Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

Было приятно снова ощутить себя в строю, однако вид у Сервия действительно был весьма странный. Нужно с этим разобраться… Негоже легионеру выглядеть как дикарь. Кентурион направился на выделенное ему место. У него не было ни раба, ни собственных денег, кроме тех, что достались от Уэна. Сигнифер, конечно, выдал задаток, но сумма, в сравнении с обещанной, была ничтожна. Заплатить Сервию как командиру эвокатов пока не могли, и это несколько удручало. Хотя его и обеспечили всем необходимым для несения службы, лишние рабочие руки ему бы не помешали. Двух своих рабов, с которыми Сервий прошёл полслужбы, он потерял давным-давно вместе с кентурией. Первым делом он написал письмо матери, сообщая что жив. Прежде в этом не было смысла, так как кентурион не был уверен, что ему не придётся броситься на меч, дабы сохранить честь рода. После смерти отца Сервий сделался единственным прямым наследником, так что весточка скорее предназначалась управляющему, чем родительнице, и означала, что в ближайшее время для семьи и слуг ничего не изменится. Увы, престарелая мать вряд ли вообще помнила, что где-то у неё имеется сын. Каструм в Вироконии был большим и хорошо обустроенным. Здесь во всём чувствовалась рука Гая Светония Паулина , державшего своих людей в ежовых рукавицах. По лагерю очень быстро разлетелся слух о том, что эвокатов поведёт в бой кентурион Девятого легиона, выживший в стычке с варварами и сумевший добраться до своих. Как оказалось, таких здесь было довольно много, хотя, в основном, среди простых солдат. Они стекались со всей округи, желая поквитаться с дикими бриттами, уничтожавшими римских граждан. Поскольку к силам наместника присоединились вексилларии Четырнадцатого легиона, на щитах и знамёнах то и дело попадались изображения козерога. И всё же Сервию казалось, что солдаты рассматривают его как-то недоверчиво. Ведь обычно кентурионы шли на смерть в первых рядах и гибли чаще других легионеров, а он каким-то образом умудрился выжить. Эвокаты же, приглашённые своими командирами обратно в легион, отнеслись к его назначению довольно равнодушно. Для ветерана Сервий был ещё слишком молод. Впрочем, их учили воевать, а не задавать вопросы, поэтому вопросов и не возникло. Купив за бесценок у одного маркитана мальчишку раба, кентурион около часа приводил себя в порядок. Юноша остриг ему отросшие ниже плеч волосы, но бритву-скребок кентурион светловолосому подростку не доверил — чего доброго, дрогнет рука у маленького галла, и конец его славному возвращению под римские знамена. Сервий назвал своё новое приобретение Феликсом. Мальчишка проплакал всё то время, что торговец оформлял его в собственность вояки, — настолько сильно испугался нового хозяина, хотя чего ещё не видел в этой жизни обозный раб — непонятно! Одевшись как подобает, Арвина послал раба разыскать в лагере своего бывшего приора Гнея, командовавшего тут, якобы, одной из когорт. Сервий хотел поговорить с прежним командиром и узнать, как легиону удалось тогда уйти и что произошло после. Он никак не мог понять, каким образом Гней оказался в лагере наместника Паулина! Но сгустились сумерки, а Феликс всё не возвращался. Сердитый, кентурион пошёл уже сам на поиски Гнея и заодно своего нового раба. Вряд ли тот сбежал. Бежать тут было особо некуда, но раздражение от того, что бестолковый раб мотается невесть где, достигло наивысшей точки. Феликс нашёлся мгновенно. Подросток сидел у входа в палатку замёрзший, босой и напуганный. Он по кругу повторял, точно безумный, чтобы кентурион его не убивал, и говорил, что не смог выполнить возложенное на него задание. Выругавшись, Сервий залепил мальчишке подзатыльник и велел идти внутрь, а сам решил пройтись по лагерю. Вечерний туман опустился на каструм, зажглись факелы, но сколько Сервий ни искал сослуживца, всё оказалось бесполезно. Никто не знал бывшего приора Гнея, который прежде служил в Девятом легионе и командовал тут какой-либо когортой. Сервий уточнил даже у аквилифера, который имел доступ к подобного рода информации и наверняка знал всех старших офицеров, но тот лишь посмотрел на него, как на безумца, и осторожно посоветовал пойти и как следует проспаться, пока есть такая возможность. Единственный человек, под управлением которого было несколько когорт, — это трибун латиклавий, некий Тит Аврелий Фульв, сын сенатора, и едва ли ему было пятьдесят. Сервий посчитал аквилифера идиотом, но промолчал. Одно обстоятельство его всё же смутило. Раньше Гней был командиром первой когорты, приором, большим начальником, и столь тёплый приём и радостный возглас, каким он одарил кентуриона в первую их встречу в обозе, заключив в объятия, точно давнего друга, сильно того удивил. Предложив выпить, Гней вёл себя с Сервием словно простой солдат. На следующий день, после разговора со Светонием, Гней, на которого, кроме Сервия, никто не обращал в шатре внимания, вышел от командующего первым и словно растворился в воздухе. Ни охрана у входа, ни аквилифер никого не видели. Офицер, стоявший в карауле в тот день, и вовсе заявил, что к Светонию Сервий приходил один, чего быть, по мнению кентуриона, не могло. Он точно помнил, как бывший приор заступался за него перед генералом Паулином! Вскоре всплыла еще одна странность. От вверенных ему ветеранов Сервий узнал, что Девятый легион под управлением Квинта Петиллия Цериала с пару недель назад стоял на юге, затем принял бой у Камулодуна и был почти уничтожен мятежниками. Префект Цериал едва сумел скрыться и увести остаток солдат. После страшной бойни выжила лишь пятая часть легиона, бежавшая с командиром от пылающего города. Это означало, что Испанский легион не был разбит за несколько месяцев до этого, когда Сервий, раненый, выполз из горящего каструма через пролив за многие мили отсюда и был схвачен в лесу Уэном Смелым, но объясняло, почему приор мог остаться в живых, хотя не объясняло, что случилось с самим Сервием. Возможно, в лихорадке он ошибся, полагая, что после нападения на лагерь никто не выжил. В любом случае, рассказывать о том, что он теперь сомневается даже в собственной памяти, Сервий не спешил. Кто знает, что за ларв¹ потешается над ним! Пришлось бы заодно рассказывать, где он пропадал всё это время, и