Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

— Дал ему воды? Уэн сидел на земле поверх края плаща. На приподнятых коленях галл держал руки, в одной из которых была зажата полупустая фляга. Иногда он запускал пальцы в свою шевелюру и с силой проводил назад, чтобы почувствовать, что всё ещё находится здесь. На душе было скверно. Высоко над чёрными макушками деревьев зависла луна. Изо рта шёл пар, но Уэн не замечал пронизывающего холода. Был ли он пьян? Если только самую малость. Самую-самую малость. Нашедший его воин тяжело вздохнул и опустился рядом. — Всё, как ты велел. Что думаешь дальше делать? Не потащишь же ты его на сбор кланов… Уэн вскинул голову и с вызовом посмотрел на пришедшего, не иначе готовясь о чём-то горячо спорить: — Ты тоже считаешь, что я сошёл с ума, Хоэль? Тот покачал головой, поднимая ладони вверх: — Нет. Нет, что ты! Я такого не говорил. — Да... Точно. Мне же никто ничего не говорит. Все боятся, — с сарказмом заметил предводитель. Младший брат пожал плечами. — С тобой спорить себе дороже. Я пока ещё не потерял разум. А что касается твоего гостя, то я только что с ним говорил. — И?.. — Никакой он не дух. Человек как человек. Понятия не имеет, что у него лицо Дионата. Ты же и словом об этом не обмолвился, верно? Уэн пьяно хихикнул, кивнув несколько раз, будто это было какой-то забавной шуткой. — Верно-верно! Ни словечка не проронил. Не надо так смотреть. Ну, а что я должен был сказать? «Эй! Как дела, я тебя люблю, но ты умер прошлой весной»?! Он считает себя римлянином — кентурионом, понимаешь ли! Ещё бы ему не вести себя «как человек»! — Он многозначительно поднял вверх палец, словно принадлежность его пленника к римским легионерам была какой-то глупейшей ошибкой. — Он и есть римлянин, — осторожно заметил Хоэль. Младший понимал, что с родственником в таком состоянии спорить бесполезно. Уэн залил глаза и теперь нёс околесицу, но Хоэль всё равно считал своим долгом его предупредить: — Наверняка у него и имя римское имеется, и родители, и имение, сёстры-братья, рабы или что там у них бывает, и к тому же он старше тебя, если ты не заметил. — Ерунда! — развязно отмахнулся Уэн. — Всё это — е-рун-да! Хоэль невольно поморщился от его слов, но постарался не выходить из себя. Всё же брат был на пару лет старше, да и кулак у него был не в пример тяжелее. Особенно когда выпьет! Из дружеских потасовок с ним Хоэль редко выходил победителем. Уэн Смелый своей яростью и размерами напоминал священного быка, поэтому странно было видеть его в таком состоянии: расстроенным и задумчивым. То, что соплеменники принимали за скверное настроение, для близко знавшего его брата выглядело как беспросветная тоска. — Послушай, Дионат и мне был хорошим другом, — аккуратно начал Хоэль, — но я не пытаюсь искать его в первом встречном… — Ты не был там, когда я нашёл его! — рявкнул галл, схватив брата за шиворот и притянув к себе. — Поэтому не знаешь, о чём говоришь. Так что… прикрой свой глупый рот. Хоэль вывернулся из хвата и резко встал, но ладонь Уэна удержала его за пояс и бесцеремонно дёрнула вниз, точно деревянную куклу¹. Галл неловко плюхнулся обратно и почувствовал, как тяжёлая рука брата обнимает его за плечи. — Эй… Извини, — буркнул Уэн, слегка заваливаясь в сторону Хоэля, чтобы уткнуться в него лбом. — Прости меня, Хоэль, ладно? Я — идиот. Не знаю, что на меня нашло. Иногда мне кажется, взять бы, да и ввязаться в хорошую драку, чтобы голова ни о чём не думала. Знай себе бей направо и налево! Так почему бы не с тобой, а? — Уэн невесело усмехнулся. — Может, полегчает? Его собеседник нахмурился, едва заметно покачав головой, и передумал уходить. Хоэль крепко обхватил Уэна в ответ. Через мгновение он разомкнул неловкие объятия, напоследок сильно хлопнув брата по плечу. Старший аж качнулся вперёд от такой грубоватой поддержки. — Не сходи с ума. Ты всегда был самым сильным среди нас. Так только зазря меня убьёшь. Хватит с нас призраков в этом году. — И то верно, — пьяно кивнул Уэн. Этого младшего брата он любил. Разница между ними была небольшая, всего пару лет, так что во все передряги они вечно ввязывались вместе и часто прикрывали друг другу спину. Хоэль лучше остальных понимал взрывной характер Уэна и меньше всех боялся его необузданного нрава. Впрочем, в их семье все мужчины были такими в большей или меньшей степени — ничего не делали наполовину. Уж если ненавидели, так на полную катушку, а если любили… Тут-то и крылся подвох. Уэн не желал забывать Дионата и так и не завёл ни с кем отношений, хотя прошёл почти год с тех пор, как они получили дурные вести. Но сегодня, похоже, пленный римлянин обратил на себя самое пристальное внимание их предводителя. Разумеется, Хоэль понял, что Уэн так расстроен не только потому, что вытащил кентуриона из петли. Произошло что-то ещё, после чего брат никак не мог опомниться и теперь сидел в одиночестве и пил, не находя себе места. Расспрашивать об этом Хоэль тактично не стал. — Закат сегодня алый. Ветрено будет. Может, стоит утром пойти низом? — попытался он возобновить разговор. — Снимемся на рассвете. Первый раз, что ли? Хочешь? — Уэн протянул брату флягу. Тот кивнул и принял угощение. — Он ведь на дубе повесился… На ду-бе… — растянул Уэн название дерева. Хоэль застыл с флягой у рта. Каждый знал, что царь-дуб — священен и что это один из ликов бога Громовника — Тараниса, и теперь Уэн видел в этом особый знак, ведь Сервия он нашёл в страшную грозу, когда молнии распарывали чёрное небо. — Понимаешь, даже в этом идиотском поступке боги на него указали! Но зачем так-то?! — В голосе варвара прозвучали обиженные нотки. Он злился. Страшно злился из-за того, что Сервий пытался покончить с собой. — Он мне как-то раз, знаешь, что рассказал? Про бога своего