Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

Пожалуй, не стоило Сервию так много пить. С его стороны это было безответственно. Он столько раз самолично охаживал солдат за дебош тяжёлым витисом, чтобы впредь неповадно было, а теперь сам влип в историю и не ждал уже ничего хорошего от жизни, стремительно сокращающейся под ледяным взглядом трибуна латиклавия. Старший офицер, к которому его приволокли, смотрел на него исподлобья и уже слишком долго молчал. Он явно был не в духе, но удивительно — вместо того, чтобы велеть его тут же выпороть, уже целую клепсидру сидел и раздражённо постукивал пальцами по блестящему боку винной чаши, будто решал сложнейшую задачу. Дело было в том, что своей выходкой Сервий поставил господина Тита Аврелия Фульва в затруднительное положение. В конце концов отхлебнув вина, Тит поморщился и тяжело вздохнул. С похмелья его мыслей угадать не вышло, так что кентурион, потупившись, смиренно ждал своей участи. Когда легионеры начали зачистку, Фульв подъехал к обозу неприятеля в числе первых. Он бился верхом, и поэтому бритты не представляли для него особой опасности, если бы не случайность. Столько пройденных военных кампаний, столько опасных ситуаций, пока одна, совершенно глупая, не поставила его на грань жизни и смерти! В обозе уже мало кто оставался в живых. Повсюду валялись тела убитых. Легионеры добивали мятежников, продвигаясь достаточно легко. Вдруг конь трибуна оступился, нога животного попала в глубокую рытвину, и он начал заваливаться в сторону, увлекая за собой наездника. В последний момент Тит соскочил со спины падающего коня и выкатился прямиком под ноги огромного икена, размахивающего топором. Варвар всё ещё отчаянно сражался, и к нему никак не могли подобраться. Топор он держал на германский манер, и Фульв, при падении крепко ударившись о землю, увидел точно во сне, как огромный тесак взлетел в воздух, готовый вот-вот рухнуть и раздробить ему грудь. Вокруг было полно легионеров, но все они были заняты короткими потасовками и не успевали на помощь. Топор бесконечно медленно пошёл вниз, и тут прямо перед Аврелием вырос скутум, нижним краем ткнувшийся ему в бедро. Раздался страшный треск, и прикрывший его щит треснул пополам, а уже в следующее мгновение через Аврелия перескочил кентурион, тот самый засранец, которого трибун невзлюбил с самого начала, и по самую рукоять всадил в икена пугио. Он даже не обернулся, чтобы проверить, что там со старшим офицером, и уже схватился с кем-то другим, но Аврелий прекрасно запомнил, кому обязан, — такие шрамы во всем легионе были только у одного человека, кентуриона из Девятого легиона — Сервия Корнелия Арвины. Когда Фульва немного отпустило и мир перед глазами перестал вращаться, он поднялся и отправился искать коня, в суматохе отбежавшего от него, как только встал на ноги. Хвала богам, скакун себе ничего не сломал, а лишь ушибся. Это случилось всего два дня назад, а теперь человек, случайно спасший ему жизнь, стоял перед ним в ожидании сурового наказания. И Титу нужно было решать, что с ним делать, потому что обычно кентурионы вершили суд в легионе, но если провинился командир эвокатов, то дело принимало совсем уж серьёзный оборот. — Ты убил троих маркитанов, — мрачно произнёс наконец Аврелий. Это был не вопрос, а утверждение. — И один из них, на твою беду, оказался уважаемым человеком. Арвина, ты совсем идиот? В ответ на обвинения Сервий лишь молчал, вытянувшись в по стойке смирно и глядя мимо Фульва. Оправданий у него не было. Он и сам прекрасно понимал, что напортачил. Последнее время с ним что-то происходило: впадая в ярость, он потом ничего не помнил. Из-за чего у Сервия вышел спор с маркитанами, он не имел ни малейшего понятия, но, видать, они то ли сказали что-то обидное по поводу его оберега, то ли хотели, чтобы он продал им торк со своей шеи. Торк он так и так собирался продать — украшение было довольно тяжёлым, и за него можно было выручить хорошую сумму, но то ли ему цена не понравилась, то ли он заподозрил обман, в итоге случилась драка. Свидетели рассказали, что двоих он схватил за шиворот и треснул головами друг о друга, а третьего отшвырнул так, что тот ударился затылком о камень и там же на месте отправился в Аид. А всё потому, что после победы над войском Боудикки Сервий основательно надрался из трофейной бочки с варварским пойлом, найденной в разорённом обозе. После он до ночи рыскал по полю вместе с солдатами, надеясь найти что-нибудь полезное, что можно было бы перепродать. К тому моменту бóльшую часть украшений и оружия уже растащили, но знатных бриттов на поле полегло так много, что при желании было чем поживиться. Это являлось первой причиной, по которой кентурион отправился к покойникам, покрепче перевязав узел на обереге из храма Сета и спрятав его на груди. Медная пластинка с заклинанием, адресованным египетскому богу ярости и войны, хорошо помогала от ларвов, которые могли перелезть на него с убитых, но, видать, в этот раз она не сработала, и безумный ларв в него всё-таки влез. А может, всё дело было в золотом торке Уэна, который он носил на шее с тех пор, как всадил в этого лживого бритта нож? Наверняка, умирая, тот его проклял. Так что жажда наживы была первой причиной, но не главной. Сколько бы Сервий ни убеждал себя в том, что гуляет среди мертвецов ради наживы, обман не удался. В мешочке на поясе уже позвякивали несколько серебряных фибул, наручные торки из кручёной проволоки и с десяток колец, срезанных с окоченевших пальцев. В стесненных обстоятельствах, в которых пребывал кентурион, эти крохи были необходимы, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Но вместо того, чтобы внимательнее обыскивать трупы, на которые уже слетелись падальщики, Сервий рассеянно цеплялся взглядом за окровавленные одежды и обломки мечей и копий, находя то смутно знакомый узор на изорванном шерстяном плаще, то не раз виденные на щитах знаки. Похожую одежду и амуницию использовали бритты в отряде Уэна. Человек, притащивший его как раба через море, — местный князёк, и сейчас этот засранец мёртв. Так зачем он ищет его глазами среди павших и дёргается каждый раз, когда мерещатся знакомые черты? Ведь во время сражения Сервия вообще не волновало, кого он пронзает лезвием, так что же с ним случилось теперь? — Во что, легионер… — задумчиво сжав пальцами подбородок, Аврелий обошёл Сервия кругом, разглядывая, точно породистого коня. — Наказать тебя требуют. Сурово наказать. Пустить, например, через строй эвокатов. Что думаешь? Ясно. Ничего не думаешь. И как же мы поступим? — протянул трибун и приблизился к нему вплотную, чуть не упёршись носом, прищурил глаза и издал неприличествующий случаю смешок. — Как поступим, м?.. А вот как! Я отправлю тебя в отставку! Скажем, causa missio по… ранению. Ты же был ранен, да? Трибун неожиданно мягко провёл ладонью по предплечью Сервия, где красовались особенно глубокие рубцы, ещё с той поры, когда Крадауг опоил его ядом, и кентурион от неожиданности вздрогнул. Аврелий прикоснулся так, словно собрался ласкать изуродованную кожу, и не спешил убирать руку. — Это было давно, благородный трибун, — глядя мимо его лица, бесстрастно ответил Сервий, хотя и чувствовал себя ужасно неуютно. Аврелий хищно улыбнулся, уловив его смущение, и прочёл бродившие в голове мысли — кентурион не верил, что наказания не последует. Считал, что трибун над ним издевается. — Наместник даст свои рекомендации. Напишем тебе... Ну, предположим, напишем, что ты был тяжело ранен, когда спасал сына сенатора, своего горячо