Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

Чёрный человек глядит на меня в упор. И глаза покрываются голубой блевотой. Словно хочет сказать мне, что я жулик и вор, Так бесстыдно и нагло обокравший кого-то. «Слушай, слушай! — хрипит он, смотря мне в лицо, Сам всё ближе и ближе кло́нится. — Я не видел, чтоб кто-нибудь из подлецов Так ненужно и глупо страдал бессонницей». С. Есенин «Чёрный человек»

— Гляди, римлянин! Уэн радостно швырнул на землю огромный свёрток. Это была хорошо выделанная шкура, перетянутая широким кожаным поясом. Сервий безучастно перевёл взгляд туда, куда указывал галл. — Специально для тебя принёс, — похвастался тот, будто это что-то меняло. На одном боку у галла сверкали богато украшенные чеканкой ножны с огромным мечом, а на другом болтался длинный нож. Варвары презирали оружие римлян и говорили, что настоящий меч — это произведение искусства, а не тот невразумительный обрубок, которым пользуются солдаты Рима. В последнее время с каждым днём становилось всё холоднее, и хоть осень едва перевалила за середину, ледяное дыхание грядущей зимы в высокогорье чувствовалось очень сильно. Накануне выпал первый снег, и в русых волосах галла, цветом чем-то напоминавших пегих безродных псов, таяли мелкие снежинки. Свою светлую гриву Уэн регулярно натирал одному ему ведомым составом, делая волос жёстким и блестящим, и укладывал её в форме то ли рогов, то ли полумесяца, отчего, вкупе с его немалым ростом, вид в итоге имел устрашающий. Для простого проходимца, каким хотел казаться в глазах Сервия Уэн, он был слишком богато одет даже по варварским меркам и вооружён прекрасными клинками. В отличие от римлянина, у которого из украшений за всю жизнь был лишь оберег на шнурке, на шее и запястьях галла сверкали тяжёлые золотые торквесы. Массивные, кричащие украшения в форме переплетённых змеиных тел с бараньими головами были выполнены мастерски — дикари знали толк в ювелирном деле и с удовольствием носили подобные вещи, и, если кому-то не хватало средств на золото, не брезговали торквесами из серебра и бронзы. Сколько за свою жизнь Сервий ни сталкивался с варварами, они всегда обожали излишества. У них был такой стиль жизни — всё и чересчур. Они любили роскошь, вино, женщин, мужчин и сражения и, самое странное, не гнушались заниматься любовью при свете дня, что для человека цивилизованного было немыслимо. Некоторые привычки дикарей повергали Сервия в ступор. Как-то раз, когда Уэн Смелый всё ещё привязывал его на ночь у дерева, он видел двух галлов, которые, напившись вина, без зазрения совести предавались любовным утехам у бивачного огня. Причём окружающие не обращали на них ровным счётом никакого внимания, продолжая о чём-то переговариваться на своём грубом языке и периодически оглашая округу громким хохотом. Сам же Уэн, будучи навеселе, имел привычку скидывать рубаху, являя свету мускулистый торс, и затевать кулачный бой с кем-нибудь из своих людей. Сервий плохо себе представлял, чтобы он хоть когда-нибудь осмелился полуголым скакать, как шут, среди легионеров, развлекаясь подобным образом. В основном он ходил меж ними хмурый и с витисом в руках, соизмеряя количество ударов с тяжестью проступка. Витис представлял собой корявую палку, гордо именовавшуюся виноградной лозой; Сервий не расставался с ним с тех пор, как стал кентурионом, и, несмотря на то, что никому не давал поблажек, солдаты относились к нему с большим уважением. Нет, Сервий не вызывал истерической любви или обожания, как некоторые легаты или тот же приор Гней, но за ним с готовностью шли в бой, зная, что нет надёжней командира. А потом он облажался… Посреди наспех сооружённого шалаша чадила небольшая жаровня. Она не давала Сервию окончательно замёрзнуть в его не предназначенных для холода лохмотьях. С недавних пор ночи стали холодными, привнося в его и без того бестолковую жизнь одни сложности. За то время, что мужчина провел с галлами, волосы его отросли, начали виться и теперь почти касались плеч. На лице появилась борода, которую Сервий в жизни не носил, и сколько бы он ни просил Уэна дать ему побриться, галл лишь снисходительно улыбался, качал головой и говорил, что не уверен в том, что хорошо заострённый скребок римлянин использует по назначению. Когда Сервий понял, что ему не удастся сбежать, он несколько раз пытался наложить на себя руки, так что галл теперь следил за ним, как родная мамаша в далёком детстве. Принесённый свёрток одиноко лежал посреди тесного шалаша. Серые лукавые глаза Уэна, казалось, говорили: «Ну давай же! Спроси меня, что там!» — но мужчина сделал вид, что ему плевать. Жизнерадостность галла бесила, впрочем, как и всё, что тот делал. Он напоминал наивное дитя, которое едва научилось разговаривать, но уже было настолько активным, что везде совало свой любопытный нос, игралось со всем подряд и доставало всех вокруг. Хотелось свернуть ему шею, но Сервий, увы, сделать этого не мог. Во-первых, в вооружённом до зубов «ребёночке» было почти четыре с половиной локтя росту, и во-вторых, снаружи в лагере у него имелось ещё человек двадцать таких же идиотски счастливых «друзей», каждый из которых больше напоминал головореза, а не вольного торговца, какими пытался их представить Уэн. На этом небольшом плато, возвышавшемся над гористой местностью, галлы стояли второй день, и если остальные члены отряда довольствовались спальным местом у огня на подбитых мехом плащах, то специально для Уэна и его «гостя» соорудили на скорую руку шалаш из срезанных ветвей, крытый шкурами, кинув парочку внутрь, чтобы было на чём лежать. Сервий подозревал, что это кое-что да говорит о статусе русоволосого, хотя кто их там разберёт, этих галлов. — Любитель коз, — слабо огрызнулся Сервий, когда Уэн пихнул его ногой в бок, — спать мешаешь! Он прикрыл глаза, но не до конца, чтобы иметь возможность видеть, что делает варвар. Тот усмехнулся и плюхнулся рядом с ним на шкуру, частично вытянув ноги на выстланную травой землю. — Ты совсем не боишься за своё красивое лицо, римлянин? Твой язык до добра не доведёт, — покачал головой галл, а