говорил. Про Марте. По его словам, это самый главный бог в его Риме. Бог воинов. И он не терпит неудачников! — Тевтат — бог воинов, — не раздумывая поправил Хоэль, и Уэн согласно кивнул. Каждый в племени почитал повелителя войны, дарующего силу дикого вепря, помогающего одерживать победы, любящего шумные застолья и славные битвы. Символом могучего Тевтата был кабан, и во славу его друиды принесли не одну кровавую жертву. Тевтату отдавали побеждённых врагов, захваченных в плен, отсекая им головы. — Он ничего не помнит! Хочет вернуться в Страну Счастья, а я не смог… Не смог отпустить его! Видел всё. Знал, что так правильно, и не смог. У меня даже не было времени всё как следует обдумать. Я просто не отпустил его! — Простые люди боятся духов, Уэн. Ты не друид. Откуда тебе знать, что ты понимаешь всё правильно? — Иногда мне кажется, что Дионата мне вернули злые духи, а не боги, и теперь они издеваются надо мной. — Послушай, Уэн, — начал Хоэль, — даже меня сперва пугало, что у этого римлянина лицо Дионата. Наши люди — храбрые воины. Скажешь умереть за тебя — умрут, но связываться с пришедшими из Оборотного мира никто не хочет. Но что, если он — простой человек, такой, как ты или я, а вовсе не?.. Уэн сразу как-то весь сник. Запал прошёл. Он уставился на землю между ногами, и брат поспешил продолжить воззвание к его разуму: — Зачем ты ведёшь римлянина с собой? Что ему там делать? Их легионы отнимают у народа земли, солдаты насилуют наших жён. Он среди нас лишний! Это не твой возлюбленный, ты же видишь! К тому же в нём нет радости и беззаботности Дионата. Ему будто сотня лет, и плевать, живой он или мёртвый! Хочет на Оборотную Сторону? Так туда ему и дорога! — Откуда тебе знать?! — Голос Уэна прозвучал слишком резко для ночного леса. — Откуда тебе знать, какими становятся души, побывавшие в Иномирье? Ты так в том уверен, что это не он?! Хоэль тяжело вздохнул. Ему и жалко было Уэна, с одной стороны, а с другой — его упёртость уже походила на какой-то абсурд. — Брат… Будь он из Иномирья, рассыпался бы в прах, лишь коснувшись людской земли. Не бывает, чтобы мёртвые жили среди живых, иначе что же это за смерть такая? — Если он не помнит, что мёртв, то и не рассыплется, — упрямо выпятив подбородок, огрызнулся предводитель. — Я видел знамение в ту ночь! И не одно знамение, а много! Уэн сделал ещё глоток и облизнул вмиг пересохшие губы. Младший заметил, что он нервничает. От всплывшего в памяти воспоминания брат поёжился. Невдалеке заухал филин, и Хоэль на всякий случай поправил меч в перевязи, лежавший около его бедра. — Буря только-только начиналась. — Уэн поднял руку и повёл ею слегка из стороны в сторону и по кругу, изображая грозовое небо с нависшими тучами. — Мне показалось, в зарослях мелькнула тень большого вепря. Я ещё подумал: «Так близко? С чего ему выходить из чащи на наш шум?» Да и огромный такой! Ненормально огромный! — Зверья тут полно. Вепри — дети ночи. Сейчас гон. Вот и не боятся ничего. Сам посуди, верно, съестное учуял, — поспешил заверить его Хоэль, но собственные слова прозвучали неуверенно в ночной мгле. Бог воинов являлся порой к своим детям в облике огромного дикого вепря, но правильно такие знамения могли истолковать лишь друиды. — Так что ничего удивительного. — Нет, ты послушай дальше, Хоэль. Не в гоне дело. Удивительно это было. Удивительно! Что-то с ним было не то. Зверь был странным. — Уэн, указал двумя пальцами на свои глаза, затем на глаза брата и горячо зашептал: — Он смотрел на меня, вот так! Вот та-а-а-ак! Будто и не зверь вовсе! Когда горит огонь, они не подходят, а этот подошёл. Здоровый. Матёрый секач! Зрачки красным вспыхнули, а после, как заметил, что я гляжу в ответ, развернулся и направился в чащу. Вошёл в заросли без единого шума и… исчез. Уэн опустил тяжелую руку Хоэлю на плечо, крепко сжал, и младший почувствовал, что пальцы у того ледяные, несмотря на тёплый шерстяной плащ. — Я отправился следом проверить. Просто так. Незачем было, но меня словно потянуло. Не иначе позвал кто, понимаешь? Взял людей, мигом туда и… ни следочка! Ни единого! Я искал, видит Таранис, везде! А потом — свет, и я ослеп на мгновение, а когда поднял глаза, передо мной был Кернунн. Владыка Леса! — Уэн отпустил плечо брата и уставился невидящими глазами в темноту ночи, будто что-то там видел. Мать бы сказала, что он видит там вчерашний день, но сейчас это сравнение не казалось забавным. — Ты меня знаешь. Я ничего не боюсь, — тихо продолжил Уэн. — А тогда испугался. Когда увидел его, думал… думал, что всё, конец! И знаешь, какая мысль в голове? Одна-единственная: зачем я остальных за собой потащил? Только мне предстоит сгинуть или всем по моей глупости? Там же и наш Кинварх был среди прочих. И я ведь никому не рассказал, что видел чудесного вепря, а так — может, люди бы подготовились, раз за ними из Иномирья пожаловали. Мне и страшно, и неловко было одновременно, грудь даже жгло от обиды на самого себя, за глупость мою, за самонадеянность! — Брат… — Хоэль с горечью глядел на него. Лихорадочный блеск в глазах, бледные губы. Вино лишь слегка притупляло боль и бурю в душе, но его терпкого вкуса и хмельного тепла не хватало, чтобы забыться. Хоэль сразу понял, о каком вечере говорил брат. В ту пору на закате их отряд заметил отсветы пожара. Его люди знали, что недалеко от них стояли лагерем римляне, а за лагерем располагалась нужная деревушка, куда лежал их путь. Чего галлы никак не ожидали, так это того, что выходили они не к селению, где хотели пополнить запасы, а к римским укреплениям. Лес был плохим. Лошади шли тяжело, постоянно спотыкались. Местами приходилось прорубаться сквозь завалы из ветвей, сплетённых в сетчатую непролазную стену. Новые побеги намертво запутывались в давно погибших