история про галльский отряд, переплывший море, и постыдное рабство, в котором его регулярно имел один из варваров, обеспечили бы кентуриону прямую дорогу к позорному столбу — под кнут, а не место префекта эвокатов. Его удача состояла в том, что Гай Светоний Паулин отчего-то решил, что Сервий потерял из виду свой легион совсем недавно. Генерал не считал нужным проверять прошлое вступавших под его знамёна солдат и велел каждому из новоприбывших как можно быстрее встать в строй. К концу третьего дня Сервий окончательно убедился, что человека по имени Гней, бывшего командира первой когорты Девятого легиона, в лагере попросту не существует, а купленный мальчишка Феликс боится его самого как огня. Собственно, раба можно было понять. Новый хозяин ночами метался во сне с открытыми глазами, точно душу его вынимал Плутон, и выл так, что уши закладывало, а если в этот момент неосторожно зайти к нему, вполне мог наброситься и заколоть. Поэтому, стоило римлянину задремать, Феликс воровато крался вон из палатки, и первые пару ночей ему удавалось сбежать на улицу, пока однажды хозяин не открыл глаза — страшные, полные безумия — и увидев, как он пытается уйти, мгновенно разъярился. Он будто превратился в дикого ларва, поймал мальчишку и начал душить и, наверное, убил бы, если б не случайность. Феликса спасло то, что Сервий отвлёкся, запнувшись о скамью. Наутро кентурион совершенно ничего не помнил, ласково попросив мальчика принести ему воды. На строгий вопрос, кто посмел портить его собственность и оставил «эти ужасные следы» на его шее, Феликс упорно молчал, нервно сглатывая от страха. Хозяин пообещал ему разобраться с обидчиком, да так и не разобрался. Впрочем, никто не удивился, когда на третий день мальчика нашли мёртвым под стеной лагеря. Смерть раба от рук господина являлась делом обыденным. Никто даже не поинтересовался, отчего так вышло, но трибун латиклавий, внимательно наблюдавший за человеком, возглавившим опытных ветеранов, вернувшихся по приглашению Светония, лишний раз уверился в том, что выбранный генералом префект эвокатов одержим ларвом. Этот Сервий Корнелий Арвина трибуну Фульву решительно не нравился. В общей сложности под началом генерала Паулина насчитывалось теперь около десяти тысяч человек, включая примкнувших ветеранов, подразделения Четырнадцатого легиона, некоторых местных жителей из племён, вставших на сторону империи. И этого всё равно было мало! Лондиний, терзаемый бунтовщиками, полыхал в огне мести проклятой фурии Боудикки, и орды диких бриттов, решивших попрать законы Рима, беспрепятственно уничтожали римлян и всех, кто не вставал на их сторону. И Паулин оказался единственным человеком, кто мог хоть что-то сделать. Выбор у наместника был невелик: либо как следует подготовиться к столкновению с Боудиккой и сложить голову на поле боя вместе со своим легионом, либо позорно броситься на меч, признав собственное бессилие и проигрыш. Так что Фульв прекрасно понимал, что в этих условиях Паулин нуждается в таких безумцах, как изуродованный войной Арвина, не представлявший себе жизни без боя. Безумцы готовы идти вперёд, даже зная, что обречены, потому что им не было места в нормальной жизни. Демоны-ларвы, родившиеся из бесчисленных мертвецов, поселялись внутри солдат, подобных Сервию, и превращали их в чудовищ...

* * *

— Это ты, Ингерн? — Боудикка вздрогнула, когда на плечи ей лёг шерстяной плащ. Она сидела, сгорбившись, у жаровни, растирая исцарапанные руки с чёрными от запёкшейся крови ногтями. Влажная тряпица, которой она оттирала ладони, валялась рядом — обрывок платья римской матроны. В этом богатом доме в одной из многочисленных комнат пряталось целое семейство в надежде переждать вторжение. Несколько рабов вынесли на руках безумного старика, с которым была его дряхлая, увешанная золотом жена. Внуки этой пожилой четы были мертвы. Хозяин дома, богатый плебей, не успел убить отца с матерью и молодую супругу. Когда ворвались икены, доминус² пал от мечей захватчиков, остро сожалея, что не спас семью от позора. Рабам повезло — им быстро и милостиво перерезали глотки. Старику же сначала обрубили ноги, затем руки и лишь через какое-то время — голову. Гордой старухе в шелках камнем разбили лицо и вскрыли живот, и пока она билась в предсмертных конвульсиях, засунули промеж ног отрубленную голову мужа. Хозяйку домуса, молодую матрону, Боудикка велела прибить к столбу и отсечь ей обе груди. Она собственноручно наполнила кровью римлянки жертвенную чашу, чтобы поднести её могущественной Андрасте. Человеческая жизнь — великий дар, и богиня охотно приняла подношение. Боудикка зачерпнула ещё тёплой крови из чаши и омыла ею лицо и волосы прямо перед пленницей, потерявшей от боли и ужаса рассудок, и лишь затем оборвала её страдания, пронзив лоно копьём. Больше не было алтарей в священной земле острова Англси — они исчезли в огне и дыму бойни, которую устроил на острове Паулин. Больше некому назначать королей. Там, где прежде зеленели дубравы и обучались у друидов лучшие юноши и девушки со всего Альбиона, простирается пустая выжженная земля. Легионеры не пожалели никого, и Боудикка не станет. Пусть теперь узреют её гнев! Пусть познают сполна и трясутся от страха за стенами своих обречённых городов! Боудикка выглядела устрашающе, точно мстительное божество, явившееся за неугодными из Сида. По нервным движениям рук, которые она до сих пор тёрла, Ингерн поняла, что королеву что-то тревожит. Икенка опустилась рядом с ней на колени, потянула за холодную ладонь и запечатлела на тыльной стороне горький поцелуй. — Антедий говорит, что пора уходить. В этом квартале пусто. Больше ничего не осталось. Огонь вот-вот будет здесь. — Заодно и отогреюсь, верно? — подняла на неё светлые глаза супруга Прасутага, вставая с места, чтобы отправиться вслед за княжной. Когда Боудикка обращала свой взор на Ингерн, в нём искрилась живая радость и не было того смертельного равнодушного холода, с которым эта женщина наблюдала гибель своих врагов. Жена Локрина, бывшая супруга Уэна, была верна ей с младых ногтей и никогда не подводила. Сегодняшний день, несмотря на то, что принёс им победу, оказался долгим и тяжёлым. В Лондинии их встретили полупустые улицы и едва ли несколько сотен перепуганных горожан да пара