Сервий поморщился, вспоминая кое-какой неприятный момент. Впервые римлянин узнал, что Уэн довольно неплохо говорит на латыни и обидчив, как олимпийцы, когда назвал его, ещё непривычного к такому обращению, любителем коз. Сейчас галл, казалось, смирился с этим обидным прозвищем, но раньше… Вспыхивал, как сухая древесина. Знание о крайне уязвимом самолюбии дикаря открылось Сервию в момент получения отменной зуботычины, а скалящийся примерно так же, как и сейчас, Уэн с легким акцентом ответил, что с козами он не спит, а вот его, Сервия, крепкий зад ему вполне подходит. После «столкновения культур» вся правая сторона «красивого римского лица» ныла дней семь подряд, впрочем, как и римская «святая святых», куда до этого никто не вторгался таким бессовестным образом. Раненый, он не оказал должного сопротивления светлоглазому воину, взявшему его как женщину. Это было больно, постыдно и грязно, и Сервий поклялся себе, что следующего раза не будет. К его удивлению, повторного коитуса избегал не только он, но и русоволосый галл, сделавшийся после того «показательного» траха каким-то излишне хмурым. Пленник сперва решил, что это верный признак того, что вскоре варвар его убьёт и насадит голову на копьё, чтобы отнести трофей в родную деревню, но дни шли, и никто ни его зада, ни головы не трогал. Галл, разрушая все представления о том, что должно последовать за пленением римлянина, принялся делиться с Сервием тем, что удавалось добыть во время перехода по лесу, кормил его той же пищей, что ели сами галлы, будто он один из них, и все вечера, когда отряд останавливался на ночлег, проводил вместе с пленником. Почему его не убили, римлянин так и не понял. Уэн Смелый был любителем болтать без умолку, как девица из квартала Субура. Сервию иногда казалось, что голова его сейчас лопнет от словоохотливости варвара. Своё стремление к общению с ним детина объяснял тем, что ему нужна практика. Галл за столь короткий срок успел рассказать, что его родная деревенька находится далеко на северо-западе, что он не старший в семье и поэтому не наследует дело отца. Ещё ему приходится часто отлучаться из родных мест и заниматься торговым делом, а потому он владеет латынью гораздо лучше остальных братьев. Кажется, парочка из них шла вместе с его отрядом. В этот раз, по его словам, галлы возвращались после удачной торговли и совершенно случайно напоролись на остатки римского лагеря и, в общем-то, никакого отношения к нападавшим не имели, а римлянина скрутили по ошибке, решив, что он собирается отнять их выручку. Крепкие широкогрудые лошади действительно тащили на вьючных сёдлах какие-то тюки, но галлы вели себя не как торговцы, а как отряд лазутчиков, пробиравшийся тайными тропами. Сервий никак не мог понять, на самом ли деле Уэн такой идиот, или держит его за идиота в надежде, что он поверит в сказку про торговцев? Тем не менее версию гостеприимного дикаря не оспаривал, справедливо рассудив, что так зубы останутся целее. Чтобы заткнуть галла, рассказывавшего о всех своих бесконечных родственниках и великих красотах родного края, существовал проверенный способ — взять инициативу в свои руки. Излияния русоволосого детины удавалось прервать, если самому начать говорить. Тогда тот затихал и с широко раскрытым ртом слушал скупые рассказы римлянина, хлопая на него огромными серыми глазами. Когда Сервий снисходил до разговоров, Уэн весь преображался, впитывая каждое слово как губка. Ему нравилось слушать про Рим, про сенат, про устройство акведуков, несущих воду внутрь огромного города, а байки из весёлых кварталов вообще заставляли сурового только на первый взгляд галла неприлично долго ржать, точно его конь. Более страстного и благодарного слушателя у Сервия ещё никогда не было! Кто бы мог подумать, что его уроки риторики так сильно пригодятся теперь, в глухом лесу на затерянном крохотном горном плато, где проходил отряд дикарей вместе с ним на привязи?! Риторике учил его наставник-раб. В своё время родители втридорога купили для маленького Сервия невольника Никалопулоса, грека по происхождению, которого мальчик звал дядюшкой Като¹. Тот был человеком умным и начитанным, а в рабство отдал себя за долги. Он-то и обучал будущую надежду рода с самого детства и, увидь сейчас, на что пошли все его преподавательские усилия, схватился бы за голову. — Да ну, не может быть! Ослиный пенис тебе в ухо! — хлопая себя по ляжке, туго обтянутой кожаной штаниной, возмущался Уэн. — Девица из пены?! Голая вышла? И что, этот твой Марте ничего не заподозрил и взял её в жёны? Вот же придурок! В его глазах стоял неподдельный ужас. Он разве что по́том не покрылся. — Она — богиня любви, галл. Самая прекрасная из богинь! Конечно, он взял её в жёны! С чего это он придурок?! Ты, между прочим, о моём боге говоришь! Нет никого мужественнее Марса. Она — его величайшая победа. Уэн с подозрением прищурил глаза: — И она не сожрала его сердце? — Зачем? — удивился Сервий. — Что значит «зачем»? Русалки всегда пожирают сердца мужчин. Сырыми едят! Вот так! — Галл широко раскрыл рот и показал, как отгрызает невидимый кусок у невидимой жертвы. — Это злые духи! Что ещё может водиться в океане? Все знают, что в море живут чудовища и души умерших! А ты говоришь — вышла… — Она не была злым духом, — раздражённо отмахнулся Сервий. — Конечно, была! Они огромные, величиной с десяток лошадей, — Уэн широко расставил руки в стороны, показывая, какой должна быть русалка, — и от них за тысячу шагов несёт тухлой рыбой! — Сказано тебе, варвар, она богиня! Богиня любви нормальных размеров! — Воняла рыбой! Ну признай это! — Вонючих богинь любви не бывает, Плутон тебя раздери! Уэн открыл рот, потом закрыл, а затем и вовсе вскочил на ноги, пару раз крепко стукнув себя кулаком по груди. Он знал, кто такой Плутон, и ненавидел, когда Сервий на него раздражался. — У тебя идиотские боги, римлянин! — рявкнул галл и вышел, с такой силой дёрнув полог, что чуть не снёс их хлипкое пристанище. Видимо, обиделся. Такие сцены повторялись у них с завидным постоянством. Сервий закатил глаза, сжимая виски