растениях, гнивших от корня, и создавали чёрно-зелёную изгородь. Плохое предчувствие не покидало Уэна всю дорогу, но он поначалу решил, что ему чудится — вино, выпитое накануне, было не самого хорошего качества. Когда отряд выбрался на открытую местность, в римском лагере уже всё стихло. Галлы быстро смекнули, что перед ними место недавней битвы. Над пепелищем разорённого каструма поднимались редкие дымки и вились вóроны. Уэн велел обойти остатки укрепления лесом, чтобы случайно не нарваться ни на проигравших, ни на победителей. К тому же сгущавшиеся в небе свинцовые тучи предупреждали, что вот-вот великий Таранис разверзнет небеса. Начиналась гроза. Галлы вынуждены были вернуться в лес. В сумерках они шли по бурелому, пока совсем не стемнело. Обычно так никто не поступал, ведь ночью в лесу усталые лошади, навьюченные поклажей, могли повредить ноги. Сильно отклонившись от первоначального курса, путники решили встать лагерем на ночь. Когда молнии принялись выхватывать из чащи чудовищные силуэты, Уэн заметил движение. Он боялся гнева Тараниса-Громовника, как и все они. Боялся его необузданной мощи. Небесный огонь запросто раскалывал вековые дубы надвое, точно они были тростинками, так что с суровым божеством приходилось считаться. Но страх перед Тевтатом отступил, когда Уэн заметил огромного вепря, которого, кроме него, никто не увидел. Тот не мог оказаться простым животным. Тевтат сеял в сердцах воинов страсть к сражению, делал их бесстрашными и отчаянными. В мирное время отец всех племён направлял руку ремесленника, помогал не сгинуть в дороге путешественникам, дарил удачу торговцам, и галл верил в своего покровителя — бога войны. Он решил отправиться следом за таинственным зверем. Взяв с собой несколько человек и ничего не объяснив, Уэн отправился с ними в чащу. Галлы отошли совсем недалеко. Слышалось редкое ржание лошадей, которым укрывали от дождя спины, а потом всё стихло. Лес замер перед страшной бурей. Уэн помнил произошедшее до мельчайших деталей, и картинка, выхваченная белым всполохом из тьмы, до сих пор стояла перед внутренним взором. — Таранис загнал нас обратно в лес, когда разверз небеса. Это первое знамение. Потом Тевтат указал мне путь туда, где Владыка жизни и смерти ждал меня. Хоэль! Я клянусь, той ночью боги вели меня, не произнеся ни единого слова! Я думал, если избранный находит Источник Жизни в Иномирье, то его должно быть слышно тут, — он постучал пальцем по лбу. — Я был столь наивен, что полагал, будто услышу голос Дионата. Но что, если это происходит как-то иначе? Может, так Дионат звал меня без слов? Нашел Источник Жизни и хочет испить его воды вместе со мной? — Что ты такое говоришь, брат мой? — Хоэль растерянно глядел на рассказчика, осмысливая слова, произносимые чужими устами. Такой Уэн его пугал. Глаза галла блуждали, словно был он за некой гранью, которой брат не видит. Будто Уэн какой-то своей частью и впрямь не тут, а в мире духов, и оттого столь беспокоен, оттого страдает! Прежде брат был весёлым и беззаботным, и ничто, кроме вина и хорошей драки, его не интересовало, а теперь сам на себя не был похож. Конечно, на людях галл старался ничего не показывать, но брат слишком хорошо знал его, чтобы не заметить разницу. Хоэль в своё время боялся, что, узнав о гибели Дионата, Уэн не выдержит, его сердце разорвётся и отправит славного воина в Иномирье на встречу с любимым. С детства братья были не разлей вода, пока старший не нашёл себе компаньона, и Хоэль очень радовался за него. Более надёжного товарища трудно было сыскать. А теперь брат тосковал по нему. Не нужно было Дионату идти в тот поход! Не нужно было им разделяться! Если б он был жив, Уэн Смелый оставался бы таким же беззаботным, как и прежде, радовался бы солнцу, вину и славным битвам. Теперь же странный пленник с украденным у его возлюбленного лицом одним своим существованием выворачивал исстрадавшуюся душу наизнанку, напоминая о потере каждый божий день. — Я видел его — Кернунна, — страшно зашептал Уэн. — Оленьи рога, чёрные, знаешь, как огромная корона. Почти с него самого размером. Он сидел с пустыми глазами. Смотрел в никуда, точно слепой. Белое лицо. Мёртвое. Я ещё подумал, почему он такой? В Другом Мире же все счастливы, отчего же сам Владыка жизни и смерти так угрюм? И я вдруг передумал… Решил, что не могу просто так уйти с ним. Я не могу, даже если Дионат меня призвал. Ещё не всё сделано! Я обещал вернуться к сбору кланов. Мать ждала меня. Ждёт до сих пор. Да и ты — тебя-то как бросить? В общем, решил, откажу Кернунну, ну или подороже продам свою жизнь. Бог он — не бог. Какая разница?! Хоэль хмыкнул. Кернунн был божеством древним, могущественным. В его руках находилось рождение и смерть, по его велению после зимы возрождалась жизнь и распускались почки на вековых дубах. Если он был благосклонен, то даровал богатый урожай. Он укреплял мужскую силу и прекращал цикл жизни осенью, насылая гибель и холода. Говорили, ежели коснуться его волшебных рогов, то до самой старости будешь зачинать пышущих здоровьем детей и проживёшь в два раза больше, чем простой смертный! Избранных рода, друидов, Кернунн наделял мудростью и даром исцеления. С самых древних времён над входом в жилище люди прибивали оленьи рога, отвращавшие злых духов и демонов. Нечисть боялась его гнева и не решалась проникнуть в дом. Восседая в самой чаще, с безмятежным лицом, в тени вековых деревьев, Кернунн держал ноги скрещенными, окружённый птицами и диким зверьем. В одной руке покоился у бога золотой торквес — символ могущества и власти, а в другой — извивался древний змей, даровавший знание и мудрость, и весь род во славу Великого носил торки на руках, шее и поясе. Но не дай бог кто осмелится разгневать владыку возрождения и