десятков отчаянных ветеранов, по какой-то причине не пожелавших покидать город. Снаружи всё ещё слышались редкие крики и тянуло прогорклым дымом. Одежда Боудикки пропиталась запахом крови и смерти. На сей раз — не её крови и не её смерти. Икены расправились и с римлянами, и с теми немногими предателями, что выступали на стороне чужаков, позарившись на обещания лёгкой жизни, предав память предков. Впрочем, когда-то и её покойный супруг Прасутаг считал, что с римлянами можно иметь дело, но лишь потому, что однажды пытался восстать, потерпел поражение и понял, что икены слабее. Тогда-то тигерн и заключил с врагом шаткий мир, и если б у него был наследник-сын, возможно, всё повернулось бы иначе. Но у Прасутага не было сына, а над его бедными дочерьми от зари и до зари потешались кентурионы, пока его несчастная супруга болталась привязанной у столба с разодранной до мяса спиной. Королева надеялась, что ее покойный муж узрел из Сида всю несправедливость, которая случилась с их племенем, и попросил у могущественных богов встать на их сторону. Боудикка больше не считала слабым народ, населявший суровый край. Она обратилась к воинам, живущим на этих просторах, в этих горах, и взывала о справедливости, которой римляне никогда ей не дадут. Каждый, вставший на сторону Рима, ответит за поруганные тела дочерей Британии, за материнские слёзы, за погибших мужей, за отнятые мечи — честь, достоинство и гордость, за украденные земли и свободу, за кровавое серебро, за всё то унижение, боль и страдание, которые принесли с собой облачённые в пурпур легионы. Эту горечь невозможно было заесть. Проложив дороги, построив города, наводнив их бывшими солдатами, этими головорезами и убийцами, объявив, что всё это делается во благо местных племен, не знавших прежде великой римской цивилизации, чужаки надеялись переманить их в свой мир и переломить волю, а теперь отцы в осаждённых городах убивали жён и детей, лишь бы те не попали в руки Боудикки, опасаясь страшного гнева дикарки. Интересно, она бы так же резала своих детей на глазах у обезумевшей от страха прислуги, как это сделал тот римлянин, не пожелавший покинуть город? О, нет. Бритты были другими. Все они… Боудикка пережила надругательство над своими дочерьми, боль унизительного наказания и затем чёрное, ни с чем не сравнимое отчаяние, а после… нет, она не покончила с собой. Она вернулась с огнём и мечом, чтобы требовать отмщения. Боудикка помнила напуганные взгляды жителей Лондиния, в которых против всякой логики сквозила надежда. Они никак не могли поверить, что вот-вот умрут и что всё это происходит с ними, что их безбедная жизнь подошла к концу. Теперь изувеченные тела, распятые вдоль дороги, ведущей в Лондиний, красноречиво свидетельствовали о том, что всё это явь, что смерть пришла за каждым из них. Уже вечером на пиру, сжимая чашу с вином, Боудикка позволила себе немного расслабиться. — Крысы… Они бегут от нас, как крысы! Видела там, в порту? — с мрачным весельем спросила королева. Ингерн коротко кивнула. У ночных костров воины праздновали славную победу. Слышался смех, звучали песни. Вино лилось рекой. — Несколько кораблей успело отойти от берега, — подтвердила икенка. — Они надеялись переждать осаду в море, — продолжила королева. Золотую чашу, которую она держала в руках, Боудикка позаимствовала в одном из домов, обращённых ныне в горячий пепел. Зарево полыхавшего Лондиния окрашивало горизонт в красный, точно жар заката. — Что ж, возвращаться им будет некуда, — негромко сказал воин, сидевший неподалёку от Ингерн. На лице Боудикки расцвела скупая улыбка. Гордый разворот плеч, пронзительный взгляд и буйные локоны, схваченные на лбу кожаным шнурком, в отблесках огня делали её похожей на гневную фурию. Тяжёлый золотой торк тускло мерцал на груди поверх одежд. Меховой плащ ниспадал с плеч. Вся её фигура сейчас вызывала благоговейный трепет. Она поклялась себе, что больше никогда в жизни не позволит римлянам увидеть себя жалкой и раздавленной и приложит все усилия для того, чтобы изгнать их из земель предков. — Хоэль! — Боудикка поприветствовала князя кивком головы, и мужчина, приблизившись, опустился на одно колено. — Вставай, не нужно, — подняла его королева. — Я лишь женщина, которая ищет справедливости у вас, у воинов. Это я должна преклоняться перед вами за то, что вы вняли моим мольбам. — Боги не оставили нас благодаря тебе, моя госпожа, — радостно возвестил Хоэль. — У меня для тебя хорошая новость. — Я не против хороших новостей, князь. Рассказывай. Хоэль многозначительно приподнял брови и указал в сторону. Раздались удивлённые возгласы. Ингерн повернулась и ахнула. Все знали, что её бывшего мужа Уэна Смелого из катувеллаунов в последний раз видели живым у друидов на Англси. Когда пришла весть о том, что в священные рощи вошёл римский легион, все, кроме Хоэля, посчитали Уэна мёртвым. И она в том числе. Хоэль же, напротив, до конца верил, что брат сдержит слово и явится в условленное место, поэтому велел своим людям дожидаться. Поддерживаемый с двух сторон Лорном и Фергусом, Уэн Смелый предстал перед Боудиккой и вождями, чуть покачиваясь от слабости и выпитого накануне вина. Его рана ещё болела, но жар уже спал. — Моя госпожа… — хрипло приветствовал он, склоняя голову. Локрин тяжело опустил руку на плечо Ингерн, собиравшейся встать навстречу бывшему супругу. Заметив это, Боудикка поспешила вмешаться. — Надо же. Твой бывший муж всё ещё жив. Видать, боги и впрямь на его стороне, — обратилась она к Ингерн, будто за столом больше никого не было. Женщина смотрела на князя во все глаза и не бросилась к нему только потому, что супруг удержал её. — Гляди, Локрин, кабы она тебя не разлюбила после такого триумфального возвращения. — Неволить не стану, — процедил пристыжённый Локрин, неохотно отпуская возлюбленную. — Но сперва взгляни на меня как следует, Ингерн! — Он ударил себя кулаком в грудь. — Я красив и полон сил, в отличие от него, и всегда любил только тебя! Ингерн метнула в Локрина испепеляющий взгляд. Она терпеть не могла, когда муж становился таким. Локрин шумно опрокинул кубок, враз проглатывая терпкий напиток, перекинул ногу через скамью и ушёл искать с кем-нибудь драки, благо желающих почесать кулаки было хоть отбавляй. С Ингерн вместе они прожили