пальцами, пробормотал под нос, что галл — идиот и глупый любитель коз, и наслаждался какое-то время тишиной. Он знал, что варвара надолго не хватит. Как правило, самое крайнее через одну клепсидру² Уэн возвращался насупленный, иногда с ополовиненной флягой доброго вина и куском вяленого мяса. — Хочешь? — сердито интересовался он, усаживаясь на прежнее место. — Надеюсь, не человечина? — приподнимал бровь Сервий, понимая, что дерзит здоровому галлу, но удержаться не мог, так комично вытягивалось у того лицо. — Ради тебя убил любимую козу, — кисло скалился в ответ Уэн, и Сервий насилу сдерживался, чтобы не заржать. Тем не менее от угощения он никогда не отказывался, глотая терпкое вино из украшенной причудливыми варварскими узорами фляги. Контраст между мирным вариантом галла и его разъярённой версией был огромным, поэтому римлянин предпочитал всё-таки решать все вопросы полюбовно, иначе рисковал нарваться на безразмерный кулак взбешённого Уэна и всякие иные неприятности. Когда-то, в самом начале их странного знакомства, Сервий пытался игнорировать русоволосого, но его молчание в конце концов настолько вывело из себя галла, что избитый, босой и полуголый, весь следующий день он, уважаемый гражданин Рима, плёлся следом за крепко сбитым мохнатым конем варвара, привязанный за руки, точно какой-то раб. К ночи, стоило разразиться грозе, изрядно выпивший галл явился перед замёрзшим, скорчившимся у дерева, к которому его примотали, Сервием и попросил рассказать ему что-нибудь о Городе. У пленника зуб на зуб не попадал, да и выглядел он, прямо скажем, неважно, но зато, хрипя и кашляя, римлянин наконец поведал Уэну, что таких грязных свиней, как тот, в его прекрасный Город не пускают, а подвешивают на Crux Simplex вдоль Аппиевой дороги, и это, пожалуй, самое важное, что ему в своей никчёмной жизни стоит знать о Риме. В ответ на яростную тираду, для которой Сервию потребовались все оставшиеся силы, галл лишь расхохотался, запрокинув голову, и поинтересовался, не желает ли римлянин поесть и обогреться. Сервий желал и долго выбирал между гордостью и выживанием. В итоге, когда галл пожал плечами и поднялся со словами: «Не хочешь, как хочешь», — он решил, что будет глупо сдохнуть связанным и полуголым, если есть возможность выжить и однажды свернуть проклятому варвару шею. С той поры прошёл месяц, а они с отрядом всё ещё продвигались на северо-запад лесами, никогда не ступая на горные дороги. Вчера галлы обходили небольшое приграничное римское поселение — одну из тысячи деревушек, которых было полно по всей Империи. И было похоже, что парочка варваров всё-таки завернула туда, чтобы разжиться припасами. Обычно после таких вылазок качество пищи значительно повышалось: в рационе появлялись яйца, домашняя птица и даже молоко, а также пополнялись запасы зерна и вина. Галлы обожали разваривать пересохшие зёрна в большом количестве воды, добавляя туда солёное вяленое мясо, молоко и какие-то травы, что росли буквально под ногами. Получившаяся каша хоть и была сомнительной на вкус, тем не менее прекрасно утоляла голод после долгих переходов. Когда отряд останавливался на ночь, желание выходить из временного пристанища у Сервия начисто отпадало. Он редко сидел у костра в окружении галлов, чувствуя, что подобное неуместно, поэтому предпочитал в одиночестве кутаться в шкуры, брошенные внутрь шалаша, пока не приходил Уэн. Одеяние Сервия давным-давно пришло в негодность, и чем дальше отряд уходил на север, тем меньше грело. Усугубляли положение открытые кожаные калиги, не по погоде надетые на босу ногу. Никаких тёплых вещей у пленника не было. Его красный шерстяной плащ больше напоминал потрёпанную вылинявшую тряпку, шлем давно потерялся, а простой солдатский панцирь, пропитанный солью, пришлось снять и бросить вскоре после побега из горевшего валетудинария³. Что стало с остальной когортой, Сервий не имел ни малейшего понятия. Его кентурия попала в засаду и оказалась зажатой в ущелье. Врагов было слишком много. Легионеры успели перегруппироваться, заняв оборону, когда Сервия уже утаскивали в центр построения со вспоротым животом. Кажется, в том бою кентурии всё-таки удалось отбиться, но они понесли огромные потери, а дальше всё как в тумане. Капсарии⁴, подхватившие его на щит, хмурый медик в забрызганной потемневшей кровью тунике с внимательными карими греческими глазами и до дрожи горькая настойка. И всё равно — дикая боль, от которой некуда было деваться, пока в зубах скрипел белый как кость обрубок очищенной от коры палки. Кажется, Сервия держали два легионера и один молодой помощник, пока хирург промывал вылезшее нутро в тёплом вине, а затем старательно заправлял обратно, зашивая бычьими жилами. Теряя сознание, Сервий слышал, как медик сказал, что теперь его судьба в руках богов, а он своё дело сделал. Фортуна оказалась капризной сучкой, повернувшейся к нему своим прекрасным округлым задом, потому что едва ли до конца пришедший в себя спустя две недели, проведённые в лихорадке, слабый как младенец кентурион был вынужден спасаться из пылавшего валетудинария. Он не взялся бы сказать, как долго перед этим нападавшие осаждали лагерь, знал лишь, что такое укрепление вряд ли пало бы за день. Возможно, легионеры отбивались все те дни, что Сервий лежал в бреду, и теперь ему «посчастливилось» очнуться, когда всё было почти кончено. Всю славную битву, к своему величайшему стыду, он пропустил. В общей неразберихе Сервия, скорее всего, посчитали мёртвым и забирать не стали. Хотя многие койки пустовали, кругом было достаточно задохнувшихся от чёрного дыма легионеров с тяжёлыми ранами, которым не удалось выбраться. Напялив на себя первое, что подвернулось под руку, и накрыв голову плащом, который остался при нём лишь по счастливой случайности, Сервий вывалился наружу. Издали доносились крики, звуки боя и ржание лошадей, но сразу стало понятно, что противник был многочисленным, искусным в бою, и последних сопротивлявшихся легионеров добивают где-то южнее у пролома в полыхавшем по всему периметру частоколе. Сервий не знал, жив ли приор, кто во