увядания. Тогда Кернунн мог утянуть несчастного в Оборотный Мир, прекратив в мгновение ока его жалкое существование на этой земле. И такому богу Уэн решил «подороже продать свою жизнь»?! Мороз пополз по коже у Хоэля от одной такой мысли. Брат и впрямь ума лишился! Но не потому, что упрямо тащил римлянина за собой на земли предков. — Если бы Кернунн пришёл за тобой, Уэн, тебе бы Езус, Тевтат и Таранис вместе взятые не помогли бы! — Думаешь, я этого не понимал? — нервно хохотнул Уэн. — Я уже не знаю, что у тебя в голове, брат. Мне даже страшно спрашивать! — А ты не спрашивай. Достаточно знать, что своих людей я в обиду не дам ни человеку, ни злому духу, ни богу. — И что ты сделал? — А дальше всё как обычно. Я обнажил свой Оридор. Подумал, если получится ему голову отсечь, пока он её искать будет, люди смогут уйти. В конце концов, не бросится же он за ними без головы! Хоэль поперхнулся и выплюнул струю вина, забрызгав всего себя, а заодно и Уэна. — Что?! Отсечь голову Кернунну? Ты спятил! Брат нервно пожал плечами, мол, что-нибудь из этого да вышло бы. — Точно спятил! Всё! Теперь и я так думаю, как все остальные! Ты ума лишился!!! — Ну не отсёк же, в конце концов. Я же не ради себя, а чтобы они вон, — он кивнул в сторону невидимого отсюда лагеря, — успели уйти. Они тут ни при чём. Это не их было дело. — Богохульник! Богохульник как есть! Я не знаю, почему до сих пор молния не ударила в твою тупую башку! — выругался Хоэль, инстинктивно сжимая на груди массивный торквес в надежде, что лес не передаст их разговор Владыке всего живого и мёртвого. — Ты навлечёшь на наш род проклятие! — Не-е-е-ет! Это вряд ли. У богов на меня другие планы, — хмыкнул галл. — Да ладно! — Точно тебе говорю! Я пребывал во тьме и видел его сидящим там. Он будто спал с открытыми глазами. Поднёс меч, — Уэн вытянул руку и коснулся шеи родственника, показывая, как его подносил, — и едва-а-а задел его шею, как внезапно раздался страшный грохот! Ба-а-а-ах! Таранис сверху всё видел, небось, и гневался! А потом — тишина. Мертвая… Даже дождь перестал шуметь. И вдруг кругом стало светло как днём. И я в тот же миг прозрел. У дуба сидел не Кернунн, а мой мёртвый Дионат: белый как полотно, точно только что вернулся из Иномирья. Точно он! Вот только глаза и волосы его были… черны, как бездна! В подтверждение рассказа где-то вдали раздался рокот грома, хотя небо оставалось звёздным. Возможно, гроза обходила это место стороной, где-то далеко на западе, но галлы не верили в случайности. — Верно, ты в ночи принял ветви за рога? — неуверенно предположил Хоэль после затянувшейся паузы. — Разве разберёшь, что там и где в этом буреломе? Лес тут плохой… — Может, и так. Может, всё так просто, как ты думаешь, брат. А может, и нет. Без Тевтатова вепря я бы его в жизни не нашёл в такую бурю, будь он даже на расстоянии руки от меня. И уж точно, если бы это оказался случайный путник, затерявшийся в чаще, у него бы не было лица Дионата. Хоэль помрачнел, осознавая, насколько всё-таки Уэн прав. Они были простыми воинами, привыкшими проблемы решать с помощью доброй стали, а как быть с такими знамениями, понятия не имели. — Надо показать его друидам, — хрипло заключил он. — Если всё так, как ты говоришь, то другого выхода я не вижу. Уэн согласно кивнул. Больше Хоэль никогда не спрашивал, зачем брат тащит римлянина с собой.

* * *

На следующее утро недобрый с похмелья Уэн поднял Сервия тычком ноги в бок. Срезал путы с затёкших лодыжек, оставив руки связанными. Слегка ослабив узел на запястьях, чтобы пленник мог хоть что-то держать, Уэн пихнул ему плошку с разваренным зерном и молча уселся напротив. Засовывая пальцами в рот точно такую же кашу и не обращая внимания на то, что половина падает мимо и остаётся висеть на светло-русых усах, галл буравил пленника тяжёлым взглядом. Есть в таких условиях оказалось крайне сложно — кусок в горло не лез, причём сразу по двум причинам. Вчера Сервий пытался повеситься, и сегодня, очевидно, Уэн планирует его придушить собственноручно. Вид у сердитого варвара был всклокоченный и крайне помятый, будто всю ночь он валялся по кустам и пил. Волосы лежали в беспорядке, падая на лоб и уши светлыми волнистыми прядями, среди которых запутались мелкие сухие листья и обломки веточек. Нехороший блеск в красных от недосыпа глазах был предвестником крайне дурного настроения Уэна, а это значило, что дурно весь день будет не только галлу, но и тому, кто, по его разумению, виноват во всех его печалях. И Сервий не сомневался, что виноватым галл выберет его, родимого. Глотать зерно было больно из-за вечерних «упражнений» с повешением и последующих событий, о которых римлянин предпочёл бы забыть. Увы, память оказалась матроной упрямой, и, глядя, как Уэн совершенно не изящно, по-мужски, слизнул оставшиеся на руках зёрна, Сервий замер. Блестевшие от слюны фаланги крепких узловатых пальцев с въевшейся в кожу сажей от бивачного костра вчера уверенно и крепко обхватывали его естество, будто так и надо, и кинув случайный взгляд вниз, где творилось непотребство, Сервий увидел, как исчезает и вновь появляется красная головка его собственного члена в мозолистой ладони варвара. В то время как сам он сидел, насаженный задом на проклятого галла. Эта картина настолько ярко встала перед его взором, что краска бросилась в лицо. Одно дело, когда предаёшься утехам с хорошеньким греческим юношей, мягким, словно женщина, или унижаешь поверженного врага, и совсем другое, когда принимающей стороной становишься сам. Больший позор трудно представить! Кентурион, командир сотни, опытный воин славного римского легиона, наделённый властью карать и миловать, оприходован каким-то галлом-проходимцем! Но хуже всего было то, что от необузданной страсти и простоватой