уже дольше, чем длился её брак с Уэном Смелым, и тем не менее, стоило Уэну появиться, как бедный Локрин терял покой. Вымещать своё недовольство на князе он не мог. Ведь все кругом знали, что Уэн в итоге предпочёл путешествовать со сводным братом Ингерн — Дионатом, ставшим ему верным спутником и возлюбленным, но излишне тёплые отношения супруги с её бывшим всё равно бесили. Боудикка скрыла улыбку за краем кубка, наблюдая за молодыми людьми. Их горячность забавляла королеву. Когда-то и они с Прасутагом беззаботно вкушали плоды страсти. Это было очень давно. С тех пор икены пережили восстание, в результате которого Рим окончательно подавил их сопротивление, но император Клавдий помиловал Прасутага, позволив ему править и дальше. Тогда над тигерном не довлела старость. Его ум был острым и быстрым. Король слыл мудрым правителем, был красивым и крепким, словно священный дуб. Даже вынужденный отказ от ношения мечей, бывших душой икенских воинов, не сломил его. Прасутаг долго поддерживал хрупкое равновесие и мир на своих землях, балансируя между римским гневом и достойной жизнью для своего племени. То было счастливое, хоть и неспокойное время. Но так продолжалось лишь до тех пор, пока великий Германик Клавдий не отошёл в мир иной. Усопший после смерти был обожествлён, а в Риме появился новый император. Жадность и амбиции Нерона сильно превосходили те, что демонстрировал образованный и предусмотрительный Клавдий Завоеватель, при котором никогда не произошло бы того, что позволил себе Кат Дециан в отношении икенов. Римляне полагали, что женщины — существа второго сорта и не видели ничего особенного в назначенном королеве и её дочерям унизительном наказании. Боудикка до сих пор слышала тихий плач своей младшей дочери и ощущала, как дрожит её поруганное тельце. Едва передвигая ноги, королева вошла в воды милосердной реки, чтобы смыть следы насилия. Вымывая проклятое семя римских кентурионов из кровоточащего лона своих малолетних дочерей, Боудикка мечтала только об отмщении и проклинала Рим. Старшая дочь совсем не плакала — она смотрела пустыми глазами мимо матери, позволяя омывать себя ледяной водой. Её лицо сильно распухло, губы были разбиты, на груди виднелись порезы, а по ногам текла кровь. Вряд ли Прасутаг предвидел такой исход, указав в завещании, что половину королевства оставляет своим любимым дочерям. Прокуратор Дециан увидел в том прекрасную возможность забрать всё и доказать Нерону, сколь прибыльной может стать Британия под его финансовым управлением. Он не брал в расчёт ни королевскую гордость, ни силу духа икенской женщины, воззвавшей к справедливости. Песня, которую затянули воины, отвлекла Боудикку от невесёлых мыслей. Но всеобщего веселья было недостаточно, чтобы унять тревогу, навечно поселившуюся в её сердце. Ночью супруга Прасутага видела сон: из мрака вышел друид в белом балахоне. Ткань на нём горела, он весь был одет в языки пламени, и лица его никак не удавалось рассмотреть. Друид поманил её за собой, и в этот момент Боудикка проснулась. Кошмар оставил после себя неприятное ощущение, и Боудикка никак не могла решить — хорошее это предзнаменование или плохое. Римляне не заслужили её милосердия, так как были безжалостны сами. Годами икены закрывали глаза на их бесчинства, пока чаша терпения не переполнилась. Овладев Лондинием, королева пригубила римской крови, теплой и солёной на вкус, наполненной отчаянием и страхом. Теперь же она пила фалернское вино, привезённое купцами из солнечной Кампании для продажи в этом богатом порту, обращённом ныне в пепел. Всего день-два назад дельцы спешно покидали город, бросая товар и спасая свою жизнь, и всё, что предназначалось гражданам империи, досталось мятежникам. Это было дорогое благородное вино, перевозимое морем в толстостенных амфорах, за которое можно было выручить немалые деньги. Фалернское мог позволить себе не каждый, но сегодня его янтарной пьяной горечью наслаждались не зажиточные римляне на местных виллах, а варвары в золоте и богатых мехах, взявшие в руки мечи и воспротивившиеся империи, забывшей, что у этих владений имелись хозяева до того, как сюда пожаловали легионы. — Прав Локрин. Выглядишь ты что-то не очень… Никак из Сида пожаловал? — обыденным тоном поинтересовалась супруга Прасутага. Уэн слабо усмехнулся, слушая, как расхохотались вокруг Боудикки захмелевшие мужчины. — Можно сказать и так. — Иди выпей с нами! — поманила его королева, делаясь веселее. Здесь сидели вожди присоединившихся к икенам племён и племенная знать. Они праздновали свою победу, пировали, пили вино, смеялись. Было очень шумно. — Я принёс то, что должно отныне принадлежать тебе, благословенная Боудикка. — Уэн, слегка пошатываясь, торжественно встал на одно колено, склонил голову в знак почтения и протянул ей свёрток. — Вот как? — заинтересованно приподняла светлую бровь Боудикка. — Коленопреклонённый Уэн Смелый — это что-то новое. Видать, это и впрямь очень важная вещь. — Я… прожил некоторое время на Англси, как ты знаешь, — пояснил князь. — Но успел уехать до того, как на остров прибыли римляне. Мудрейший Крадауг многое предвидел, но я простой воин и мало понимаю в делах мудрости. Он просил меня отдать это последнему друиду. Сказал, я пойму, кто он, когда увижу. Мои глаза видят тебя, славная Боудикка. Королева дёрнула уголком рта, будто собралась то ли заплакать, то ли засмеяться, положила свёрток на колени и осторожно развернула ветошь. В её руках сверкнул золотой ритуальный серп. Лишь на мгновение Уэну показалось, что глаза женщины заволокло влагой. Скулы её напряглись, дыхание участилось, а затем Боудикка подняла реликвию высоко над головой и закричала что есть мочи: — Боги на нашей стороне! Это знак! — Да! Точно! С нами боги! — Сотни голосов подхватили её крик. — С рассветом выдвигаемся на Веруламий! — На Веруламий! На Веруламий! — закричали воины, и все сомнения королевы развеялись. Ночной кошмар потерял свою силу и представлялся ей теперь в совершенно ином свете. Горящий друид, зовущий за собой в пламя, был, несомненно, духом Крадауга, а не вестником смерти. Боудикка решила, что Верховный друид, погибший на Англси, пытался сказать, что теперь ей предстоит заботиться о людях и богах, испокон века живущих в этих землях, и победить врага.