главе когорты, и понимал, что должен идти на звуки сражения, чтобы, как и полагается кентуриону, умереть в строю со своими солдатами. Так, возможно, было бы правильнее, но беда состояла в том, что Сервий был настолько слаб, что едва передвигал ноги, не говоря уже о том, чтобы держать в руках меч. Да и где он — этот меч? Его амуниция исчезла бесследно, а вместе с ней и балтеус⁵ — честь и гордость любого легионера, не считая прожжённого в нескольких местах шерстяного плаща да короткой туники, заляпанной застарелыми пятнами крови, поверх которых кентурион надел соляной панцирь, позаимствованный в госпитале у соседа, которому он больше не пригодится. Пока Сервий ковылял в сторону битвы, по дороге попадалось всё больше убитых. У одного из мертвецов он вытащил из скрюченных в предсмертной судороге пальцев гладиус и подобрал шлем. Чудес не бывает. Если они отступят, выживших ждет децимация⁶, так что легионеры сражались как барсы, понимая, что обречены. Сервий знал, что его люди будут стойко держаться до последнего, ведь страшнее смерти в бою только смерть позорная от неизбежного наказания, уготованного для каждого, кто не выполнил свой долг перед Римом. Слишком часто он становился свидетелем тому, как, потеряв в бою щит или меч, солдаты, словно безумные, кидались в ряды врагов, дабы вернуть потерянное или погибнуть славной смертью. Именно такое намерение было и у Сервия, когда он очнулся и понял, что произошло. Кентурион шёл искать славного конца бок о бок со своими солдатами, но у Фортуны было специфическое чувство юмора. Откуда ни возьмись шальной снаряд пращника, возможно даже, кого-то из своих, в кромешной тьме, освещаемой лишь всполохами пожарища, умудрился прилететь ему аккурат в голову — невероятная точность для такого оружия! Надо полагать, в своё время он чем-то обидел капризную богиню удачи, и теперь она ему изощрённо мстила, избивая точно несмышлёного щенка опустевшим рогом изобилия, вместо того, чтобы осыпать дарами. Во тьме свинцовая пуля, чья точность всегда была на совести госпожи удачи, а не мастерства пустившего её воина, на излёте безошибочно нашла его макушку. Она уже растеряла добрую половину своей убойной силы и должна была мирно упасть на землю, но Сервий, за несколько секунд до этого надевший шлем, выпрямился, и удар снаряда его оглушил, опрокинув навзничь. Шлем спас его череп и жизнь, не дав кости расколоться, как переспелому ореху, но от обморока не уберёг. Второй раз кентурион очнулся ранним утром из-за начавшего накрапывать мелкого дождя. Честно говоря, Сервий не знал, раннее утро какого именно дня встретило его дотлевающим чадом смерти и влагой потяжелевших небес. Он страдал от дикой головной боли и всепоглощающего чувства стыда, ведь так глупо и позорно остался жив, когда вся его кентурия полегла, что лучше бы умер вчера. Но лежать дальше и ждать смерти, когда боги решили иначе, Сервий не собирался. Отчего-то гостеприимный Плутон не спешил впустить его в своё царство, отказывая ему во второй раз, потому что у Фортуны были на него свои планы. Очевидно, она ещё недостаточно над ним натешилась. Что же — его ждёт наказание, если, конечно, он не умрёт раньше, чем вернётся туда, где будет предан суду. Покидая разорённый римский лагерь, кентурион вспоминал, каким богам приносил жертвы, а каким нет, и решил, что тех, кого он обошёл своим вниманием, было такое количество, что теперь и не разберёшь, кто именно на него гневается — но точно не Марс. Пробираясь через пепелище, мимо трупов легионеров и нападавших, терзаемых налетевшими падальщиками, где-то в глубине сознания сквозь мрачные мысли Сервий чувствовал слабое удивление, что всё ещё жив, и было нечто потустороннее в этом сером, влажном утре, наполненном запахами грозы и жжёного мяса. Время будто застыло. Будто что-то должно было вот-вот произойти. То же самое чувство испытываешь, подходя к краю бездны и вдыхая полной грудью ледяное дыхание разверзшейся под ногами вечности… Углубляясь всё дальше в лес, Сервий понял, что больше идти в такой темноте невозможно. Всполохи грозы, делавшие небо над головой из чёрного белым, на доли секунды ослепляли, заставляя его останавливаться, — всё равно он не видел ровным счётом ничего. Сервий и без того еле тащился. В итоге он принял решение заночевать прямо там, где стоял, под раскидистыми ветвями огромного дерева, под которым не так сильно ощущался начавшийся ливень. Мужчина привалился спиной к влажному бугристому стволу, крепко сжимая гладиус и кутаясь в потяжелевший сырой плащ, и на мгновение прикрыл веки. Разницы между закрытыми и открытыми глазами не было почти никакой. Всё пространство, внезапно сузившееся до пределов его черепной коробки, наполняли тревожные звуки, шорохи, бесконечный шелест потревоженной небесными потоками листвы. Яростные раскаты грома раздавались, казалось, над самой головой, и уставший и измождённый кентурион не понял, в какой момент его подбородка коснулась ледяная кромка остро отточенной стали. Если небо заволакивало тучами, то луна не могла сквозь них пробиться и рассеять мрак. Вспышка, свет и снова тьма. Сервий слепо уставился в пустоту. Он не видел того, кто собирался его убить. Напавший стоял сбоку. Это конец — довольно бесславный и глупый. Очередной всполох ледяного белого света где-то высоко наверху. Вдруг сталь дрогнула в чужой руке, оставляя на его шее неглубокую царапину. Тихое слово на чужом языке. Ему показалось? В голосе его убийцы удивление. Голос что-то повторил. Сервий не разбирает чужих слов. Он не может думать ни о чём, кроме нескольких капель крови, лениво скатившихся вниз. Готов ли он к смерти? Пожалуй что готов, но почему-то этот некто с мечом медлит. Мгновения утекали одно за другим, как и дождевая вода, струившаяся по лицу и спине, но ничего не происходило. А затем — меч исчез. Короткая команда, и на кентуриона разом навалилось человек пять. Галлы. Кажется, кого-то из них Сервий успел зацепить, но боец из него сейчас был никудышный. Он почти мечтал, что один из варваров вот-вот всадит ему в живот нож, но вместо этого его скрутили, как жертвенного