грубости Уэна Сервий вчера кончил. Можно было сколько угодно представлять себя жертвой обстоятельств — да, римлянин был ранен, чуть не умер, попал в плен, пал духом, — но это лишь наполовину объясняло то, что произошло вечером. — Ничего не болит? — ледяным тоном поинтересовался галл, и у Сервия дрогнули желваки. Этот дикарь читает мысли? Сидеть действительно было неудобно, мягко говоря. До чего же предусмотрительный у него «хозяин»! Кентурион только сейчас это понял. Правильно варвар оставил ему руки связанными, иначе бы сейчас отдирал от себя кентуриона, который попытался бы открутить ему голову напоследок. — Я вопрос задал, римлянин, — угрожающе предупредил Уэн, с раздражением отбросив плошку в сторону и вытерев рот рукавом. — С чего бы у меня должно что-то болеть? — огрызнулся Сервий, глядя на него исподлобья. — Зол на меня? — хмыкнул галл. — Что ж. Это хорошая новость. Значит, и переход ты выдержишь. Сервий окатил Уэна презрительным взглядом. Похоже, тот держал его за тщедушную городскую девицу, а не за воина. Легионеры были в состоянии преодолевать за день до двадцати миль в полном облачении, а после ещё возводили лагерь, укреплённый рвом и обнесённый частоколом, так что, с его точки зрения, замечание варвара звучало как издёвка. — Поднимайся, римлянин, пора! Потянув кентуриона за шиворот, галл вынудил его встать. Вот уж чего Сервий совершенно не ждал, так это влажного смачного поцелуя, пришедшегося куда-то в краешек рта и на скулу, будто Уэн пожелал откусить кусок от его лица, но в последний момент передумал. Сервий рыкнул и резко дёрнул плечом, стараясь попасть по преследователю, но тот вовремя увернулся. Кругом послышались смешки, и кентурион от души выругался, понося дикаря последними словами. Вдруг у его горла сверкнул клинок. Римлянин замер, скосил глаза и увидел своего вчерашнего собеседника — один из братьев Уэна подскочил к ним, когда увидел, что пленник взбрыкнул. Может, Уэна такие развлечения и забавляли, но Хоэль прекрасно знал это идиотское настроение брата: обычно подобные вещи заканчивались кровью и чьей-то смертью, и не факт, что это будет сам Уэн или его римлянин. Едва заметно качнув головой, Хоэль что-то негромко сказал брату на своём языке, и тот опустил уголки губ. Сервий больше не пытался отпихнуть галла, хотя очень хотелось. Привязывая к кистям пленника длинную крепкую верёвку, Уэн все время поглядывал на него, будто ждал, что тот заговорит или что-нибудь выкинет. Но кентурион хорошо понял Хоэля и не горел желанием получить лезвием в живот — слишком свежи были воспоминания о недавнем ранении, а потому, излишне сильно затянув узлы, предводитель галлов отошёл к своему белогривому коню. Второй конец веревки, которой был связан пленник, Уэн накрепко прикрутил к лошадиной упряжи. Их небольшой отряд вновь день за днём будет продираться через лес, вверх и вниз по горам, а Сервий — брести следом, привязанный, как бесправный раб. Впрочем, он и есть раб, если уж быть честным с самим собой. Его хозяином отныне стал галл, моложе него и выше на голову, но не сказать чтоб умнее. Может, прирезать этого дикаря при первой же возможности? В конце концов, Сервий уже достаточно окреп и вскоре станет таким же опасным, как и прежде, главное — не торопиться. Прирезать его и ещё пару-тройку варваров, которые ведут себя слишком беспечно по отношению к нему, не понимая, что держат на цепи волка, а не безродного пса. Чем не цель? От таких мыслей римлянин мрачно ухмыльнулся, проводив белобрысого галла взглядом. Тот привычным движением уселся на спину своего огромного коня, отдал короткую команду, и животное, переступая мохнатыми ногами, медленно сдвинулось с места. Из ноздрей коня валил пар, он слегка похрапывал, приняв на спину тяжесть ездока. Его чёрный массивный круп был непривычно мохнат и контрастировал с длинной жёлто-белой гривой, перехваченной парой кожаных шнурков, и таким же светлым хвостом. Верёвка очень быстро натянулась, и Сервий побрёл следом. Наблюдая заднюю часть животного и спину Уэна, чьи плечи были укрыты клетчатым шерстяным плащом, подбитым мехом. Сервий рассеянно подумал, что сзади галл похож на мифического кентавра, так как русые волосы были того же оттенка, что и хвост лошади. Больше сбежать кентурион не пытался, да и некуда было: кругом чаща и никаких дорог. Теперь их отряд сторонился поселений. Они уходили всё дальше на северо-запад, и ландшафт начал меняться. Уэн с той поры, как снял кентуриона с дуба, стал крайне немногословным. Он больше не спрашивал про римских богов, не пытался шутить и вообще все разговоры свёл к минимуму. Обычно на стоянках галл приводил его к общему костру и усаживал рядом с собой, пихая в руки хлеб и плошку с едой. Сервий подметил, что особенно в чести у воинов было вепрево мясо, и когда удавалось раздобыть кабана, он шёл в ход целиком. Из головы и внутренностей делали наваристый бульон, в который добавляли ячмень, а мясо жарили на огне. У каждого галла на поясе крепился на шнурке маленький нож, которым они во время трапезы срезали с кости куски, тут же отправляя их в рот. Точно такой же чёрный ножик каждый раз выдавал ему Уэн, но с таким выражением на лице, будто стоит Сервию рискнуть им полоснуть что-то ещё, кроме кабанины, как он непременно свернёт ему шею. Хорошее расположение духа вернулось к галлу через неделю, когда отряд спустился с гор и вышел на бесконечные зелёные равнины, изрезанные петлями лениво текущей реки. По ночам траву покрывал тонкий слой инея, а по утрам небо затягивало тяжёлыми облаками, и подаренный Уэном наряд пришёлся как нельзя кстати, только носить его приходилось распоясанным, потому что галл нынче не доверял ему не то что пояса, а даже мало-мальски захудалой верёвки, чтобы подвязать пёстрый хитон. Осознанно или