* * *

Ежедневно приходившие новости были неутешительными — одна хуже другой. Варвары разорили Лондиний и сожгли его до тла. Та же участь постигла Веруламий и Каллеву. Пленных икены не брали, вырезая всех без разбору — бедных и богатых, свободных и рабов, военных и гражданских, женщин, стариков, детей, римлян и бриттов. Им было всё равно, чьи внутренности развешивать на городских стенах. Войско Боудикки росло с каждым днём, превращаясь в настоящее стихийное бедствие. К нему присоединялись новые племена, постепенно выходившие из-под контроля Рима, и конца и края этому кровавому мятежу не было видно. — У нас едва ли наберётся с десяток тысяч солдат. У бриттов людей в десять раз больше, и их войско растёт с каждым днём. Фульв скрипнул зубами. На военном совещании, состоявшемся на форуме, был подробно рассмотрен план предстоящего сражения. Другие трибуны и офицеры пониже рангом вопросов задавали мало, советуя только по делу. Особенно пристально Фульв наблюдал за новым командиром эвокатов. Бывший кентурион из Девятого легиона, чьё тело от шеи и до пят покрывали шрамы, хмуро разглядывал Паулина, сложив руки на груди. Мужчина время от времени согласно кивал и едва заметно шевелил губами, что-то про себя проговаривая. Очевидно, запоминал указания командующего. В основном, офицеры без лишних эмоций слушали речь наместника и замечания трибуна латиклавия. Обычно игривое настроение Тита Аврелия Фульва перед лицом серьёзной угрозы уступало место холодной сосредоточенности, но сегодня внутри него всё кипело. Светоний хотел навязать варварам бой на своих условиях. В открытом сражении легионеры превосходили в тактике неорганизованную орду бриттов. Если правильно выбрать место, то можно использовать преимущества ландшафта. Такое место нашлось недалеко от главной дороги, между каструмом Вирокония и разорённым Лондинием. И всё же, несмотря на то, что Аврелий сам разъяснял присутствующим офицерам все неясные моменты, в сложившихся обстоятельствах план Паулина казался ему самоубийственным. На форуме он не решился высказывать свои опасения, но после совещания отправился следом за наместником в его шатёр. — Предлагаешь нам сразу броситься на меч, даже не попытавшись? — холодно поинтересовался Паулин, едва войдя в помещение. — Или мы будем отсиживаться за стенами каструма, пока и его не спалят бешеные бритты? Размеренный голос генерала заставил Аврелия взять себя в руки. Последнее, что им нужно в предстоящей битве, это сомнения второго после Светония человека в войске. — Нет, ни при каких обстоятельствах, — покачал головой трибун латиклавий. — Я тебе говорил и не раз, что ты ещё можешь уехать, — словно проверяя его на прочность, раздражённо предложил командующий. Фульв приподнял бровь. Слова Светония неприятно поразили его. — Я должен бежать? Что я слышу! — Он фыркнул и саркастически протянул: — Ну допустим, я соглашусь. Дорога отрезана. Лондиний сгорел. Порта больше нет. Как ты себе представляешь мой отъезд? — Могу дать тебе людей. Пойдёте в обход, морем. Издевательская улыбка мгновенно сползла с лица трибуна. — Как Кат Дециан? Он всё-таки разозлился и напрягся, тем не менее стараясь не позволять себе лишнего. Светоний недовольно поскрёб шею в том месте, где её натёр подбородочный ремень. Нужно заменить крепёж, иначе ношение шлема в бою превратится в сущее мучение. Этот разговор его утомлял. Конечно, предлагать своему трибуну латиклавию повторить путь Дециана было в высшей степени оскорбительно, но Светонию надоели его вечные замечания. Командующий и без Фульва понимал, что предстоящее сражение — последний шанс Рима удержать власть в колонии. А для них — последний шанс выжить. — Ты славный воин, Тит Аврелий Фульв, но я всё ещё в ответе за тебя перед твоим отцом. Только поэтому говорю об отъезде, — в конце концов примирительно произнёс Паулин, чтобы смягчить ситуацию. Его слова отчасти были правдой. — В ответе перед отцом… — побелевшими губами повторил Аврелий. Это было обидно. Хоть и звучала такая формулировка лучше, чем сравнение с наломавшим дров Катом Децианом, всё же унизительно слышать покровительственные нотки в голосе Паулина. Можно подумать, он ни на что не способный мальчишка! А между тем Фульв, в отличие от многих других трибунов латиклавиев, заступавших на службу совсем неопытными, уже добрых восемь лет провёл в походах. Он и правда был для своего отца сенатора головной болью, хоть тот и гордился сыном. Армия для молодых людей высшего сословия была делом добровольным, и раньше времени никто в неё не рвался, тогда как драгоценный отпрыск семейства Фульвов, едва достигнув семнадцати, вместо того чтобы возлежать на пирах, тискать девок и наслаждаться молодостью, записался во вспомогательные войска Третьего Галльского легиона и был таков. Прошёл год, прежде чем выяснилось, кто он на самом деле. В задачу подразделения, в котором служил юный Аврелий, входило поддержание порядка в провинции, и довольно часто им приходилось подавлять волнения среди иудеев. Отец издалека приглядывал за ним, и Фульв стал быстро продвигаться по службе. Благородное происхождение этому только способствовало. Понимая, что наследник домой возвращаться не спешит, к двадцати пяти годам отец предложил Титу несколько мест на выбор, куда бы тот мог перевестись в качестве трибуна латиклавия, как все нормальные молодые люди его возраста. Конечно, у сенатора везде имелись друзья, которые, в случае чего, могли бы присмотреть за сыном. Фульв-младший ожидаемо выбрал не тёплые края, а далекую дикую Британию, где управлял на тот момент Гай Светоний Паулин. Идиотское поведение, которое Тит Аврелий с завидным постоянством демонстрировал генералу Паулину, принимавшего это за легкомысленность избалованного сенаторского сынка, было ничем иным, как попыткой сблизиться со своим командующим. На самом деле Аврелий его боготворил. — Ты поэтому лишь мне одному предлагаешь позорное бегство, Гай? Из-за моего отца? Может, сравнишь меня ещё с Поением Постумом, чтобы я наконец понял, как высоко ты меня ценишь?! Он в сердцах махнул рукой в сторону выхода: — Но взгляни туда! Мои солдаты здесь, в отличие от твоего Постума и его Второго легиона. Я всегда здесь, около тебя, готовый влезть в любое дерьмо! Готовый победить или сдохнуть, стоит тебе приказать! Я! А не те лицемеры, с которыми ты меня сравниваешь! Наместник тяжело