любимого трибуна латиклавия Тита Аврелия Фульва в битве с дикими бриттами. Смысл его слов начал медленно доходить до кентуриона, и лицо его забавно вытянулось. — Выжил ты лишь чудом, — продолжил Фульв, — и к службе более непригоден по причине увечий. Не писать же нам, что ты спятил спьяну и прибил с десяток маркитанов, верно? На этом месте у Сервия глаза всё-таки стали огромными, как плошки, и он резко втянул носом воздух. Да кто он такой, чтобы за него заступался сам трибун латиклавий?! — Да благоволит тебе великий Марс, благородный трибун! — спохватился наконец Сервий, пытаясь опуститься на одно колено, но Тит крепко ухватил его за грудки, не давая сдвинуться вниз. Ткань грубой туники приятно скрипнула под руками. — Марс? — Аврелий растянул губы в улыбке, в которой не было ничего весёлого. — Я лишь не люблю быть в долгу, кентурион. Не воображай себе, будто ты мне интересен по иной причине. — Конечно! — поспешно кивнул Сервий, совершенно не догадываясь, отчего трибун латиклавий чувствует себя обязанным. Уж чего-чего, а предположить, что сын сенатора был заинтересован его перезрелой физиономией, кентурион и в страшном сне не мог — настолько это было абсурдно. — Или… — Неожиданно Аврелий провёл жёсткими пальцами по скуле Сервия, спустился к шее и остановился в районе груди, со скрипом царапая потёртый оберег, и кентурион сглотнул, чувствуя, что происходит нечто не совсем нормальное. — Что ты делаешь столько лет в армии с такой-то внешностью? — Какой «такой»? — хлопнул чёрными глазами Арвина, и Тит неприятно хохотнул. — Завёл бы себе покровителя. Я знаю кучу богатых сенаторов, которые с удовольствием взяли бы тебя в либрарии даже в столь… зрелом возрасте. Правда, они бы просили тебя крыть их, но это был бы ваш маленький секрет. Взгляд Сервия тут же перестал быть отстранённым и полыхнул пламенем. Он, не стесняясь, с ненавистью уставился в глаза Аврелию, с губ которого так легко соскользнуло оскорбление. — У меня к тебе тот же вопрос, трибун, — оскалившись, процедил кентурион, понимая, что, возможно, это его последние слова перед тем, как Фульв велит эвокатам забить его насмерть. Но вместо этого трибун неожиданно прыснул, сделав шаг назад, а затем и вовсе расхохотался, глядя на пышущего яростью, взъерошенного Сервия. Отсмеявшись и насилу успокоившись, трибун сел в раскладное деревянное кресло, застеленное плоской подушкой. Закинув ногу на ногу, он подпёр подбородок рукой, с интересом наблюдая за сложной гаммой чувств на лице Сервия. — Тупой дуболом, — заключил Фульв, вытирая проступившие от смеха слёзы. — Вот что, мой гордый друг, завтра я покидаю Двадцатый легион. Меня ждет квестура в Галлии. Прямо перед твоим появлением в моём шатре я получил письмо о назначении. Отправлюсь в легион генерала Гнея Корбулона. Годика через три стану легатом. — Он заговорщически подмигнул Сервию. — Но сперва мне нужно жениться. Генерал Паулин об этом ещё не знает. Хотя вряд ли бы он расстроился. Ты, — трибун ткнул пальцем в сторону кентуриона, — поедешь со мной до Рима в качестве провожатого. Дорога ужасно скучная, мне пригодится любая компания. Возглавишь мою охрану, а по прибытии в Рим получишь свою уважительную отставку, военный диплом и деньги. Унаследуешь состояние своего старика чуть раньше, чем планировал. Как тебе такой расклад, кентурион Сервий Корнелий Арвина? Сервий закашлялся, решив, что ослышался. Он растерянно хлопал глазами, не зная, как ему реагировать. — Что? Сдурел от счастья? Да не стой ты столбом, как придурок! Налей мне лучше вина! — Трибун, сверкнув белозубой улыбкой, махнул пустым кубком. Он был младше Сервия лет на пять, против десяти лет разницы кентуриона с Уэном, и сильно отличался от варварского князька. Сразу чувствовалась римская сенаторская порода и умение «править» людьми. Сервий мысленно сравнивает трибуна с Уэном?! И с чего только вдруг, глядя на Фульва, он вспомнил это лживое отребье?! Постоянно думает о мертвеце. Абсурд! До чего же глупо резать врага и искать среди перекошенных ужасом лиц призрака, но ещё глупее сравнивать с ним других мужчин. А что, если на кентурионе всё же сказалась одержимость Уэна своим дурацким мёртвым Дионатом? Может, по этой причине образ Уэна и не дает ему покоя? В любом случае, без злых духов тут не обошлось. Рассердившись сам на себя, Сервий неловко подхватил медный кувшин за длинную ручку и принялся наполнять Аврелию кубок, хорошо осознавая, как хрупок лёд, по которому он ступает. От прихоти трибуна латиклавия, внезапно решившего его прикрыть, впредь зависело будущее кентуриона. — Назначу тебя пока что своим секретарём, — окончательно расщедрился старший офицер и с деланным весельем отпил вина. То, с какой насторожённостью провинившийся встречал каждое его предложение, и впрямь смешило. Наверное, наместник Паулин прав. Фульву здесь больше нечего делать. Генерал чётко дал понять, что их ныне связывает только долг перед Империей, и последним своим приказом велел катиться из Британии ко всем чертям. К тому же отец подыскал Фульву неплохую партию в Риме — среднюю дочь знакомого сенатора, человека влиятельного и весьма состоятельного, так что это станет во всех смыслах выгодным браком для молодого человека родом из Галлии. Отказываться без причины было бы глупо. Фульв кликнул раба и велел ему принести ещё вина к ужину. Причём к еде он так и не притронулся. Время от времени трибун разглядывал в неровном свете масляной лампы застывшего в углу Сервия, которого от скуки «забыл» отпустить. Учитывая, какой красивый и интересный зверь попал в его поле зрения, он мог бы и лично наказать его, не прибегая к публичной порке. Только трибун не видел никакого интереса в том, чтобы охаживать плетью кожу, на которой и так нет живого места, а что до строгого генерала… Фульв был уверен, что Светоний простит его последний маленький каприз — он заберёт понравившегося ему вояку с собой. На рассвете трибун латиклавий собирался отбыть из Вирокония, чтобы покинуть эти места навсегда. Фульвам нужен был наследник. Аврелию двадцать семь, и он не может вечно оставаться рядом с годившимся ему в отцы Паулином, ночами сбрасывая напряжение как попало. Зачем сидеть и глотать грязь в болотах, когда на кону стоит выгодная женитьба и место в легионе Гнея Домиция Корбулона? О, Светоний Корбулона терпеть не может, и это тоже грело сердце трибуна. Мелочно, глупо, но приятно… Что ж, по крайней мере, ближе к Парфии не нужно будет носить эти проклятые кожаные штаны и трястись от холода ночами, стоит легиону уйти на постой в зимний каструм. Заделать будущей супруге ребёнка, будучи проездом в столице, дело нехитрое, а потом можно со спокойной душой отправляться к Корбулону. — Эй, кентурион, — неожиданно нарушил долгое молчание Фульв. Сервий вопросительно приподнял бровь. Взгляд захмелевшего командира двух когорт ему сразу не понравился. Похоже, про «личного секретаря» тот всё-таки пошутил. — Тебя кто-нибудь ждет в Риме? — со странной интонацией спросил старший офицер. — Не думаю, господин трибун латиклавий. Мать не в себе и вряд ли меня помнит, а отец давно умер. Разве что мой управляющий. — Аврелий Фульв. Младший… Тит… Так меня зовут домашние, — зачем-то напомнил трибун, наставительно подняв палец вверх. — Я знаю, как вас зовут, господин, — вежливо кивнул Сервий, мечтая поскорее исчезнуть отсюда и больше не отсвечивать перед стремительно пьянеющим начальником. — У тебя взгляд напуганной, но преданной собаки, знаешь об этом? — Аврелий скривил губы в подобии улыбки. Сервий скрипнул зубами, услышав оскорбление, но