барана, и куда-то поволокли. Так Сервий попал к галлам. Так он попал к Уэну… Это случилось давно, почти месяц назад. Всё это время отряд уходил дальше и дальше в направлении, противоположном Риму, в который пленник уже и не мечтал вернуться. С тех пор много чего произошло, в том числе такого, о чём Сервий хотел бы забыть. Были дрянные дни. Например, как тот, когда галл засунул в него свой член, или тот, когда он то пытался бежать, чуть не отправив на тот свет парочку варваров, то вскрыть себе горло украденным наконечником стрелы. А теперь русоволосый как ни в чем не бывало скалится, делая вид, что ничего такого не было, и источает дружелюбие. Кентурион понятия не имел, что у Смелого творилось в голове и чем обусловлены его поступки по отношению к нему. Возможно, Уэн был слегка не в себе. Это, пожалуй, всё бы объяснило. Галл ногой подпихнул к Сервию свёрток. — Разворачивай давай! Мужчина понял, что дальше притворяться спящим бесполезно и приподнялся на локтях. Ослабив стягивавший выделанную кожу ремень, он приподнял краешек губы. Это должно было означать улыбку, а заодно скупое «спасибо». Уэн определенно спятил. На шутку это не похоже. — Надо же, какая роскошь, — пробормотал Сервий. Узкие штаны до колена, крепкая обувь на подошве из плотной кожи, нижняя льняная рубаха, верхний пестрый хитон. Варварские одежды были добротными, качественными, но самым ценным был толстый многослойный плащ из овечьей шерсти в тёмно-зеленую клетку, наподобие того, что носил сам Уэн, с массивной золотой фибулой, которой скреплялся на груди. Подобный предмет гардероба в империи облагался огромной пошлиной, и простой человек не мог себе его позволить. — Надевай. Сервий нахмурился: — Я буду выглядеть как варвар. — Ничего страшного, я это как-нибудь переживу, — хохотнул галл. Если бы не простой пояс, то одеяние Сервия в точности повторяло бы наряд русоволосого. Уэн как-то странно посмотрел на него, затем отдёрнул полог. — Идём, — негромко позвал он. Уэн привел его к огню и усадил рядом с собой на разостланные на земле шкуры. В воздухе стоял запах жареного мяса и хлеба. Видимо, с охоты притащили дичь. Готовкой занимался шустрый парень, который, завидев «начальство», приветственно кивнул. Неподалёку в круг сидели ещё несколько человек, громко переговариваясь и со свойственной дикарям страстью всецело отдаваясь какой-то игре, не забывая обильно запивать её вином. В руках то и дело мелькали фигурки, и на всю округу разносились хохот и крики. На Сервия никто не обращал внимания, будто его не существует, и он, строго говоря, привык к такому отношению, а вот с Уэном, напротив, все почтительно здоровались. Несмотря на приглашение от игравших мужчин, русоволосый предпочёл усесться с пленником не в общий круг, а в стороне, очевидно, нарушая какие-то установленные правила. Уэн всучил в руки Сервию деревянную плошку с ломтём ещё горячего хлеба и куском жареного мяса. Кабана галлы жарили на вертеле в течение нескольких часов, а хлеб приготовили на углях в большой жаровне. — Сегодня у нас большой праздник, — пояснил Уэн. Сервий кивнул и принялся за еду. Он не знал, что именно хочет услышать от него галл. В их традициях римлянин не был особо силён. Стало понятно, почему они задержались на этом месте дольше одного дня. Некоторое время Уэн и Сервий ели молча, потом настроение галла неумолимо поползло вверх, и он принялся трещать без умолку, спрашивая у римлянина всякую ерунду о его богах и жизни в городе. На тот момент, когда Уэн переместился в круг к игравшим, потащив за собой и пленника, он уже выпил прилично и пребывал в приподнятом, благодушном настроении. — Эй, галл! — позвал Уэна кентурион. — Ей-богу, ты должен научиться в это играть! Сейчас объясню правила… Дай сюда! — Он пихнул одного из своих приятелей в бок, выхватывая у него фишки. — Дай сюда, кому говорят! Дай! Правила очень простые. Вот, гляди! — Галл, мне бы до ветру… — Не хочешь играть? — Казалось, тот его не слышит. Уэн был слегка навеселе. — Хочу, но потом, иначе я отолью тебе прямо на игровое поле, — скривился в ухмылке Сервий. — Ай-йи! — раздражённо отмахнулся от него Уэн. — Вали куда хочешь! — Я быстро, — вмиг пересохшими губами произнёс мужчина. А куда он хотел? Куда можно хотеть тому, что проиграл своё сражение? Он много над этим думал. Раньше, когда Сервий командовал кентурией, у него не было ни минуты на то, чтобы о чём-либо задумываться. Нужно было выживать, нужно было сию секунду решать, как ускорить гибель врагов и отдалить свою, как управиться с собственными солдатами, чтобы они оставались той великой, боеспособной и дисциплинированной силой, которая вознесла Рим на вершину славы и позволила господствовать над остальными народами. Он был частью системы, значимой частью. Теперь же… Теперь он ничто. Можно попробовать бежать ещё раз. Можно даже попытаться выжить в лесу одному, без припасов, без оружия, без лошади. Предположим, Сервий даже соорудит себе подобие деревянного копья, чтобы была возможность добыть мелкую живность и не умереть с голоду. Он умел всё это делать — расставлять силки, брать след зверя. Да и одет Сервий теперь хорошо — Уэн позаботился об этом. Но смысл? Смысл всех этих усилий, при мысли о которых делалось тошно? Куда ему идти? Попытаться разыскать остатки легиона? Вернуться в армию только для того, чтобы его обвинили в измене и трусости и позорно забили палками насмерть свои же? Он бы мог выжить даже после забивания палками и остался бы искалеченным, подобным бесправному рабу, побирающимся ничтожеством, на всю жизнь лишённым права ступать на территорию военного лагеря, или вымолил бы для себя разрешение сената на самоубийство. Да, его отец был человеком уважаемым. Пожалуй, ему бы разрешили испить чашу яда до дна. Но бесчестье, боль от бесконечного чувства вины и стыда делали его слабым. Даже страшные раны от вражеских мечей не болели так сильно, как душа! Он стал ничем. Варварским шутом, игрушкой, предателем и слабаком. Он — кто командовал кентурией… Возможно, это малодушие. Возможно, усталость. Сервию больше ничего не хотелось, кроме одного — чтобы всё поскорее закончилось. Римлянин горько усмехнулся. Он действительно отошёл недалеко и справил нужду, и теперь медлил, рассматривая большое крепкое дерево с чёрным необъятным стволом и узловатыми низкими ветвями, толстыми и надёжными, как раз такими, какие смогут выдержать вес его никчёмного тела. Решение далось ему легко, как и простые действия. Он привык мгновенно всё просчитывать, планировать и следовать намеченному. Это было не так уж и сложно — отправить на тот свет не войско противника, а всего-навсего одного человека. Себя. Расстегнув фибулу, удерживавшую плащ, он аккуратно свернул его и положил в сторону. Хорошая, добротная вещь. Она ещё кому-нибудь пригодится. Затем стянул пёстрый хитон, потому что вдруг не захотелось, чтобы мёртвого его нашли в этом богатом варварском тряпье. Если задуматься, то всё, что на нём надето, — варварское тряпьё, дорогое, ценное, но болтаться голым почему-то тоже показалось неправильным. Сняв кожаный пояс, Сервий споро скрутил его в петлю и подтянулся на нижней ветке. Перебравшись выше, он приладил удавку к показавшейся наиболее надёжной ветви и просунул в неё голову. Вот и всё. И достаточно. На этом он закончит. С него хватит! Шаг — и огненная боль скрутила шею, заставляя конвульсивно задёргаться. Возможно, если б он не был столь тренированным бойцом, то мышцы отпустили бы, позволив позвонкам лопнуть, и его мучения прекратились бы в мгновение ока. Оглушённый, ослеплённый агонией, которая на самом деле длилась не более мгновения, Сервий не слышал крик ужаса, вырвавшийся из горла Уэна, который доиграл партию, потеряв на ней пару серебряных монет, опомнился и пошёл искать его, так как пленник слишком долго не возвращался. Он был зол и ожидал, что проклятый римлянин снова пытается бежать, но ступив лишь пару десятков шагов в направлении, в котором ушёл Сервий, остолбенел. Мгновенно сообразив, что происходит, Уэн рванул вперёд, выхватывая меч, и, подскочив на ветвь точно таким же способом, каким прежде забрался на неё Сервий, с размаху перерубил удерживающий задыхавшегося пленника ремень. Сервий свалился как куль, хрипя и надсадно кашляя, не соображая, в чём дело. Сверху проворно спрыгнул Уэн, ухватив его за врезавшийся в кожу ремень и просунув под него пальцы, чтобы ослабить петлю. Резко повернув его на бок, Уэн дал ему выблевать всю праздничную трапезу, которой перед этим так старательно угощал ублюдка. Когда пленник наконец прекратил выплёвывать собственные кишки, галл резко дёрнул его и коротко ткнул кулаком в лицо. Из разбитого носа потекла кровь. Варвар уселся на него верхом и планомерно отвесил ему ещё пару тычков, затем начал трясти за грудки. — Хочешь сдохнуть?! Твою мать! Хочешь сдохнуть, римлянин?! — с отчаянной яростью проорал ему в лицо Смелый, добела сжимая кулаки на вороте рубахи. В ответ Сервий лишь откинул голову назад, упираясь затылком в стылую землю, сглотнул кровь и прикрыл глаза. Он не пытался скинуть с себя галла, пригвоздившего его к земле, как поступил бы в былые времена. Безразличие накрыло его. Голова кружилась, перед глазами плыли красные и жёлтые круги, горло жгло огнём, лицо болело от в общем-то не особо сильных, но обидных ударов галла, а под ослабленным ремнём проступили бордовые полосы. Появись этот надоедливый кретин на полминуты позже, всё было бы кончено, и этот мучительный, бессмысленный поток позора, по ошибке называвшийся его жизнью, прекратился бы. — Мне плевать, — сиплым шёпотом пробормотал наконец Сервий в ответ, лишь бы галл отвязался. С какого перепугу он вообще полез? Почему не дал ему спокойно сдохнуть? Зачем тащил за собой и не прирезал, как только наткнулся на него в лесу?! Даже на невольничьем рынке больше пары сотен сестерциев за беглого и потрёпанного солдата никто не даст, так что ценность Сервий из себя представлял весьма сомнительную. Уэн сузил глаза, в которых плескалась холодная ярость. Серая радужка, цветом напоминавшая теперь грозовое небо, и чёрный расширившийся зрачок отражали маленького Сервия с разбитым, покрасневшим от удушья лицом, распластанного на земле. — Ах, тебе плевать… плевать тебе… — зло зашипел галл, размахнулся и отвесил ему ещё одну обидную оплеуху, откинувшую голову кентуриона набок, точно он безвольная кукла. Одну, потом другую, потом третью, пока римлянин не открыл глаза и не уставился на него в ответ ненавидящим взором. Пощёчины. Он бил его, как бьют женщин. Лицо горело. Медленно из апатии всплыло дикое раздражение. Да что за дерьмо творит этот придурок-галл?! — Отвяжись, — процедил он запёкшимися губами. — Та́к ты решил отплатить мне?! Так?! — с какой-то отчаянной злостью рыкнул Уэн, и Сервий приподнял бровь. Он не понимал и не хотел разбираться в том, что происходит. Всё, чего он хотел, это сдохнуть под каким-нибудь близлежащим кустом. Перехватив вновь занесённую для удара руку, кентурион зло процедил: — Отплатить за что? Я теперь гроша ломаного не стою! Я — ничто! Лучше убей меня, галл. Просто убей! — Убить?.. — Губы Уэна начали дрожать, как у ребёнка, и кривиться в безумной улыбке, точно ещё чуть-чуть, и он окончательно свихнётся, и тогда случится что-то непоправимое, что-то совершенно непоправимое! — Убить… — тупо повторил он и истерично хихикнул. — Хорошо. Хорошо! Как скажешь! — заорал он. Мельчайшие капли слюны, брызнувшие при этом изо рта, попали Сервию на щёку, и Уэн широкой шершавой ладонью медленно и с нажимом провёл по его лицу, смазывая их вместе с серыми следами грязи и крови, оставляя полосы от пальцев. Наматывая на кулак обрывок ремня, болтавшийся на шее Сервия, галл начал затягивать петлю всё туже и туже, неотрывно глядя в чёрные, расширившиеся от боли глаза. Римлянин терпел сколько мог, но в конце концов тело предало его, засопротивлялось, затряслось, не желая умирать здесь и сейчас, изогнулось в попытке выжить. Чтобы уменьшить давление, руки инстинктивно метнулись к горлу, где ремень впивался в кожу, и в этот момент слабеющий Сервий ощутил рывок. Уэн перевернул его на живот, и когда до римлянина дошло, что тот задумал, было уже поздно. Он отчаянно