вздохнул. Отправляя Боудикку под плеть, прокуратор Кат Дециан даже не подозревал, что этим спровоцирует самое кровавое восстание среди северных варваров за всю историю римских завоеваний. После гибели Девятого легиона, отправленного прокуратором в Камулодун, он в панике обратился к Светонию, взывая о помощи. Наместник вынужден был совершить чудовищный марш-бросок от острова Мона до Лондиния. Генерал достиг города в рекордные сроки, отчего вымотался сам и вконец вымотал своих людей. Как только стало ясно, что генерал хочет сохранить в целости легион и потому не собирается оборонять город, прокуратор взял побольше золота, сел в лодку и растворился в ночи. Префект Поений Постум так и не прислал Второй легион на подмогу, и Светоний остался один на один с разъярённой толпой бриттов, уничтоживших несколько римских городов. Мятежники зверствовали и никого не щадили. Положение Паулина лишь ухудшалось. Конечно, его трибун латиклавий не был трусливым избалованным аристократом, и дальше оставаясь с ним в этих обстоятельствах. Так что генерал слегка перегнул палку, желая немного проучить и ткнув в самое больное — в его римскую гордость. — Меньше всего меня сейчас заботит твоё уязвленное самолюбие, Тит. Я разве сказал, что ты не выполняешь свой долг? Обычно Аврелий сдерживался, но сегодня его прорвало, так что генерал, делая вид, что пропустил мимо ушей бо́льшую часть его страстной обличительной речи, оказывал трибуну латиклавию услугу. — Если ты не в состоянии исполнить приказ, не задавая своему командующему лишних вопросов, то хотя бы не мешай. У меня есть шесть десятков кентурионов, у которых вопросов не возникнет. — На форуме я во всём поддерживал тебя. Я раз за разом полагался на твой опыт и не влезал в то, в чём не разбираюсь. — Вот и сейчас не лезь! — осадил его Паулин. — Хватит, Гай! Никто лучше меня не справится с моими когортами. Перестань гнать меня прочь, как надоедливую шлюху! Я всё ещё твой трибун латиклавий — тот, с кем ты обязан советоваться. Довольно делать вид, что ты не понимаешь! Я остаюсь в этом болоте вовсе не из-за закрытых дорог! — А из-за чего ты остаёшься? — взглянув в сверкавшие гневом глаза молодого мужчины, сурово спросил Паулин. Трибун прищурился, точно решая, как же следует в этом случае поступить, а затем… сделал шаг к Светонию и порывисто обхватил его. Объятия вышли неловкими. Наместник ледяной глыбой напряжённо застыл под его руками, не выказывая ни единой эмоции, и только размеренное дыхание выдавало в нём жизнь. — Больше никогда. Так. Не делай. Тебя могут увидеть, — тихо предупредил Светоний, в конце концов положив ладонь на тёмный кудрявый затылок и притянув трибуна к окованному лорикой плечу. Аврелию пришлось наклониться, так как его командующий был чуть ниже ростом. — Вечно мне перечишь, мальчишка. Упрямец! Знаешь? Ты слишком хорош для этой дыры, Тит. И отец твой прав: тебе нечего здесь делать. — Я не могу… Светоний резче вдавил его в металлические пластины доспеха, не давая возразить. — Уедешь, когда мы разобьём бриттов. Это приказ. Ты понял? — Гай… — Фульв произнёс имя генерала надтреснутым голосом. Он был противен сам себе, напоминая глупого ребёнка, который жалобно клянчит у Светония то, чего тот попросту дать не может. Ему казалось, он вот-вот сорвётся и натворит глупостей. В центре каструма, заставив их очнуться, пропела буцина, отмерявшая время. — Выдвигаемся через четыре клепсидры! — резко отстранившись и почти оттолкнув его, велел командующий. — Иди, подготовь всё, а мне ещё нужно кое над чем поразмыслить. — Авэ… — совершенно разбитый, отсалютовал Аврелий Фульв и вышел из шатра. Дыхание его сбилось. Зло стерев постыдную влагу, так и не скатившуюся из уголка глаза, он оцарапал ладонь о нащёчник и раздражённо принялся перевязывать подбородочный ремень, чтобы шлем прилегал плотнее. Ещё никогда в жизни Фульв не испытывал такого стыда… Между тем в лагере уже никто не спал. Предрассветные сумерки ещё не рассеялись, и сырой туман покрывал форум. Он пеленой стелился по земле, придавая причудливые очертания предметам и фигурам легионеров, сновавших туда-сюда. Сегодня подъём оказался ранним. За полдень им надо быть на месте и, возможно, несмотря на сборы и общую суету, это последние спокойные часы в их жизни. Буцины подали сигнал к выступлению. В воздух взметнулись знамёна с изображениями вепря и единорога, вознеслась золотая аквилла. Легионеры слаженным строем начали покидать форт. Красная река потекла через главные ворота, сверкая холодом шлемов. Сервий шёл во главе эвокатов и наслаждался привычной тяжестью амуниции. Жизнь и смерть в строю ему были понятны. Они просты, как звон мечей и шум битвы, горячи, как гетеры, и не столь капризны, как Фортуна, которая за последние месяцы его уже порядком достала. Среди ополченцев Сервий ощущал себя на своём месте. Это намного лучше, чем скитаться по лесам, точно голодранец. Чувствуя опору в лице солдат, идущих с ним бок о бок, он и сам обретал смысл, делался значимее в собственных глазах. Он растворялся в потоке безликой силы, которую являл собой легион, становясь его неотъемлемой частью. Высокорослые бритты всегда славились искусным владением мечом. В отличие от гладиусов, варварские клинки были огромны. Одним страшным ударом дикарь мог разрубить врага надвое или запросто отсечь конечность. Икены шли в бой на быстроходных колесницах, кидая копья и наводя ужас там, куда возницы доставляли тяжеловооружённых воинов. В мгновение ока на передовую попадали свежие бойцы, полные сил и ярости, а в тыл увозились раненые. Паулин однажды видел, как сражаются бывшие римские союзники, и поэтому хорошо знал их приёмы. В открытом поле колесницы стали бы проблемой, учитывая, что в его армии не больше десяти тысяч человек, а у бриттов — в четыре-пять раз больше. Наместнику следовало расположить своё войско так, чтобы за ним оставалось тактическое преимущество. Ведь на кону стояла не только его жизнь или жизнь солдат. От исхода зависело, будет ли Римская Империя и дальше править Британией. Для решающей битвы в стороне от главной дороги генерал выбрал теснину, по которой было одинаково трудно продвигаться и кавалерии, и пехоте. Светоний расположил легион на возвышении. С тыла и с флангов к холму подходил лес, прикрывая римлянам спину, в то время как местность перед ним мало годилась для колесниц. Когда мятежники