нет, галл подвергал Сервия ещё и этому унижению. Сколько раз посреди римского лагеря кентурион самолично выставлял на всеобщее обозрение провинившихся легионеров, которые стояли с утра до ночи распоясанными и не знали, куда деваться от стыда, а теперь этот дикарь ежедневно топчет его достоинство такой незамысловатой «карой», будто одного только сношения было недостаточно. Но, похоже, Уэн действительно даже не задумывался о том, что без пояса Сервий чувствовал себя жалким червём, а не человеком. Но и это не было самой главной сложностью в их «взаимодействии». Стоило настроению дикаря улучшиться, как возникла ещё одна проблема. Засыпая рядом с ним в наспех возведённом из ветвей и шкур шатре, под утро Сервий непременно обнаруживал на своей талии покрытую золотистыми волосками мускулистую лапищу галла. Лапища эта вжимала пленника спиной в естественный на рассвете стояк Уэна, мужчины молодого и здорового. И было лишь вопросом времени, когда у галла в следующий раз взыграет непреодолимая тяга к плотской любви. Когда они спустились на равнину и вышли к широкой реке, оказалось, что путь их пролегал тут не случайно. Кентурион и раньше обращал внимание, как звёздными ночами Уэн внимательно всматривается в небо, поэтому, продвигаясь вниз по течению реки, на третий день заслышав тихий свист, галл совершенно не удивился. Более того, его хмурое лицо осветилось улыбкой, и он что-то выкрикнул чистым и сильным голосом, и Сервий невольно отметил, что уже привык к тому, как звучит варварская речь. Со временем он начал находить в ней своё очарование и даже понимал урывками, но не всё. У излучины, где они спешились с коней, располагался холм странного вида, и, присмотревшись, кентурион обнаружил, что это вовсе не холм, а сложенная из грубого камня приземистая постройка без окон с необычно выгнутой крышей из какого-то тёмного дерева, сверху укрытая пластами мха. Поэтому Сервий сперва ошибся и решил, что это естественное возвышение. Вход в постройку был занавешен шкурой, а на пятачке перед этим «домом» точно из под земли начали со всех сторон появляться галлы. Светловолосые, плечистые, в шлемах и с мечами. Стоявший впереди всех потянул с головы шлем, и римлянин с удивлением понял, что это женщина. — Ингерн, — почтительно склонил голову Уэн, приветствуя её, и пнул кентуриона под колени, чтобы он почтительно опустился вниз. Остальные последовали примеру предводителя, склоняя головы. Женщина была одета так же, как и окружающие её воины, сверкая массивным торком из чистого золота на пышной груди. Она лишь прищурила глаза, затем достала из перевязи меч и приблизилась к Уэну. Сервий всё ещё стоял на коленях, и только когда холодная сталь коснулась его подбородка, поднял вверх чёрные глаза. На мгновение ему показалось, что женщина отпрянула, но затем невозмутимое выражение вернулось на её лицо, так быстро она взяла себя в руки. — Ты всегда был слишком упрям, — обратилась она к стоявшему рядом Уэну. — Держи это от меня подальше. Как обстоят дела с тем, что просила моя госпожа? — Не волнуйся об этом, — улыбнулся в ответ галл, продолжая удерживать Сервия за плечо. — Отлично. Снимаемся! — крикнула во всё горло Ингерн, и люди из отряда Уэна пошли помогать встретившим их у излучины галлам. Сервий и раньше знал, что варвары дают своим женщинам слишком много свободы, но то, что он увидел, не укладывалось в голове. Если только, конечно, эта Ингерн не какая-нибудь царица. Уэн наконец-то позволил ему встать и передал под надзор Хоэля, а сам отправился следом за девицей, на ходу что-то выспрашивая на своём варварском наречии. Сервий проводил его взглядом, пытаясь угадать, какого рода отношения связывали его с Ингерн. Женщина держалась подчёркнуто отстранённо и казалась хмурой, тогда как Уэн буквально цвёл и постоянно улыбался, беседуя с ней. — Идём, поможешь. — Хоэль срезал с пленника верёвки и поманил за собой. — Не боишься, что сбегу? — ухмыльнулся Сервий, растирая опухшие запястья. Стоит признать, брат Уэна ему нравился. Он казался спокойнее и рассудительнее, чем его проклятый старший братец, хотя, конечно, у любого галла в голове дури хватало на десятерых. — Хотел бы, давно бы сбежал, — пожал плечами Хоэль и пошёл вперед. Люди поспешно очищали крышу жилища от настила из мха, и Сервий обратил внимание на то, что на грубой каменной кладке, уходящей в землю, на самом деле расположена вовсе не крыша, а днищем вверх стоит огромный корабль. При помощи верёвок очищенный корпус вскоре удалось перевернуть и поставить на скат из брёвен, ведущих к реке. Судно выглядело довольно вместительным, с широким дном, уплощённым килем, высокой кормой и носами. Ещё Цезарь в своё время говорил, что при абордаже такого судна было очень неудобно работать баграми из-за непривычной высоты бортов. Для постройки своего корабля, который мог ходить на вёслах и под парусом одинаково что вперед, что назад, галлы использовали дуб, благо этих деревьев в их краях росло предостаточно. Конструкция позволяла хорошо ходить по рекам и по морю, не бояться отмелей и на открытой воде спокойно переносить шторм, который переворачивал иные римские суда. Поскольку на северные территории Сервий попал впервые, то и такой корабль увидал тоже впервые, и какое-то время всё его внимание сосредоточилось на нём, как и вопросы, которые он задавал Хоэлю. Вопросы же, которые он не решался задать, в основном касались его нынешнего «хозяина». Из скудных сведений, что собрал за это время Сервий, он понял, что Уэн Смелый не был местным галлом, а жил где-то за морем в землях бриттов, и его отряд приплыл сюда по поручению таинственной госпожи Ингерн. С Ингерн отряд Уэна разделился более трёх месяцев назад, и женщина ждала их возвращения у реки, надолго не оставляя корабль, превращённый