промолчал. Не время и не место для излишней гордости, особенно если трибун и впрямь решил его облагодетельствовать. Ведь он может в любой момент передумать и всё же отправить Сервия к позорному столбу. — Неужели я смотрю на него так же?.. — рассеянно пробормотал Аврелий, и на мгновение выражение его лица стало каким-то беспомощным. Сервий настолько удивился его вопросу, что не сразу сообразил, о чём речь. — Наместник. Генерал наш! — раздражённо повторил Тит, и в его голосе уже не звучало никакой иронии, а только горечь. — Ответь, я так же на него смотрю?! Позвоночником чуя неладное, Сервий постарался быть как можно учтивей: — Нет, господин. Никогда. Фульв громко хмыкнул. — Ты хороший солдат, Арвина, хоть и дурак. Да-а-а… К сожалению, генерал Паулин больше любит таких, как ты, — дуболомов, которые только и знают, что рубить направо и налево. Но, увы, нарушения дисциплины он также не потерпит. Не стоило тебе убивать маркитана. Мысль развлечься с кентурионом больше не казалась захмелевшему Аврелию глупой. Отомстить Паулину, трахнув дурака, которого наместник лично отобрал в командиры эвокатов? Тем более он сам подкинул для наказания такой прекрасный повод, как убийство гражданина! Аврелий мог в качестве наказания разложить кентуриона на столе: позвать на помощь парочку своих солдат, чтобы те как следует его держали, и трахать в зад, как последнюю суку. От этой мысли внезапно стало жарко, и Тит закусил губу, чтобы ничем себя не выдать. Наверняка потом он пожалеет. Так что не нужно… После ему будет гадко, а этот Арвина при первой же возможности бросится на меч. Уж слишком он гордый. — Я сожалею о своём проступке, — глухо произнёс Сервий, неправильно расценив пронизывающий взгляд молодого трибуна, — и готов ответить за него. — Лучше заткнись! — прошипел Фульв, краснея, будто его уличили. От открытого взгляда Сервия с ним творилось что-то странное. Ему до безумия вдруг захотелось ощутить на губах вкус этого мужчины. Трибун поднялся, приблизился к Сервию и схватил его за волосы, точно бестолкового раба. — Впредь не влипай в дерьмо, Арвина, и не придётся ни о чём сожалеть. Но кое-что для меня ты действительно можешь сделать… Под рукой приятно натянулись короткие локоны кентуриона, неожиданно упругие, лежавшие чёрными кольцами. Сервий стоял как истукан, весь напряжённый, бледный и недвижимый. На месте его удерживало лишь чувство вины, иначе бы он давно врезал трибуну. Тот надавил ему на затылок, заставляя приблизить голову. Фульв прижался к его колючей щеке, а затем повёл кончиком языка вдоль плотно сжатого рта, вызывая сильную щекотку. — Ну же, пусти меня, — шепнул Фульв кентуриону в губы. — Это не такая большая плата за спасение. Спать я с тобой не собираюсь. Трибун осторожно зацепил зубами нижнюю губу Сервия и потянул, всё сильнее и сильнее сжимая, пока не ощутил во рту вкус чужой крови. Арвина дёрнулся от боли, но не издал ни звука. Лишь сжал бока трибуна до белых костяшек. Это было больно для них обоих. Но вместо того, чтобы угомониться, трибун внезапно застонал и набросился на него как одержимый. У него стояло так, что бедром сквозь слой одежды кентурион мгновенно прочувствовал всю тяжесть возникшей ситуации. Какого хрена происходит? Трибуна заводят вовсе не мягкие девицы, а жёсткие, как прошлогоднее дерьмо, кентурионы? Вот это была новость. С другой стороны, у всех свои причуды. Сервий, напившись, начинал убивать, а трибун вдруг захотел трахнуть легионера. Правда, если кто-то войдёт, будет не очень, так что проблему нужно было решать быстро. От начальства ждать рациональности не приходилось — опьянение тому не способствовало. Единственный верный выход — это дать Фульву то, чего он хочет, а он хотел кончить. — Тит! Тит! Угомонись! — прошипел Арвина, шаря в складках чужой туники, пытаясь её задрать. Абсолютно осоловелый расфокусированный взгляд был ему ответом. Сервий дёрнул Аврелия, чтобы развернуть, и прижал его спиной к себе. Трибун от возбуждения еле справлялся со своим порывистым дыханием и вместо того, чтобы помогать, только мешал распутывать завязки на собственных штанах. «Ничего особенного, — думал Сервий, пытаясь не зацикливаться на происходящем и терзая узел на шнурке, — услуга за услугу, честный обмен!» Раз Фульв решил спасти его от наказания, он, так и быть, облегчит его состояние. Оказалось, это довольно сложная задача —добраться до самого сокровенного места своего благодетеля одной рукой, пока другой удерживаешь его на месте. Все легионеры в холодной Британии носили под туникой короткие штаны, но, пожалуй, впервые Сервий развязывал их на ком-то другом. Отодвинув в сторону набедренную повязку, он схватил буквально выпрыгнувший ему в ладонь влажный член и начал размеренно его надрачивать. Резкий мускусный запах ударил в ноздри. Аврелий застонал, сжав зубы, и откинулся Сервию на плечо. Слишком громко! Всё это было слишком громко и безумно для тонкостенного шатра! Чтобы заткнуть начальство, пришлось отвечать на поцелуи. Арвина, вообще-то, злился на старшего офицера за происходящее, поэтому впился в подставленные губы, грубо сминая их, но, похоже, Фульва всё устраивало. Стоять в такой позе было жутко неудобно — трибун постоянно заваливался назад, и его всего колотило. Он беспорядочно вскидывал руки, рычал и жёстко цеплялся то за волосы Сервия, то за шею, оставляя следы от ногтей. Толкаясь в подставленную руку, он двигался с таким отчаянием, будто не трахался уже лет сто, и когда тёплая сперма наконец выстрелила, трибун, закусив кулак, едва устоял на ногах. Не то чтобы Сервия эта возня не возбудила, но он не был столь наивен, чтобы надеяться на нормальное продолжение этой ненормальной затеи. Ему даже не хотелось задумываться о последствиях. Фульв всё никак не мог отдышаться, но это не мешало ему поспешно заправлять своё хозяйство в штаны. Управившись с одеждой, офицер рухнул в походное кресло и длинно, с облегчением выдохнул. Глянув на Сервия красными воспалёнными глазами, он процедил: — Утром поможешь мне собраться, и чтоб ни звука о произошедшем. А теперь пошёл вон! — Спасибо, господин трибун латиклавий, — бодро гаркнул в ответ Сервий и выскочил из палатки со скоростью ветра. — Идиот! — пробормотал Тит, залпом опрокидывая в себя остатки вина. В его палатке воняло потом, семенем и алкоголем. Паулин утром будет орать о недопустимости нарушения дисциплины в армии и о том, что Фульв уже совсем охренел так самовольничать. Обязательно найдётся кто-нибудь, кто на него донесёт. Да и плевать! Они всё равно сразу же уедут… Наутро генерал действительно вызвал его к себе, но лишь для того, чтобы сухо проститься. Светоний ни слова не сказал о его решении увезти из Вирокония кентуриона Арвину, чтобы потом спровадить того в уважительную отставку. Командир эвокатов умудрился голыми руками убить маркитана, оказавшегося новоявленным гражданином Империи, и это было некстати, учитывая последние события. С другой стороны, после битвы, в которой они выстояли, у любого могла отказать голова. Не зря легионам, возвращавшимся из походов, запрещали входить в Рим. Всё это наместнику было понятно, как и то, что грязный слушок о вкусах трибуна — чистая правда. Болтавшего лишнее солдата генерал велел на день выставить распоясанным посреди форума. Он не назначил другого наказания только потому, что всё сказанное этим бедолагой не было вымыслом, но легионеры должны воевать и уважать субординацию, а не отвлекаться на пустой трёп, как пустоголовые рабыни в кухне. Без Аврелия в шатре полководца стало намного тише. Новый либрарий молча записывал