появились в поле зрения, они заполонили собою горизонт от края до края. — Стоим на месте и держим позицию. Посмотрим, что они будут делать, — скомандовал генерал. Заиграли корницены, передавая сигналы. Сервий услышал эти резкие звуки, увидел, как взметнулись штандарты, дублируя приказы офицеров, и ощутил привычное волнение. Голову обдало жаром, ладони мгновенно вспотели. Так всегда бывало перед началом боя. Он покрепче ухватил ручку скутума, который носил только во время сражения. — Похоже, среди бриттов полно баб, — зло и весело процедил кентурион, сплёвывая ставшую вязкой слюну, а затем выкрикнул: — Внимание! Приготовиться! То же самое делали сейчас во всех концах войска другие офицеры, раздавая приказы своим кентуриям. Ему повезло стать командиром эвокатов — за действия этих матёрых вояк можно было не переживать. Несколько варварских боевых колесниц выехали вперёд и остановились напротив своего войска. Толком было не разглядеть, что там происходит, но не прошло и пары мгновений, как небеса содрогнулись от боевого клича, издаваемого сотнями глоток по ту сторону поля. Чёрная волна из людских тел медленно и тяжело пошла вверх по склону, разворачиваясь исполинским чудовищем и заполняя собой пространство. Она надвигалась всё ближе и ближе, и когда уже стали различимы лица нападавших, Сервий отдал приказ: — Сомкнуть щиты! Не двигаться! Черепаха! Град копий подошедших на расстояние броска бриттов рассёк воздух и обрушился на римлян смертоносным дождём. Послышались первые крики боли и глухой стук железных наконечников по щитам. Мятежники уверенно ринулись в атаку. — К броску пилума приготовиться! — перекрывая шум, проорал Сервий, когда до столкновения оставались считанные секунды. — Пли! В отличие от бриттских копий, у которых можно было перерубить древко и продолжать бой, наконечник тяжёлого римского дротика был длинной почти в полтора локтя. Пробив дерево, пилум намертво застревал в варварском щите, оттягивая его вниз и волочась древком по земле. Сражаться и дальше с испорченной амуницией было невозможно: её приходилось бросать и открываться. Легионеры наступали на торчащее древко, чтобы вырвать щит из рук врага, а затем быстро пронзали незащищённого воина гладиусом. Те пехотинцы, что освобождались от пилумов, мгновенно перестраивались в плотную фалангу, встречая вторую волну атаки. — Держать строй! Держать строй! — перекрывая грохот, кричал кентурион. Толкая плечом скутум, Сервий вслепую наносил удары, стремительно обрушивая гладиус сверху наискось и тут же уходя в оборону, чтобы враг не успел ответить. Так делал каждый из них в строю. Для любого другого замаха попросту не хватало места, как не было места и какому-то особому личному мастерству мечника. Короткий клинок для сражения в строю подходил как нельзя лучше. Всё, что требовалось, — повторять привычные, отработанные годами удары — одинаковые для каждого, кто берёт в руки гладиус и скутум. В лицо Сервию летели брызги крови. В спину ему упирался солдат, периодически закрывавший их головы щитом от летящих копий и помогавший не отшатываться назад, когда в скутум командира с разбегу врезался очередной бритт. По спине ручьями стекал пот. Во рту стоял металлический привкус. Перекошенные лица варваров перед глазами сливались в череду ничего не значащих цветных пятен. Сервий не был сосредоточен конкретно на чём-то одном, переходя с приёма на приём. Он чутко воспринимал весь бой в целом, точно волк со вздыбившейся холкой, вышедший на охоту. Только природную скорость и реакцию зверя легионеру заменяли навыки, приобретённые за время тренировок и регулярных стычек с врагом. Неожиданно через одного человека от Сервия на землю повалился эвокат, захлёбываясь кровью. Его умудрился достать в щель между щитами разъярённый икен, с головы до ног покрытый синей вайдой. В образовавшуюся брешь были видны голый торс и массивный золотой торк на шее — кто-то из знатных. На бритте было множество ран, изо рта шла пена, глаза были навыкате. Похоже, этот воин вообще не чувствовал боли, даже в тот момент, когда легионер, занявший место павшего, всадил в него гладиус и дёрнул в сторону, рассекая живот. Несколько мучительно долгих мгновений бритт ещё сражался, удерживая рукой, с которой сорвали щит, вываливавшиеся кишки. Живой мертвец. Вероятно, он был в таком состоянии из-за их проклятых колдунов. Одним ларвам известно, что за снадобья давали друиды мечникам перед боем… — Строй, сучьи дети! — гаркнул кентурион, щитом сбивая с ног нападавшего. — Плутон раздери ваш зад! Держать строй! Его вопль подействовал, эвокаты плотнее сомкнули ряды. Некоторые из них из-за тесноты вовсю орудовали пугио. Кто-то умудрялся поднять с земли пилум и метнуть его повторно. Между тем на переднем краю среди бриттов началась настоящая давка. Варвары, наступавшие сзади, не видели, что их собратья упирались в глухую стену из щитов и, зажатые между своими и римлянами, лишались возможности маневрировать. В такой толчее использовать в полную силу длинные мечи не получалось. Численное преимущество сыграло с мятежниками злую шутку. Их было слишком много для такого узкого места, в котором держало оборону дисциплинированное войско Паулина. Ринувшись в атаку на стоявший неподвижно легион, они попали в ловушку, где их планомерно вырезали. Когда рука начала неметь, Сервий подал сигнал, и бойцов с переднего фланга сменила свежая линия. Он пропустил вперёд солдата, ждавшего за спиной своей очереди, и стал отходить, чтобы перестроиться. Жар битвы кружил голову. Кентурион не замечал ни усталости, ни боли, ни многочисленных ушибов и ран, из которых сочилась кровь. Тяжело дыша, Сервий занял нужную позицию и упёрся в спину стоящего впереди него солдата, ожидая, когда снова сам окажется на передовой, и в этот момент услышал сигнал корниценов. «Слава Марсу», — пронеслось в голове. Как только варвары основательно увязли в бою с тяжёлой пехотой, с флангов ударили вспомогательные подразделения. Позади раздались первые призывы к атаке: пронзительная мелодия труб прозвучала для ушей Сервия как песнь сладкоголосой музы. Это тубицены, состоявшие при наместнике, отдавали сигнал к наступлению. Земля задрожала от топота сотен копыт. Следом за ауксиларами в толпу варваров с флангов врезалась римская конница. — Кли-и-ин! — проорал кентурион, и рядом разразился резким гудением коринцен, дублируя