захрипел, забарахтался, но силы оказались неравными. — Да… Так! Хорошо! Сопротивляйся! — рычал ему в затылок Уэн, свободной рукой сдирая с Сервия штаны. Удавка контролировала пленника, не позволяя толком вырываться, да и локоть удерживавшей его руки до боли давил в хребет промеж лопаток. Галл был здоров как бык, а кентурион только что чуть не отдал концы. Словом, он знавал и лучшие времена, например, когда не пытался уморить себя голодом или вздёрнуть на дереве. Балансируя на грани реальности, Сервий панически боялся окончательно потерять сознание от удушья, и нервное напряжение выбивало из сердца барабанную дробь. Да, он готов был умереть, даже уйти самостоятельно в царство Плутона, но вырубиться под крывшим тебя, точно бык, галлом было хуже смерти! В ушах звенело, голова, казалось, вот-вот лопнет, тело становилось ватным, и только отчаяние не давало Сервию соскользнуть в спасительную тьму обморока. Да, Сервий больше ничего не стоил! Он опозорил свой легион тем, что позволил себя ранить, позволил затем пленить, изнасиловать, и оказался настолько никчёмен, что не сумел свести счёты с жизнью. Возможно, Плутон не забирает его к себе, потому что он настолько жалок, что даже смерти не достоин, но заслужил всё то дерьмо, что сейчас с ним происходит?! Вероятно, так и есть. Он заслужил абсолютно всё! От начала и до конца! Уэн шумно сплюнул на ладонь, высвобождая своё естество и размазывая по нему слюну. С трудом, почти со звериным рыком он протолкнулся в Сервия, из последних сил завывшего и забившегося под ним. Подхватив римлянина под живот, Уэн дёрнул его на себя, заставив приподняться с земли. Сперва кентурион решил, что тот пытается поставить его на четвереньки, чтобы отыметь, как суку, но у галла был другой план. Рывок ремня — и Сервий выгнулся, откинувшись спиной на грудь галла. Он оказался фактически сидящим на коленях Уэна, упираясь затылком в нос насильника. Попытка ударить назад головой назад ни к чему не привела, разве что варвар крепче притянул его за удавку. Боль в заднице, огненный «обруч» на шее и темень перед глазами… Сервий ожидал чего угодно, но явно не того, что случилось дальше. До римлянина не сразу дошло, что, когда Уэн, удерживая правой рукой петлю на шее, левой обхватил его член, тот уже стоял. Стоял крепко, гордо, уверенно, будто перед неминуемой гибелью организм взбесился и пытался испустить последнюю свою частицу вовне ради продолжения «великого» римского рода. Невнятный хрип слетел с губ Сервия, и можно было бы его отнести на счёт боли, но себе-то зачем врать? Уэн за спиной тяжело задышал, сдерживаясь, и размашисто задвигал мозолистой ладонью на чужом налившемся естестве, терзая, выдирая из чужака больное, мучительное и неправильное удовольствие. Наращивая темп, галл слегка ослабил ремень, понимая, что пленник больше не пытается высвободиться или залепить ему затылком, а вместо этого опустил руки и с обеих сторон до боли впился в бёдра Уэна сжатыми до судорог пальцами, будто он утопающий и это единственное, за что римлянин в состоянии держаться. Уэн двигал рукой грубо, грязно, жёстко, слишком быстро, натирая нежную кожу докрасна и не заботясь о последствиях. И всего этого ему было мало! Мало! Хотелось двигаться самому, хотелось врываться, а не замирать со стоящим колом членом в крепкой заднице Сервия, но ещё было не время. Ещё не время… Чтобы хоть как-то скомпенсировать свою сдержанность, Уэн плавно сомкнул зубы на вздрагивающем, влажном от пота плече в льняной нижней рубахе. Галл сжимал зубы, точно дикий зверь, и тут римлянин зарычал, задёргался, выгибаясь на нём дугой и выстреливая своё семя. Горячими тягучими каплями по пальцам Уэна потекла густая жидкость, и он больше не стал терпеть. В несколько резких движений, подбрасывая на бёдрах дезориентированного, задыхающегося Сервия, Уэн кончил следом, крепко сжимая его двумя руками, позабыв про проклятый ремень на римской шее. Несколько минут они не двигались, поглощённые внезапно наступившей тишиной. В голове было пусто. Сердце стучало где-то в горле, но постепенно всё спокойнее и спокойнее. Дыхание выравнивалось. Уэн вжался в мокрый затылок всё ещё сидевшего на нём Сервия и глубоко втянул воздух в лёгкие. Волосы пленника пахли дымом, по́том и немного кровью. Собравшись с мыслями, Уэн медленно выдохнул и каким-то незнакомым голосом сказал: — Никогда... Слышишь? Больше никогда не пытайся от меня сбежать! Ответа не последовало. Вынув из Сервия опавший член, галл поднялся и оправил одежду, затем схватил осевшего на землю Сервия и резко вздёрнул на ноги. Какое-то мгновение они стояли лицом к лицу. Если бы взгляд Уэна обладал способностью убивать, то кентурион давно бы испустил дух, но, увы, «умирал» он сам от ровного, как густая смола, равнодушия, плескавшегося во тьме южных глаз. Грубо пихнув римлянина, Уэн разве что не пинками погнал его обратно к лагерю. Галл был крайне раздражён и хмур, аж искрился, несмотря на полученную разрядку. Это так сильно бросалось в глаза, что, когда они оба вывалились на поляну, все разговоры у огня стихли. Галлы переводили на Уэна насторожённые взгляды. Никто уже и не помнил, когда последний раз его видели в таком состоянии. Предводитель был в ярости, которая прежде тлела глубоко внутри, а теперь грозила вырваться наружу и сдерживалась им с большим трудом. Скупое удовольствие, слишком быстрое, слишком мучительное, украденное у проклятого римлянина, сделало его окончательно несчастным. И на то были свои причины. Ругаясь в голос на своем варварском наречии, Уэн швырнул Сервия на шкуру и накрепко связал. Давненько такого дерьма не происходило, но и повода римлянин давно не давал, поэтому галл потерял бдительность и упустил тот момент, когда Сервий попытался свести счёты с жизнью. Смелый схватил скрученного кентуриона за подбородок и вздёрнул вверх. — Только попробуй… ёще хоть раз! Только попробуй! — прошипел русоволосый ему в лицо, а затем выпрямился и сплюнул под ноги. Подхватив флягу с крепким вином, Уэн откупорил её, сделал несколько больших глотков, осушив почти на треть. Затем, немного помявшись, поводил