его распоряжения и никогда не спорил. Только после отъезда Аврелия от других офицеров наместник узнал, что в Риме тот должен был жениться, а после получить место в Галлии у генерала Корбулона. Впрочем, Светоний и сам говорил, что в этой дыре такому видному молодому человеку не место. Сам же наместник продолжил делать то, что у него лучше всего получалось, — воевал с местными племенами, но бритты уже не оказывали серьёзного сопротивления. Вскоре на место бежавшего Ката Дециана в Британию прибыл новый прокуратор. Звали его Гай Юлий Альпина Кассициан. Он был сухощавым, лысоватым и хмурым стариком, осторожным и хитрым лисом, который первым делом доложил императору Нерону, что генерал Паулин, учиняя в провинции расправы над местным населением, лишь ухудшает обстановку. Альпина считал, что подобная политика приведёт бриттов к очередному восстанию, и тогда никакой прибыли с этих земель им не видать. Прав был новый прокуратор или нет, но Гай Светоний Паулин в качестве наместника многим сенаторам уже набил оскомину. Когда нужно было применить решительные меры, Паулина спешно перебросили в Британию, а теперь он ужасно мешал. Генерал не догадывался, что скоро всё закончится и император посчитает его более непригодным для исполнения обязанностей наместника. Полководца, подавившего самое масштабное восстание в истории Рима, уберут с поста правителя Британии под выдуманным предлогом, обвинив в утере нескольких галер, и Паулин, как и всегда, подчинится. Впрочем, в таких перестановках не было ничего удивительного. Его предшественник пробыл на этом посту лишь год, против четырёх лет Светония, но мог ли он знать, что последует дальше? Спустя всего три года его бывший трибун латиклавий Тит Аврелий Фульв дослужился до легата и возглавил Третий Галльский легион, а спустя ещё пять — получил звание консула-суффекта от провозглашённого преторианцами императора Марка Сальвия Отона. Отон, дав повышение Фульву, таким образом поощрил его успехи в борьбе против сарматов. Вопреки этим милостям, в «год четырёх императоров» Галльский легион под его командованием всё же встал на сторону безродного Тита Флавия Веспасиана. В отличие от ставшего легатом Фульва, генерал Паулин сделал ставку на энергичного Отона — представителя новой имперской знати. Как человеку военному, прошедшему не одну кампанию, ему импонировал активный, не связанный условностями старой республиканской аристократии Марк Сальвий, ведь его поддерживали преторианцы и бывшие подвижники Нерона. В такой борьбе был смысл. Империей должны управлять те, кто добывает в походах её благосостояние, проливая собственную кровь, а не размякшие старые аристократы, засевшие в столице. Но, несмотря на верность Паулина, Марк Сальвий Отон с самого начала относился к нему с недоверием. Он постоянно подозревал генерала в измене и в самый ответственный момент не стал слушать ни одного его совета. В итоге Отон отправил своего единственного генерала, от которого был толк, в заранее проигрышную битву, чем подписал себе смертный приговор. Понимая всю безнадёжность ситуации, но оставаясь верным присяге, Паулин по настоянию Отона принял бой в крайне невыгодном для себя положении. Легион Светония был разбит, а сам он попал в плен. Победивший его Авл Вителлий, один из претендентов на трон, был уверен, что генерал, сумевший уничтожить Боудикку, оказался в его власти только потому, что считал для себя невозможным нарушить приказ. Вителлий помиловал Паулина, взяв с него слово больше не воевать на стороне своего врага Марка Отона, и отпустил с миром. Ведь позору римлянин предпочитает смерть, и слово его нерушимо. Что ж, в отличие от Отона, Вителлий в честности Паулина не сомневался, но и он недолго наслаждался своей победой. Довольно скоро императора Вителлия убили легионеры вступившего в Рим войска Тита Флавия Веспасиана — того самого, на чьей стороне сражался Третий Галльский легион Тита Аврелия Фульва. Тёмное время после смерти Нерона позже назовут «годом четырёх императоров». Гражданская война будет сотрясать империю, и от убийств, предательств и постоянных столкновений армий будет страдать весь народ. Всего за год, словно тени, на троне сменят друг друга Гальба, Отон и Вителлий. Война закончится лишь с объявлением четвёртого из них — Тита Флавия Веспасиана — императором, но мир не придёт в Рим ещё очень и очень долго. Впервые за всю историю великого государства его возглавит не истинный нобиль, а внук безродного сборщика налогов. Тит Аврелий Фульв, оказавшись на стороне победителей, успеет побывать ординарным консулом и пропретором Тарраконской Испании, а затем дослужится до префекта Рима. К этому моменту Гай Светоний Паулин давно будет мёртв. Сын Тита Аврелия Фульва — Тит Аврелий Фульв Младший станет консулом, как и его отец. Он будет отличаться особой суровостью и неподкупностью, которая прославит его среди простых людей. Внук Фульва — Тит Аврелий Фульв Антонин, усыновлённый из рода Флавиев, — получит престол, завещанный ему императором Адрианом. Потомки про него скажут, что император Антонин Благочестивый был настолько справедлив и обладал таким добрым нравом, что ясно этим доказал — ни мир, ни продолжительный досуг не портят некоторых характеров, и города могут благоденствовать, если только управление их будет разумно…

* * *

— Господин! — Алкмена ахнула и прикрыла рот ладонью, когда ворота отворились и на пороге перед ней предстал Сервий. Отпустив массивное бронзовое кольцо, которым он чересчур долго стучал в створку, кентурион вошел в домус. — Какого ларва ты так долго не открываешь?! — недовольно рявкнул он. — И почему, кстати, открываешь ты? Где этот пройдоха Сардоник? — Так ведь умер старый Сардоник, — растерялась девушка. — Года три как… — О, — неловко потёр подбородок кентурион, замечая, что стул у входа, на котором обычно сидел раб, пустует. Он как-то не учёл, что ушёл в армию тринадцать лет назад, а привратник уже тогда был стариком. Алкмена за это время из сопливой девчонки превратилась в готовую на выданье девушку, а его троюродный брат по матери, Луций, судя по всему, женился. Должно быть, у него уже куча детей. — Господин! — воскликнула рабыня, бросившись следом за ним вглубь домуса. Глаза её при этом бегали. — Радость-то какая! Господин! — отнюдь не радостно кричала она, так чтобы все в доме услышали. Миновав тесный короткий коридор и оказавшись в не менее тесном атриуме, Сервий огляделся. Ничего не изменилось, разве что кое-где облезла краска на фресках да пара боковых комнатушек-кубикул стояли пустыми и незанавешенными. После смерти отца спать здесь было некому. Сервий был единственным сыном в семье, а женская спальня находилась на втором этаже. Сбросив мешок с плеча прямо на пол, кентурион растянулся на узкой каменной скамье, стоявшей у имплювия, и уставился на прямоугольник чистого голубого неба, видневшегося в проёме крыши. Он ждал, когда подтянутся остальные, разбуженные «радостными» криками невольницы. В залу вошли полусонные домашние слуги. Виталио, старший брат Алкмены, кудрявый, высокий и худой молодой человек, остановился напротив скамьи, на которой лежал Сервий, и теперь разглядывал пол под ногами. Рядом встала их с Алкменой мать, Ксандра. Она настороженно улыбалась, стараясь выглядеть хоть немного радостной. Сервий хмыкнул. Похоже, что так скоро его тут не ждали. Отчего-то своим возвращением он до смерти перепугал домашних. Вообще, их можно было понять. Разлёгшийся на каменной скамье широкоплечий ветеран, исполосованный застарелыми шрамами, мало напоминал молчаливого