во временное жилище, и занимаясь в округе какими-то своими делами. В общей сложности галлов насчитывалось едва ли полсотни человек, считая людей Уэна и Ингерн, и Сервий готов был поспорить, что в поклаже, которую везли мохнатые галльские лошади, было полно золота и серебра. В некотором роде, это не имело смысла, так как серебро и золото северяне и без того добывали на своих землях в достаточном количестве, учитывая, сколько побрякушек висело на их воинах, поэтому цель похода Уэна оставалась для кентуриона загадкой. Впрочем, это и не его ума было дело, но некоторых вещей Сервий не мог не подмечать в силу того, что сам являлся опытным воином. Во-первых, галлы старались ни во что не вмешиваться и избегали столкновений с кем бы то ни было. Можно сказать, что кентуриону крупно «повезло», что они случайно наткнулись на него, когда вынужденно продвигались к селению, чтобы пополнить кое-какие запасы. Во-вторых, на торговцев они мало походили, скорее, на опытных воинов, хотя Уэн уверял, что это не так. Конечно, каждый второй купец обычно носит оружие, так как защищать товар довольно обременительно, но с этим варваром образ купца у Сервия никак не вязался. — Кто она? Сервий задал вопрос среди прочих, чтобы Хоэль не думал, что он что-то выпытывает. Ему сделалось любопытно, отчего его мучитель так поспешно ушёл вслед за женщиной, которая не настолько сильно радовалась встрече, хотя, безусловно, оценила то, что он выполнил просьбу её госпожи. Ещё Сервия заинтересовала её реакция на него самого. Она сперва будто испугалась. Ингерн была моложе Уэна возрастом, но при этом довольно крупной для женщины, почти с Сервия ростом. Дикарки вообще, с точки зрения кентуриона, отличались грубостью форм, вели себя развязно и не по-женски, часто сражаясь плечом к плечу со своими мужчинами, и запросто одевались в точно такие же кожаные штаны и грубые шерстяные рубахи, если длинное шерстяное платье мешало принимать участие в битвах. Так что внешний вид у них мало чем отличался от мужского, разве что волосы были намного длиннее и убраны в косы, которые спускались ниже пояса, да голоса звучали чуть выше. С прекрасными римскими матронами, одетыми в сересские² шелка, галльской бабе было не сравниться. Варварская знать любила носить массивные золотые украшения, одеваться в меха и богатые шерстяные ткани, при этом была достаточно чистоплотной, насколько это возможно для таких людей, и то, что Ингерн принадлежит не к простым смертным, Сервий смекнул быстро. — Ты спрашиваешь об Ингерн? — усмехнулся Хоэль, принимая на спину один из кожаных мешков, которые они перетаскивали на борт. — Ну, других женщин я тут не вижу. О ней, естественно! — А это жена Уэна, — не задумываясь, ответил Хоэль, будто это было нечто само собой разумеющееся. Брови Сервия поползли вверх, и, как он ни старался. Выражение его лица сделалось до того изумлённо-глупым, что Хоэль громко рассмеялся. — Жена? — тупо переспросил Сервий. Почему-то этот факт настолько его удивил, что все остальные вопросы и умозаключения попросту вылетели из головы. — Ну да. Видишь ли, у нас такое в порядке вещей. Мужчины и женщины иногда вступают в браки, чтобы детей родить или просто по траве поваляться. Кому как больше нравится. Дочери — это неплохо, когда у них есть мужья. Тогда для рода рождаются новые воины… У Ингерн, как они стали жить вместе, так сразу и родилась двойня. А что ты так удивляешься? Думал, он только твой? — Хоэль ему подмигнул. Кентурион выкатил глаза, и, очевидно, так посмотрел на брата Уэна, что тот снова расхохотался и хлопнул пленника по спине. Сервий передёрнул плечами и выругался. Ехидные интонации Хоэля безмерно раздражали. Тот заговорщически поглядывал на него, проверяя, какое впечатление произвёл рассказ об Ингерн, и Сервий бесился ещё больше, понимая, насколько по-идиотски выглядели его вопросы. С силой впихивая мох в щели между корабельными досками там, где это было необходимо, кентурион демонстративно молчал, не желая больше ничего спрашивать у галла, который, о ужас, буквально ещё час назад казался ему прекрасным собеседником. Судно уже стояло у самой воды, и галлы сооружали мачту для единственного паруса — огромного прямоугольника из кожи, закреплённого на цепях. Корпус с основой, выдолбленной из цельного векового дуба, был настолько тяжёл, что ни ткань, ни веревки не справились бы с такой махиной, так что парус мог быть только из этого материала. — Эй, римлянин! — Галл никак не желал от него отставать, особенно когда заметил, как тридцатилетний Сервий злится и краснеет, точно юнец. — Ты что, расстроился, что ли? Зря так беспокоишься — Уэна на всех хватит. Уж поверь! Хоэль в открытую издевался. Он просто не мог себе отказать в этом маленьком удовольствии. Римлянин хоть и был старше них с братом, но в некоторых вопросах казался таким чудны́м, что галл откровенно потешался над его реакцией, настолько был наивен их хмурый пленник. Сервий чувствовал, что ещё немного, и окончательно выйдет из себя. Этот недоумок решил, что ему есть дело до сложностей семейной жизни Уэна! Ни хрена подобного! Даже намекать на такое не стоило. Будь у Сервия сейчас в руке гладиус, он бы уже торчал из живота поганого галла. Наоборот, встреча Уэна с ненаглядной Сервию только на руку! Возможно, теперь он дорвётся до женского тела и отстанет от него. Ведь с точки зрения форм, ценность свою в сравнении с «боевой подругой» кентурион считал довольно низкой. Что же, по крайней мере, глядя на грубоголосую Ингерн, он теперь прекрасно понимал, отчего Уэн не брезговал в том числе мужчинами! Что?! Нет! Он не должен так думать. Это вообще ни в какие ворота не лезет! Просто новость оказалась неожиданной, а Хоэль специально его злит своими намёками. — А почему она на меня так пялилась? — не