глазами по сторонам, но все, как назло, отворачивались, не желая нарываться. Пожалуй, сейчас он мог бы и убить с одного удара, если б кто-то согласился на кулачный бой. В очередной раз выругавшись уже на латыни что-то про пенисы в ухо и ослов, Уэн Смелый ушёл, унося с собой вино. После ухода предводителя свидетели произошедшего, удостоверившись, что на этом спектакль окончен, постепенно начали заговаривать друг с другом. Вновь послышался смех, выкрики, в воздухе замелькали фишки. Варвары не умели тихо себя вести или долго пребывать в печали. Сервий бездумно пялился на них, лёжа на боку, и с удивлением понимал, что боль от верёвок, врезавшихся в запястья и лодыжки, его вовсе не тревожит. Почему-то она приносила облегчение оттого, что за него всё решили. Стыд и безысходность больше не терзали. Он словно на время перестал быть собой и почему-то, несмотря на путы, ощущал себя свободным. Почти стемнело, и искры костра улетали высоко в чёрное небо, отодвигая холод за оранжевый круг, лежавший мутным отсветом на земле. — Эй… Римлянин! Перед его лицом возникли две ноги, обутые в меховые сапоги, стянутые тонкими кожаными шнурами. «Хорошая обувь», — машинально подумал Сервий в пустоте легко и бессвязно блуждавших мыслей. Прежде никто из сопровождения Уэна не горел желанием с ним заговаривать. Такой странный статус пленника был не до конца понятен даже ему самому, а уж тем более варварам. Кентурион и рабом не считался, и свободным его нельзя было назвать, но это всё равно не явилось бы поводом держаться от него подальше, точно он прокажённый. И тем не менее, только Уэн страдал особым рвением к общению с чужаком. Поэтому, когда к Сервию обратились на плохой латыни, он в удивлении снизу вверх уставился на заговорившего с ним галла. Те же грязно-русые, пегие волосы, серые глаза, наливавшиеся кровью, когда их владелец перепьёт, та же одежда и оружие — все варвары были друг на друга похожи. — Что? — севшим голосом прохрипел кентурион, пытаясь получше разглядеть говорившего. Галл присел рядом на корточки, ухватил его за онемевшие плечи и усадил прямо. Только когда он поднёс к губам Сервия плошку с водой, тот понял, как дико всё это время ему хотелось пить. Давясь и обливаясь, он припал к краю губами и в мгновение ока осушил плошку до дна. — Пока что больше нельзя, — пояснил галл, непривычно грубо выговаривая слова. Сервий благодарно кивнул: — Спасибо. — Уэн велел принести тебе воды, — уточнил галл. Сервий снова кивнул. Мол, понял, что варвар не сам по себе решил за ним присмотреть. Образовалась неловкая пауза, в течение которой галл всё никак не уходил, но почему-то молчал. Римлянин поднял на него вопросительный взгляд. — Да ну, к демонам! — хлопнув себя по колену, хмыкнул мужчина, усаживаясь на шкуру рядом с Сервием. Он будто бы собирался с мыслями, а потом на одном дыхании выпалил, горячо, эмоционально, так, как это обычно делал сам Уэн, как делали все они: — Ну вот чего? Чего ты такого сделал Уэну, что он злой как Езус⁷?! Что опять?! Сервий решил промолчать, но тот смотрел в упор и не собирался отставать. — Да ничего я не сделал, — пробормотал он в конце концов, приподнимая краешек губы в горькой усмешке. Варвар тут же оживился, обрадовавшись, что ему удалось завязать диалог. — Из-за «ничего» он таким не бывает! Ну? В отсветах пламени, окрашивавшего лица в оранжевый цвет, кентурион увидел, насколько сильно похожи говоривший с ним варвар и Уэн. Кажется, Смелый упоминал, что вместе с ним в отряде находятся два его брата. Скорее всего, это один из них. Как же их звали? Сервий совершенно не помнил. Брат Уэна... Почему бы не ответить брату? — Я всего лишь пытался умереть, — негромко сказал Сервий. Галл зацыкал, закачал головой, будто собирался отчитать несмышлёного ребенка, и вновь хлопнул себя по колену, затем поднял палец и указал им на грудь Сервия, чтобы глубокомысленно изречь: — Ты — идиот, римлянин! Сервий от серьёзности момента даже оторопел. Он определённо этого выпада не понял, нахмурился и вопросительно изогнул бровь. — Он не сказал? — удивился галл, глядя на его реакцию. — Что этот придурок должен был мне сказать? — Ты похож… Похож на Дионата. Он погиб прошлой весной. Его близкий друг. Галл помедлил и склонил голову, заметив, что до Сервия всё ещё не доходит. — Его возлюбленный, — уточнил он. Сервий нервно хохотнул: — Возлюбленный? Однако. И что — вот прям настолько похож? — Как две капли воды! — горячо заверил брат Уэна, будто решалась его судьба и римлянин ему не верил. — Только ты другого цвета. Ты — чёрный! ______________________ Сноски и примечания: 1) Като — (лат. Cato) прозвище от лат. catus — «смышленый, хитроумный». 2) Одна клепсидра — одна восьмая шичэня! Шучу. Примерно четверть часа =))) 3) Валетудинарий — лечебное заведение для воинов, госпиталь. 4) Капсарии — кроме врачей (medicus ordinarius), в госпиталях были предусмотрены должности санитаров-капсариев. Уход за ранеными осуществлялся рабами (Военная медицина Рима: https://clck.ru/TWpcB) 5) Балтеус — (лат. balteus) пояс-портупея для ношения меча у латинян. Надо сказать, что пояс для человека военного был предметом гордости. Можно было ходить в одной тунике, но обязательно подпоясанным, иначе это был страшный позор. Часто балтеус изображают с прикрепленными к нему птеригами или птеругами (лат. Pteruges, pteryges, др.-греч. Πτέρυγες) для защиты бедер в виде прямоугольных фестонов с бахромой на концах или кожаными полосами в заклепках (https://clck.ru/TWm97). Птериги, кстати, крепились также на плечи, для защиты рук. Возможно, именно от них произошли эполеты. 6) Децимация — дисциплинарное наказание в армии Древнего Рима, когда свои же казнили каждого десятого воина по жребию. 7) Езус (галльск. «господин» или «хозяин») — бог в кельтской мифологии, известный благодаря двум монументам и строке из неоконченной поэмы «Фарсалия, или О гражданской войне» (лат. Bellum civile sive Pharsalia) римского поэта Лукана: «успокаивают ужасной кровью… страшного Езуса в его диких святилищах…» (Lucan. Pharsal., I, 444—446). Езус принимал жертвы, повешенные на дереве.