господского сына, отправившегося на службу в семнадцать. От Сервия с дороги разило так, что Виталио время от времени забывался и печально морщил нос, пытаясь не дышать. Светловолосых рабов с севера отец Сервия в домусе никогда не держал, хотя однажды купил рыжеволосую невольницу, которую очень быстро перепродал, за что-то исполосовав плетью. Доминус любил повторять, что рабы из Галлии опасны и годятся только для сельских работ и каменоломни. С другой стороны, финикийца Апулу с печальными близко посаженными глазами цвета ореха и пушистой каштановой головой он сделал управляющим, а вскоре и вовсе освободил. — И что, кто теперь заправляет домашним имуществом? Кто уважаемый атриэнсис? — поинтересовался Арвина, обводя домашних скептическим взглядом. — Виталио? Парень испуганно скользнул по нему светло-карими глазами и тут же опустил голову. — Нет, что вы, господин, — поторопилась объясниться Ксандра, вставая на его защиту. — Атриэнсис нынче мой супруг Никалопулос. Брат с сестрой с рождения были рабами. Они были детьми Ксандры и его учителя Николопулоса, которого все привыкли звать Като. Двенадцатилетнюю вифинянку купила его мать, чтобы она ухаживала за Сервием, когда тот был младенцем. А грека Николопулоса отец приобрёл намного позже, чтобы тот обучал подросшего сына наукам. — Дядюшка Като?! Так пускай выйдет и откроет мне кованый сундук. — Простите господин, но он не может. — Почему это? — Като нынче очень плох. Лежит в кухне. — Если он в кухне, то у кого же ключ? — Я могу открыть, — бойко отозвалась Алкмена. — Он у отца на шее. Мы снимаем его, когда надо. Виталио дёрнул глупую сестру за руку, но было уже поздно. Глаза их господина стали огромными, как две плошки. — Плутон мне в зад! — выругался Сервий, тяжело закашлявшись и подскочив на скамье. Выходит, на весь дом у него имелась одна пожилая вифинянка, двое её бестолковых великовозрастных отпрысков и один умирающий старик учитель, на шее которого до сих пор болтался ключ от сундука со всеми домашними ценностями, и как их до сих пор не ограбили — непонятно. А самое интересное, что любой мог подойти и взять ключ — даже рабыня! Благо ворота были крепкие, и в домусе хоть иногда появлялся управляющий. Теперь понятно, почему они так перепугались, обнаружив в пятом часу утра на пороге своего законного доминуса. Бардак и разруха — вот как можно было охарактеризовать то, что увидел Сервий, вернувшись из армии. — Да вас всех тут надо выпороть! Плетей по сто каждому! — рявкнул он так, что бедный Виталио вздрогнул, а Алкмена стала белее мела. — Куда смотрит этот идиот Апула?! А? Ксандра? — Господин управляющий за городом, — стараясь говорить спокойно, сообщила невольница. Единственным здравомыслящим существом в этих стенах Сервий считал именно её, поэтому с неё и требовал отчета. У рабыни, ухаживавшей за ним в детстве, в волосах проступала седина, но она была всё ещё крепка на вид, здорова и достаточно расторопна, чтобы справляться с домашним хозяйством, так что в своё отсутствие Апула против всяких правил оставлял Ксандру за главную. Ну не Виталио же ему было оставлять, а бедный дядюшка Като был совсем болен. — Ваша матушка пожелала на время переехать на виллу к кузине. Это недалеко от ваших земель, поэтому господину Апуле не нужно каждый раз возвращаться в город, чтобы проведать её. — Ясно, — недовольно скривился Сервий, различив, как Ксандра подчеркнула слово «ваших». Хитрому Апуле отец доверял как самому себе и в итоге дал ему вольную, а может, даже указал в завещании. Видать, пока Сервий сражался с врагами империи, ушлый финикиец заменил его престарелым родителям вечно отсутствовавшего сына и уже видел, как домус и земля вместе с арендаторами отходят к нему. — Так что насчёт сундука? Алкмена нервно сглотнула, всё ещё не веря, что буря миновала. — Что встала? Быстро принеси ключ! И пожрать что-нибудь приготовьте, — распорядился Сервий, укладываясь обратно на скамью и щурясь от солнца, попадавшего на лицо. — Умираю с голоду! А, ещё, чуть не забыл. Ксандра, пошли кого-нибудь к этому пройдохе Апуле. Скажите, что я его жду! — Конечно, господин. Вскоре обратно прибежала Алкмена с ключом, и Сервию всё же пришлось встать. В огромный кованый сундук, где хранились документы на собственность, серебряная посуда и прочие ценные вещи, ветеран — теперь уже ветеран — бережно опустил два скреплённых между собой бронзовых листа, испещрённых надписями на латыни, — это был его диплом об окончании службы и почётной отставке — causa missio. Трибун латиклавий Тит Аврелий Фульв, как и обещал, добился для него сохранения привилегий в полном объёме и даже кое-что добавил от себя, так что следом за дипломом на дно ящика опустились несколько увесистых мешков с серебром «на первое время». Пока что Сервий никак не мог осознать, что ещё немного, и он станет весьма уважаемым и состоятельным человеком, и что помимо имущества, унаследованного от отца, ему причитается неплохая выплата и вдобавок земля где-то в Галлии. — Если меня разбудит кто-нибудь до того, как еда будет готова, я его убью… — предупредил Сервий, многозначительно опуская руку на ножны пугио и сладко зевая. Он снова примостился на скамье, подложив под голову плащ, пока Ксандра выразительно махала остальным, чтобы они поскорее убирались и не мешали ему отдыхать. — Как скажете, господин, — негромко произнесла она и поклонилась, прежде чем отправиться исполнять хозяйские поручения. Женщины столпились в крохотной каморке, где находилась кухня. Масляная лампа едва освещала закопчённые стены. Алкмена ударила по огниву, и целый сноп искр полетел вниз. Как только щепа от гриба-трутовика начала тлеть, рабыня поднесла к ней пучок соломы, и комнатушка озарилась жарким весёлым пламенем. Быстро закинув в печь разгоревшуюся солому, она начала осторожно подгребать уголь. — Матушка, что теперь с нами будет? Ей было и страшно, и любопытно одновременно. Доминус выглядел весьма внушительно, и от его криков у неё до сих пор подрагивали руки. — Ничего, — недовольно фыркнула вифинянка, водружая котелок с водой на бронзовую решётку печи. — Не раздражай его, и всё будет нормально. Он не такой, как прежний господин. — Откуда ты знаешь? Может, в него ларв вселился, и поэтому его отправили домой? Ты знаешь, сколько всякого от мертвецов подхватить можно? — Не смей при Сервии такое ляпнуть, а не то он отрежет тебе язык и будет прав! — строго сказала мать. — Я так испугалась, — протянула девушка, не обращая внимания на предостережение, — когда он про плети сказал. Думала, сердце выпрыгнет. Отец так болен! А что как выкинет его хозяин на улицу? К тому же он господина Апулу терпеть не может, а ведь это он разрешил папе остаться… Что ж нам делать, а? — Молиться, чтобы хозяин даже не вспоминал о нём… — Он точно нас всех повыгоняет, — расстроенно покачала головой Алкмена. — Не повыгоняет. В детстве господин рос добрым мальчиком. — Так то в детстве, мам! — Девушка проворно закрыла заслонку, чтобы жаркое пламя не вырывалось через боковое отверстие. — Как думаешь, он много варваров убил? — Столько, сколько нужно. — А шрамы? Ты видела его шрамы? Они ужасны! Он будто весь в узорах, как будто специально вырезали! Зато лицо не тронуто. Лицо-то красивое… Он как статуя на форуме! Она отошла от печи и принялась выкладывать сыр, хлеб и оливки на медное блюдо. — Интересно, хозяин везде такой, ну... в шрамах? — мечтательно протянула Алкмена. — Паршивка! — Раздался громкий шлепок, и девушка ойкнула, чуть всё не опрокинув. Рука у матери всегда была тяжёлой. Яркий отпечаток ладони заалел на