выдержав, всё-таки спросил Сервий с плохо скрываемым любопытством. — Пялилась? Да нужен ты ей. Я ж уже говорил, просто ты слишком похож на Дионата. — Она была знакома с любовником мужа? Хоэль фыркнул, сматывая ставшую ненужной веревку, которой прежде крепил тюки к скамье. — Не с любовником, а с возлюбленным — это разные вещи, — заметил он. — Да плевать, как это у вас называется! — в сердцах бросил Сервий. Конечно, такое случалось сплошь и рядом. Богатые римляне гуляли от своих законных супруг направо и налево, чего же ждать тогда от варваров? Правда, римские жёны вряд ли могли в открытую заводить любовников и изменять своим высокопоставленным и не очень мужьям — так было недолго нарваться на неприятности, но и они не сидели «в девках», если их мужья не уделяли им должного внимания. Но Сервий распущенности не любил. Ему не нравилось даже то, что отец при жизни, будучи в силе и здравии, втайне от матери заводил молоденьких любовниц и периодически одаривал их драгоценными безделушками. Правда, рабынь и проституток, гревших господские постели, в своём возмущении распущенностью кентурион не учитывал. Это было совсем другое. Взгляд на семейное счастье у Сервия был довольно специфическим, так как закон долго запрещал легионерам заключать официальные браки, и потому женитьба ему представлялась особым таинством. Вместе с армией невзгоды военного похода всегда терпели рабы, проститутки, маркитанты и вольноотпущенники, следовавшие всюду за своими бывшими хозяевами. Число легионеров, уставших от ненадёжной продажной любви, было не так уж и мало, поэтому они предпочитали заводить одну женщину, которая бы рожала от них детей и шла следом с обозом, чтобы в её компании коротать редкие спокойные вечера. И хотя подобные союзы Рим не одобрял, администрация смотрела на них сквозь пальцы. По крайней мере, такие солдаты знали, ради чего они год за годом топят в крови врагов Великого Рима. Стоило им отслужить положенный срок, и прижитые за время походов дети становились гражданами, а их отцы-ветераны получали разрешение сочетаться законным браком со своими боевыми подругами. Возможно, и сам Сервий стал бы однажды уважаемым человеком, открыл бы какое-нибудь дело да взял молодую знатную жену, если бы не проклятые варвары. Точнее один варвар — Уэн. Вокруг сновали люди, переносили какие-то вещи, заводили по настилу лошадей, а речная вода мягко плескалась за бортом, отливая свинцом, и Сервий невольно искал глазами светловолосую голову галла, который уже слишком долго не появлялся. О чём можно так долго разговаривать? Да и разговаривали ли они? Чушь! Какая чушь! О чём он вообще думает? — Ещё бы Ингерн не знала Дионата, — отвлёк его от суматошных мыслей Хоэль. — Он же был её братом. Сервий цыкнул, с силой выдохнул воздух через сжатые зубы и сжал переносицу пальцами. Час от часу не легче. Если прежде он ещё надеялся, что о природе его отношений с Уэном Смелым известно лишь одной половине отряда, то теперь сомнений не оставалось: Ингерн мгновенно сообразила, что римлянина её муженёк притащил не просто так. Что ж, теперь понятно, почему дикарка сказала, чтобы Уэн держал римлянина от неё подальше, — большинство из знавших прежде Дионата считали, что пленник как минимум злой дух с оборотной стороны, укравший лицо у их славного воина. Оборотной стороной галлы почему-то называли Аид, и Сервий отмечал, что они на редкость суеверны во всём, что касалось вмешательства божеств в жизнь простых смертных. Но за себя-то он знал наверняка, что Дионатом никогда не был и свернувшегося на своем любовнике Уэна Смелого видит впервые! Так что никакой он не злой дух, а честный воин, над которым от души поиздевались парки, вытягивая нить его судьбы из небытия на свет божий. — Зря ты так напрягаешься, римлянин, — ободряюще похлопал его по плечу Хоэль, и Сервий удивлённо поднял на него глаза. Он думал о своём и не ждал продолжения начатого разговора. — Сердца наших людей по молодости быстро воспламеняются, но столь же быстро остывают, если любовь лишь следствие весны. Сыновья, рождённые Ингерн, не пережили своей первой зимы, и она разлюбила Уэна. Теперь Ингерн жена Локрина. Уж года три как. — Мне всё равно, — буркнул Сервий, и Хоэль понимающе усмехнулся. — Как скажешь. На вёслах сидел когда-нибудь? — В моём подчинении была сотня. Сам как считаешь? Хоэль цыкнул и покачал головой. Какая разница, кто и кем был в прошлой жизни? На этом повороте судьбы всё и для всех было иначе. — Пора. Покажу тебе твоё место, — проигнорировал его заносчивость молодой галл. — Пусть другие говорят, что им вздумается, дух ты или нет, чтобы выйти в море, одного течения реки недостаточно… ________________________ Сноски и примечания: 1) Деревянную куклу — Хоэль и Уэн, путешествую по Римской Империи в поисках вотивных сокровищ, скорее всего были знакомы с римскими детскими игрушками. Шарнирные куклы ничем не уступали современным и были настоящими произведениями искусства. Обычно их делали из керамики, камня и дерева. Такие куклы сопровождали девочек до тех пор, пока они не выходили замуж, так что если кто из них умирал раньше первой брачной, то им в качестве погребального подношения в могилу клали куклу — символ чистоты и девственности. Например, весталки, всю жизнь хранящие девственность, не расставались с подобными куклами. http://www.veronavisita.it/wp-content/uploads/2016/08/24-Crepereia-Tryphaena-Snodi.jpg</b> 2) Сересский от Серес (лат. seres) — так римляне называли Китай и китайцев , что значит «шёлковый» или «страна шёлка». Вероятнее всего, это слово происходит от китайского «сы» (絲, 丝 — шёлк). От этого названия произошло и латинское слово «serica» — «шёлк». Китайцы же уважительно называли Рим (а потом и Византию) Дацинь (кит. 大秦), что значит «Большая Цинь».