проводит кончиком языка, до края губ. выдыхает и уже хочет отстраниться, но не успевает. Андрес не выдерживает и целует его первым.

***

иногда мне кажется, что самое страшное оружие – не напалм и бомбы, а равнодушие мы идеальная пара – ты без эмоций, а я без одежды, без доспехов. играешься со мной, будто в детстве, в песочнице, давишься лучами солнца, путаешься пальцами в моих волосах, дергаешь – не нарочно, конечно же. хотя даже если хочется тебе – дергай, рви, кусай, мне лишь бы чувствовать т е б я. мне бы упасть в тебя, да куда уж глубже? а мне ведь все еще кажется, что я будто чувствую не до конца, да проблема в том, что для катарсиса не хватает твоих ответных объятий – не утешающих, извиняющихся, боже, я наглотался этого, тошнит уже, прекращай. пожалуйста. ты невиновен. ты – беснующийся хаос, не останавливаешься, топчешься на моих чувствах, ломая им ребра, весь каркас похерил, но до центра так и не добрался. а я просто дурак. самый распоследний, недостойный и малой доли счастья. его не повыдергиваешь откуда-то, не купишь ни за какие деньги, какая жалость. какая жалость. да ты и не знаешь, что это такое – жалеть, да? ты играешься в жизнь, а я лишь часть твоего задания, и непонятно, что является конечным призом. мои слезы? возьми. мое сердце? уже давно твое, и ты это знаешь. все чаще мне кажется, что призом для тебя будет моя надгробная плита с надписью “навсегда влюбленный в Андреса де Фонойоса” Андрес переворачивает лист и вчитывается в следующий абзац. он правда старается сдержать хладную дрожь внутри, старается не отдать без борьбы власть над его руками. не получается. буквы смазываются. помнишь тот случай в Аргентине? мы чуть не попались копам, совершенно случайно, из-за того, что ты спонтанно захотел украсть картину в частной галерее напротив склада, и я согласился – а что еще я мог сделать? я всегда, всегда, всегда соглашался на любые твои безумства, и единственной целью для меня было уберечь тебя. это мой любви статут. и я берёг. тот шрам для меня дороже любых украденных нами картин. ты тогда сравнил меня со своим личным сателлитом. однако я не брал никакой платы за все то, что давал тебе. я убеждал себя, что если попрошу большего – ты уйдешь. недавно я понял, что это не так. это письмо – лишь поток моих мыслей, который я наконец-то могу больше не сдерживать. я помню, как упивался твоими эмоциями – терпкими, оседающими на языке как отменное красное вино, – засматривался на тебя украдкой, надеялся, что однажды твое внимание ко мне будет не подачкой ради приручения, а твоим личным желанием приласкать меня просто так. лучше бы мне не знать тебя, не думать, с кем ты и где, не воображать прекрасное я был псом, преданным тебе. а теперь – тобой. парадоксально, но знание того, что ты будешь счастлив, – пусть и без меня у твоих ног, – дает мне шанс уехать спокойно. домой, в Буэнос-Айрес. до новой встречи, любовь всей моей жизни. хотя я почти уверен, что больше тебя не увижу. он осознаёт себя сидящем на полу, вжимающим руку под левую ключицу - туда, где сумрачно цвел шрам от огнестрельного ранения у Мартина. тишина, окружив его, болезненно скребётся под кожу. — ...я не знал. примостившийся рядом Серхио зарывается пятернёй во все еще мокрые после дождя волосы и глухо стонет.