плече. — Слюни подбери! Только одно на уме. Ты подумай! Если он сам тебя не позовёт, не лезь к нему! — Ну а что-такого-то?! — обиженно возмутилась Алкмена. — За тринадцать лет в походах хозяин, поди, забыл, что такое нормальная женщина! Ай! Ну мама! Ещё один звонкий шлепок оставил на её предплечье красноречивую отметину. — Выгнать не выгонит, но язык точно отрежет… — цыкнула Ксандра, потерев заболевшую от удара ладонь. Бросив в закипевшую воду яйца, она достала из ниши в стене глиняный кувшин. — Пойду вина наберу. А ты потом сходи к мяснику! Купи вымя. — А деньги? — Пусть в долг даст! Следует устроить приветственный ужин для господина, чтобы он понял, как мы здесь рады нашему доминусу. Ты же не думаешь, что он вернулся с пустыми руками? И скажи Виталио, пусть бежит за господином Апулой. Если он сегодня же не приедет, у нас у всех будут крупные неприятности. Ксандра вышла из кухни с подносом, уставленным едой, и направилась к хозяину, развалившемуся на скамье в атриуме. Она предусмотрительно не стала подходить близко, а остановилась в тени колоннады и довольно громко спросила: — Господин, вам подать здесь или в… Святая Юнона! И всё-таки она вздрогнула и чуть не выронила поднос. Пугио с неприятным металлическим лязгом чиркнул по колонне и отлетел на пол. Женщина осторожно выглянула. Взъерошенный Сервий с налитыми кровью красными глазами представлял воистину пугающее зрелище. — Я принесла поесть, — осторожно сообщила она, ожидая, когда смысл её слов наконец дойдет до хозяина. — А… да… да. Тащи сюда. И не смей трогать нож. — Ни за что, хозяин. — Не рабы, а мучение, — простонал ветеран, растирая лицо ладонями. Ксандра осторожно обошла валявшийся на земле пугио и поставила поднос рядом с Сервием. — Стой, чтобы я тебя видел. — Кентурион ткнул ей пальцем напротив себя. Женщина отступила на несколько шагов и осталась ждать дальнейших указаний. Сервий с жадностью припал к кувшину, даже не пытаясь налить вина в чашу и, прежде чем его отпустила жажда, отпил добрую половину. Затем он откусил сыра, оторвал огромный кусок лепёшки и запихал её следом в рот. Господин заглатывал еду так, будто не ел дней десять подряд, и Ксандре с трудом удалось сдержать улыбку. В детстве маленький Арвина был более разбочив в еде и маслины терпеть не мог, сейчас же он набрал в рот полную пригоршню скользких засоленных плодов и периодически шумно выплёвывал на пол продолговатые косточки. — А что, мяса нет? — Будет к ужину, господин. Я отослала Алкмену в лавку. — Я слышал, где-то куры бегают. — Это несушки, господин. Они не для еды. — М-м… — многозначительно протянул Сервий, как диковину рассматривая варёное яйцо. Одно его слово, и всех кур переловят и пустят на мясо. Что ему запрет какой-то рабыни? Даже если это женщина, таскавшая его на спине всё детство. — Хорошо, — в конце концов согласился Сервий и с характерным треском стукнул яйцом о край подноса. Счистив скорлупу, он засунул его целиком в рот и какое-то время задумчиво жевал. — Тебе не кажется, что в доме чего-то не хватает? Например, рабов-мужчин? — поинтересовался он. — Господин Апула не покупал домашних рабов из экономии с тех пор, как умер прежний доминус. Вообще-то, ещё одна женщина тоже не помешала бы. Управляющий, в основном, брал рабов для сельских работ, когда было необходимо, а тут мы и сами справлялись. — Я вижу, как вы справлялись, — хмыкнул Сервий. — Особенно учитывая то, что ворота мне отперла твоя дочь-соплячка. А если б это был не я? — Господин Апула ещё с прежним доминусом условился, что деньги не будут храниться в доме, — поняла его намёк женщина. — Не беспокойтесь. После смерти вашего отца он заботится об этой фамилии как положено. — Значит, все доходы хранятся у аргентариев, верно? — Управляющий не станет вас обманывать, доминус, — заметила Ксандра. Образовалась неловкая пауза, в течение которой Сервий выковыривал из зубов застрявшую мякоть маслины и обводил глазами атриум. У самого края имплювия истёртые борозды от верёвок были покрыты зелёным налётом, ширмы, отделявшие кубикулы от центральной части, поблёкли, мозаику вокруг бассейна стоило как следует почистить щёткой. Не то чтобы он был таким уж щепетильным, но смотреть на запустение не хотелось, так что в этом доме нужно было навести порядок. — Не защищай его, — в конце концов предупредил хозяин, вернувшись глазами к Ксандре. Апула слишком много о себе возомнил. Этот ублюдок оставил в домусе рабыню за главную — неслыханное дело, сплавил матушку троюродной сестре и не появлялся в городе месяцами. Если управляющий по первому же требованию не предоставит ему договоры, подписанные с аргентариями, Сервий его просто убьёт, и ему слова никто не скажет. По-хорошему, заигравшегося вольноотпущенника надо было распять уже раз десять за такое ведение дел, но, с другой стороны, прежде он исправно отчитывался перед хозяином и в обмане замечен не был. Это Сервий внезапно пропал, попав в плен к Уэну, а Апула всегда оставался здесь, поддерживая на плаву хозяйство, в котором, честно-то говоря, сам Арвина ничего не смыслил. Он был человеком военным и лучше понимал в убийствах и золоте, чем в выращивании винограда или договорах с арендаторами. — Я буду теперь в отцовской кубикуле. К ночи чтобы комната была готова, — велел он. — И уберите оттуда к Плутону всю лишнюю мебель. А ширму… поменяй на менее облезлую. — Конечно, господин, — краснея, ответила Ксандра, забрала опустевший поднос и ушла в кухню. Когда прежний хозяин умер, его спальня долго пустовала, и никто не смел там останавливаться. Апула пользовался кубикулой для гостей, и некоторую мебель из кабинета старшего Арвины, больше не использовавшуюся по назначению, переставили на хранение в спальню. Поскольку кубикула была очень мала, то в комнату невозможно было зайти, не наткнувшись на какую-нибудь банкетку или сундук. Возможно, всё это составили туда, когда дядюшка Като ещё был в состоянии помогать по дому, и Сервий испытывал нездоровый интерес к тому, как же теперь рабы будут разгребать хозяйскую спальню. После обеда кентурион отправился в термы, надев неброского цвета тогу. Он не мог прибегнуть к помощи Ксандры ещё и в этом вопросе, так что драпировка вышла на редкость кривой и неудачной, и по пути Сервий сгорал от стыда. Но уж лучше дотерпеть до терм, после которых ему поможет один из местных невольников, чем его будет облачать в благородные одежды гражданина кухарка. Его отец всегда говорил, что подобными вещами должен заниматься либо специально обученный раб, либо, на крайний случай, его жена, а поскольку ни того, ни другого у Сервия не было, пришлось как-то обходиться самому. В доме действительно не хватало прислуги. Стоило бы приобрести несколько невольников, взять себе личного помощника, чтобы, Плутон его раздери, мог облачать хозяина в тогу по утрам и был в состоянии быстро передавать поручения, бегая по городу, а не ползать еле-еле, как Валерио или лежавший при смерти Като. Да и женщинам пригодилась бы помощь в хозяйстве, тем более что денег теперь у него достаточно. Городские термы встретили его шумом и величественной роскошью, граничащей с безрассудством. Дорогие сорта мрамора, привезённого из самых разных уголков империи, составляли богатую отделку стен, полов и статуй, расставленных по всему комплексу. Величественные колонны цвета охры подпирали высокие своды. В дымке терялись очертания огромных залов, наполненных паром и людьми. Бросив вещи капсарию, ветеран быстро ополоснулся во фригидарии и прошел сразу в кальдарий, не обращая внимания на полуобнажённых проституток, смеявшихся в голос и что-то говоривших ему вслед. Бегать по полю для игры в мяч у него не было никакого желания, поэтому, усевшись у стены, он бездумно разглядывал узоры на полу. Несколько раз с ним пытались заговорить сидевшие по соседству мужчины, обильно потевшие из-за долгого нахождения во влажном тепле терм, но Сервий отвечал односложно, давая понять, что к общению не расположен. Неудивительно, что от собственного выбора того, как провести в банях время, он почувствовал себя старым. Говорить ни с кем не хотелось, заводить новые знакомства — тем более. Молодёжь, как правило, веселилась у холодного бассейна, играла на площадке в мяч или развлекалась кулачным боем и никогда не проходила дальше фригидария, а он решил как следует, по всем правилам прогреть своё измученное ранениями тело. Арвина всё ещё был в состоянии биться на поле боя, пробегать за день десятки тысяч двойных шагов в полной амуниции, но по утрам у него ломило запястье, выбитое в последнем сражении из-за расколотого скутума, и ужасно ныли рубцы. Жар лакониума должен был с этим помочь. После горячего пара кальдария Сервий переместился в лакониум, осторожно усевшись на постеленную на обжигающий камень простыню. Рука действительно быстро перестала болеть, но вид людей, сидевших и лежавших рядом на длинной каменной скамье, прогретой гипокаустом, кентуриона удручал. Просидев едва ли треть клепсидры в сухой жаре в компании пары десятков инвалидов да едва дышащих стариков, Сервий поморщился и решил, что с него довольно. В конце-концов, он не умирает, так что делать здесь больше нечего. Арвина намеревался закончить посещение терм в айлептерии, куда не доносился шум голосов и суеты больших залов. Там перед выходом на холодную улицу рабы-бальнеаторы умащивали господ драгоценными маслами и делали массаж. Сервий взгромоздился на один из широких мраморных столов, которыми было заставлено помещение, и подозвал бальнеатора. Пока раб растирал его маслом, стараясь как следует размять каменные мышцы господина, Арвина лежал, прикрыв глаза и наслаждаясь прикосновениями крепких умелых рук. Когда в очередной раз невольник прошёлся вдоль позвоночника давящим скользящим движением, Сервий вспомнил совсем другие руки — покрытые мозолями от постоянного использования меча, грубые, сильные и смертельно опасные. Чад над золотыми жаровнями в старом каменном святилище… Ледяной ветер, хлопающий тяжёлым пологом, занавешивающим вход, и когда порывом стужи срывает пламя с фитиля масляной лампы, святилище погружается в темноту. Остаются только ощущения, только прикосновения, звуки, шёпот и запахи. Его кожа пылает, несмотря на холод. Он бредит, видит кошмары, в которых горит заживо и зовёт… зовёт варвара. Уэн с ним поначалу осторожен, не настолько груб, как хочется. Князь отступает перед его напором, не понимает этой жажды, но потом… подчиняется. Тогда Сервий ещё не знал, что Уэн — один из тех бриттов, что в скором времени уничтожат десятки тысяч сторонников римского образа жизни в северной земле. Облизнув пересохшие губы, Арвина чувствует во рту кровь — не свою, чужую. Ему нравится её вкус. Возможно, потому, что это кровь Уэна. В горячечном бреду римлянина продолжает мучить жажда, и он требует, чтобы князь оставлял на себе порезы. Это так дико — варвар снимает поясной нож, которым обычно пользуются для резки мяса во время еды, и ведёт им вдоль собственной руки, расчерчивая её красными полосами. Сервий жадно припадает к ним губами, присасывается точно одержимый, пока в его анус туго входит член ненавистного бритта, пока тот трахает его так, словно это последний раз в жизни. От безумных воспоминаний в паху заломило до боли, и Арвина, резко встрепенувшись, обнаружил себя лежащим на гладком мраморе массажного стола. Похоже, он задремал от умелых действий бальнеатора. — Довольно, — хрипло остановил он раба, чтобы тот перестал его касаться. От возбуждения в паху всё ломит, и твердость мрамора не приносит облегчения. Боги, да что с ним не так?! Видимо, придётся взять проститутку, чтобы помогла ему избавиться от этого напряжения. Собственно, так кентурион и поступает, уединяясь с одной из тех девок, что улыбались ему при входе в фригидарий. Он садится на расстеленную на скамье пелену и просит побыстрее ублажить себя руками. Времени долго рассиживаться у него нет. Пора возвращаться домой. Оргазм вышел смазанным, неярким, и поганое ощущение того, что он заново вымарался в грязи, ещё долго не проходило. На душе было тоскливо. Дурацкие воспоминания выбили его из колеи. Уже подходя к воротам своего домуса, Сервий чётко знал, что болен той же заразой, которой страдал в последние месяцы своей жизни Уэн, — он так же, как и варвар, хотел вернуть мертвеца. Зажав в кулаке бронзовое кольцо, кентурион изо всех сил долбит им в дверь, производя больше шума, чем следует. Оказывается, управляющий уже прибыл. Стол им накрыли в триклинии, и весь ужин Апула возлежал рядом с Сервием, заискивающим голосом рассказывая об успехах в ведении дел. Сервий видел, что вольноотпущенник говорит с ним с опаской. Видимо, не знал, чего ждать от нового патрона. Обещал назавтра доставить договор по вкладам с аргентариями и всячески подчёркивал, что для него большая честь быть клиентом столь уважаемого человека, ветерана Сервия Корнелия Арвины. В том, что кентурион стал нынче «уважаемым», сомневаться не приходилось. Управляющий успел разузнать, что его господина отправили в отставку по уважительной причине, и вернулся он в Рим не абы с кем, а с личным отрядом охраны трибуна латиклавия Тита Аврелия Фульва, чья свадьба вот-вот должна была состояться, и, похоже, Арвина был на неё приглашён. Подобное приглашение являлось прекрасной возможностью выйти в общество, показать себя, завязать полезные знакомства. В одно мгновение из не особо удачливого вояки Сервий мог, благодаря этому бестолковому знакомству, превратиться во влиятельного человека — стоило лишь немного проявить смекалку. Слушая Апулу, Сервий периодически усмехался, и тогда вольноотпущенник бледнел. И откуда только этот ушлый финикиец всё разузнал, думал Сервий. Он ведь прибыл совсем недавно и не успел ещё никому ничего рассказать. Печальные ореховые глаза управляющего смотрели насторожённо, неуверенная улыбка гуляла по пухлым чувственным губам. Апула был одного с ним возраста, но выглядел намного моложе, и ни богатая одежда, ни дорогие украшения не делали его более представительным. Он очень старался держаться вежливо и непринуждённо, но Сервий, точно хищник, нутром чувствовал исходящий от него страх. Мягкие мелкие кудри обрамляли тонкое длинное лицо с близко посаженными глазами, делая управляющего похожим на писаря-грека. Обманчивая мягкость. Уж он-то не скупился на плети, когда речь шла о сельских работах и рабах, для них приобретённых. Две пустующие у стола кушетки лишний раз напоминали Сервию, что он здесь чужой. Триклиний был рассчитан на десяток человек — шумную семью или компанию близких друзей, а он делил трапезу со своим вольноотпущенником, потому что был единственным из всего легиона, кого отправили в отставку так рано. Если бы не смерть проклятого маркитана, подвернувшегося под горячую руку, он бы никуда не уезжал и продолжил служить у Светония. Генерал ему нравился, а после столь блестящей победы Сервий готов был следовать за ним куда угодно. Но, увы, у Парок на него были другие планы. Едва отделавшись от гостя, Сервий направился в отцовскую спальню. Солнце клонилось к закату, заливая имплювий красными бликами, и Виталио принёс жаровню в кубикулу, которую до этого полдня приводил в порядок по велению Ксандры. С фрески на стене на Арвину с сонной негой смотрел прекрасный юный Морфей с крошечными крылышками в кудрях. В его нежных пальцах был зажат мак и кубок с маковым отваром. И где только бродит этот бог добрых сновидений, когда его мучат кошмары? На высоком деревянном ложе с сеткой из натянутых кожаных полос лежал набитый соломой тюфяк. Он был застелен тяжёлым шерстяным одеялом, а поверх красовались драгоценные шёлковые подушки из утиного пера. Видимо, Ксандра велела достать это богатство из сундуков и постелить доминусу. Виталио снял с него тогу, опустившись на колени, развязал господину сандалии и аккуратно поставил их около прикроватной банкетки. — Разбудишь меня на рассвете, — велел Сервий, забираясь на своё высокое ложе с помощью приступки. — Это большая честь для меня, — взволнованно воскликнул юноша, но тут же поспешил прикрыть свой глупый рот и побыстрее удалиться. Ведь господина вряд ли интересовало его мнение. Доминус и так был мрачен, так что не стоило раздражать его ещё больше. Ночью Сервию опять снились кошмары. Он бродил по той самой теснине, в которой Паулин разбил бриттов, заглядывая в лица павшим. Некоторые тела он по нескольку раз переворачивал с живота на спину и обратно, но головы мертвецов отчего-то всё время оставались к нему затылком, и никак не удавалось разглядеть, кто же перед ним. Проснулся ветеран совершенно разбитым и не сразу сообразил, что держит за горло хрипящего Виталио, упирая ему в подбородок пугио, тускло поблёскивающий во мраке кубикулы. — Ларвова срань! — воскликнул он, отшатнувшись от мальчишки. Чёрная как смоль капля поползла по худой шее. Юноша был в ужасе и смотрел на него расширившимися глазами, как на чудовище, зажав тонкий порез, из которого сквозь пальцы сочилась кровь. — Дай посмотрю! Да дай же! — рявкнул Арвина, отнимая его руку от раны. Пощупав порез, он пришёл к выводу, что рана неглубокая. Пожалуй, он вовремя проснулся, иначе одним рабом в доме стало бы меньше. Сын Ксандры дрожал как лист. — Да прекрати ты! Успокойся уже! Иди к Ксандре, пусть промоет рану тёплым вином. Ничего с тобой не случится. Бледный Виталио поднялся на трясущихся ногах и вышел из кубикулы. Сервий уселся на приступку и, тяжело вздохнув, растёр ладонями лицо. Если так пойдёт и дальше, он в конце концов кого-нибудь из них убьёт. А ему совершенно не хотелось каждый раз покупать нового раба лишь потому, что ларв управляет его рассудком. Тёплая струйка медленно поползла по верхней губе, пересекла рот и закапала на колено. — Что?.. Почему? Сервий в удивлении провёл по лицу тыльной стороной ладони. У него отчего-то шла носом кровь. Ничего хорошего это не предвещало. Вдев ноги в сандалии, кентурион затянул ремешки, но встал не сразу, пережидая кровотечение. — Нужно сходить в храм, — буркнул Сервий, вытирая лицо краем туники. Настроение было, откровенно говоря, паршивое. Он совсем не выспался и чувствовал себя обманутым. Термы не помогли. В его кубикуле было слишком темно, и Сервий поскорее поспешил наружу. Положив в чашу домашним божкам подношение и помолившись за фамилию, он отправился завтракать. Аппетита не было совершенно, но кентурион упрямо жевал кашу просто потому, что его телу требовалась еда, хочет он того или нет. Алкмена, прислуживавшая за столом, выглядела напуганной. Она уже видела брата с пораненной шеей. Виталио спрашивал, где их мать, чтобы та помогла ему промыть и перевязать рану. — Уйди, — махнул Алкмене хозяин, устав наблюдать за её душевными терзаниями. Все её мысли были написаны на лице. Рабыня раздражала его своей паникой, впрочем, как и вся обстановка в доме. И это не было нормальным. Решено! Сегодня же Сервий отправится в храм и попросит жреца прочитать над ним заклинание или сделать какой-то более действенный оберег, чем тот, с изображением Сета, что он носил на груди. А заодно по пути купит себе новых работников… Уже стоя на форуме, Сервий ругался в голос, понося жрецов и во всеуслышание заявляя, что вся эта затея с храмом с самого начала была провальной. Его настроение оставалось таким же поганым на протяжении всего ритуала и никак не изменилось после того, как жрец воскурил над ним ладан, чтобы отвести беду и изгнать злых духов. Последней каплей, переполнившей чашу скептицизма, было умывание жертвенной кровью, и теперь Арвина стоял у фонтана, сыпал проклятиями и оттирал лицо от запёкшейся бычьей крови. В огромном фонтане скакали мальчишки, рабыни наполняли кувшины, кто-то утолял жажду, зачёрпывая ледяную воду рукой. — Дерьмо… — увидев розоватые разводы, процедил кентурион. У него опять пошла кровь. Он сел на бортик и запрокинул голову. Сил злиться больше не было. Ноющее чувство в груди изводило его. Внутри Сервий был пуст, как гнилой орех. Видимо, проклятье друида оказалось сильнее любого римского заговора и оберега. А что, если носить на шее золотой торк Уэна? Он ведь так его и не продал. Не смог. Пожалуй, если он напялит его, все будут смотреть на него как на идиота. Кентурион с силой провел пальцами по предплечью, повторяя спиралевидные линии шрамов, отозвавшихся на прикосновение к коже тянущим ощущением. Может, ему напиться и броситься грудью на собственный меч? Посмотреть, действительно ли так пусто внутри? Вдруг гладиус вскроет рёбра, а оттуда наружу вырвется лишь затхлый воздух, как тот, что наполняет все комнаты в его домусе? — Я безнадёжен, — хмыкнул кентурион и осторожно встал. Он не был трусом. Сервий не боялся умирать, когда шёл в атаку, когда смерть проносилась в одном персте от него, рассекая острым клинком наполненный стонами воздух, зато теперь ему сделалось по-настоящему страшно. Он не понимал, что ему делать. Он словно оступился и упал со скалы вниз, но падение это затянулось, и вместо того, чтобы разбиться, кентурион всё ещё летел, ожидая встречи с уродливой реальностью собственного бытия. Оказывается, славный солдат империи Сервий Корнелий Арвина, прошедший через огонь и воду, знавший тысячу и один способ умереть, совершенно не умел жить — не имел ни малейшего понятия, что это такое. Оставив позади фонтан и пройдя пару кварталов в сторону форума, кентурион ступил в торговые ряды, где продавали рабов. Переходя от одного помоста к другому, ветеран со скучающим видом скользил взглядом по телам мужчин и женщин, выставленных на всеобщее обозрение. Кто-то из невольников был обнажён и, натёртый маслом, демонстрировал идеальные формы, другие стояли, завернувшись в тряпьё, и выглядели нездоровыми, третьих было не отличить от граждан. Их разнили с покупателями разве что медные таблички на шее, где указывалось имя и кратко описывались достоинства и умения раба. В глазах уже рябило от незнакомых лиц, как вдруг, проходя мимо очередного помоста, кентурион остановился как вкопанный. Он окончательно рехнулся? Ларв решил напоследок сыграть с его измученным разумом? Если сейчас Сервий видит лишь собственное безумие, если знакомыми голубыми глазами на него взглянет сам Аид, то ему уже на это плевать. Слишком много всего он ощутил в тот краткий миг, пока верил в реальность своей грёзы. — Уэн… — беззвучно произнёс Сервий, чувствуя ком в горле. Он мог отвернуться. Мог потереть усталые глаза, и ворожба развеялась бы, как дым. Сервий тут же понял бы, что перепутал мёртвого с живым, что у галла на помосте совсем другое лицо, что это не может быть Он. Но пока Сервий стоит посреди шумной улицы, пока его беззвучный зов плывёт среди криков пёстрой толпы и городского шума, а глаза видят то, что желают видеть, Уэн Смелый будет жить…