приказ. Кентурии по всему фронту под руководством своих офицеров начали спешно перестраиваться в клинья. Бритты, не ожидавшие удара с флангов, пришли в замешательство, и Светоний, воспользовавшись суматохой и сделав ставку на мастерство легионеров, отдал приказ идти вперёд. Неподвижная стена, о которую разбивались все яростные атаки мятежников, внезапно ощерилась оружием, выстроилась клином и медленно пошла вперёд. Среди бриттов началась паника, которая с каждым шагом легиона лишь набирала силу. Чёрная лавина дрогнула и резко отхлынула от римских когорт. Но бежать с поля боя не получалось. Обоз с семьями варваров внезапно оказался непреодолимой преградой на пути отступавших. Дети, женщины и старики, не принимавшие участия в сражении и наблюдавшие за полем боя издалека, слишком поздно увидели, что битва проиграна. Легионеры, как только настигли беглецов, методично принялись вырезать всех без исключения. Лошади шарахались из стороны в сторону, переворачивая колесницы. Плакали от ужаса дети. Люди с криками наскакивали друг на друга, пытаясь выбраться, но и тут и там их встречали лишь римские мечи. Бежать было некуда. Сервий рубил без разбора. Убивали всех без исключения — и людей, и даже попадавших под руку животных. Пленных не брали. Мальчики вырастают в мстительных воинов, а женщины у бриттов и вовсе дикие бестии — рожают мятежников и правят воинами. Одна старуха ради мести способна собрать десятки тысяч молодых крепких мужчин, так что генерал Паулин велел уничтожить всех до единого. Ноги вязли. Легионеры давно шли по трупам, поскальзываясь в крови. Внезапно страшный удар топора расколол щит Сервия чуть ли не надвое. Выхватив пугио, кентурион поднырнул под руку здоровенного детины, дравшегося с отчаянием, с каким дерутся только загнанные животные, и всадил кинжал икену в грудь по самую рукоять. Варвар упал ничком. За мгновение до броска Сервий краем глаза уловил блеск железа. Увернувшись от короткого копья, располосовавшего ему локоть, кентурион сгрёб в кулак длинные всклокоченные волосы и дёрнул что было сил, ударив нападавшую лицом о колено. Раздался хруст. Женщина попытался подняться, но Сервий ткнул её гладиусом сверху вниз, пронзив меха, лорику хамата³ и тонкую ключицу под ней. Как только он выдернул клинок, фонтаном хлынула кровь, и женщина, рефлекторно схватившись за плечо, тяжело осела. Она испустила дух, глядя на него широко распахнутыми, синими как летнее небо глазами. Лицо икенки было перемазано глиной и кровью: белки от этого почти светились, нос был смят, разбитый рот кривился в посмертной гримасе боли. Таков лик смерти — казалось, она почти улыбается ему. Перескочив через убитую, Сервий бросился дальше, становясь плечом к плечу со своими солдатами. Он с досадой подумал, что золотые торки, в избытке висевшие на шее и руках знатной икенки, достанутся кому-то другому. Как офицер, сейчас он не имел права отвлекаться. Нужно было проследить, чтобы никто из мятежников не ушёл безнаказанным. В израненном икене, кинувшемся на Сервия с топором, всё ещё теплилась жизнь. Пока лёгкое заполнялось кровью, Локрин, сжав зубы и превозмогая чудовищную боль, повернул голову и увидел, что стало с Ингерн. Бессильные ненужные слёзы так и не выступили. Понимая, что ему осталось меньше минуты, он через силу потянулся и схватил жену за руку. В последний раз... Их весна тоже оказалась недолгой. Пятьюдесятью шагами правее с отсечённой рукой и пробитой головой лежала до неузнаваемости изуродованная Боудикка. Чуть дальше — то, что осталось от вождя триновантов. Вся знать, весь цвет мятежных племён лежали на этой земле, медленно обращаясь в прах, который после развеет ветер. Сводный брат Уэна, Кинварх Хромой, погиб в самом начале битвы, когда столпотворение перед стеной из скутумов только набирало обороты. В силу молодости Хромой обладал довольно горячим нравом и оттого одним из первых ринулся вперёд. Приближённые Хоэля, в отличие от первой волны атакующих, продержались дольше. Голова Лорна, побратима Уэна Смелого, пролетела добрых три локтя, прежде чем тело, испуская фонтаны крови, рухнуло наземь. Фергуса, пронзённого пилумом, растоптали римские конники. Хоэль и Уэн в этот момент сражались в центре поля, и кавалерия, подошедшая с флангов, их поначалу не задела, но князья быстро потерялись из виду, когда легионеры, точно заговорённые, пошли вперёд. Шум битвы и стоны раненых ещё не стихли, а высоко в небе над головой уже кружили коршуны. Боги никогда не были на их стороне. Они заманивали, давали надежду, воодушевляли и всё время забывали сказать, что сами давно мертвы. Их слабеющие духи явились со священного острова Англси, из его полыхающих священных дубрав лишь для того, чтобы рассмеяться наивным людям в лицо и сгинуть навечно вместе с ними под равнодушным римским небом. Священный серп Крадауга собрал великую жатву. Кернунн увязал свой последний кровавый сноп. Сверкая раскидистыми оленьими рогами, заполонившими небеса от края до края, точно переплетённые ветви серебристой ивы, бог брёл с черным лицом, не оглядываясь на детей своих. Локрин различал его тускнеющий силуэт, плывущий дымом над мёртвыми… Но всё это было уже неважно. За мгновение до конца икен ощутил глупую радость от того, что это он держит мёртвую Ингерн за руку, а не его извечный соперник — Уэн Смелый. Через несколько дней после разгрома Боудикки к Паулину на подмогу подоспели легионы, спешно переброшенные из Верхней Германии. Перераспределив силы, генерал велел организовать ряд карательных операций, чтобы местные не смели даже во снах представить себе, что могут выйти из-под власти Империи. Оставшихся икенов принудили к миру. Как обычно, у его трибуна латиклавия и на сей счёт имелись мысли. — Если нет предводителя, то невозможна и победа над ним. Ты не можешь сказать икенам, что из-за мёртвого Прасутага поднял мятеж вождь силуров или триновантов. Они должны понять, почему власть над ними у Цезаря. — Меня больше интересуют названия мятежных племён, чтобы знать, от кого в ближайшее время предстоит избавиться. — Была бы твоя воля, ты бы избавился от всей Британии, — фыркнул Аврелий, всё же старательно выписывая, что просил генерал. Их старая добрая любимая игра: Фульв заменяет ему либрария, а Паулин делает вид, что после общего военного совета держит его при себе ради дальнейшего обсуждения дел. — Осторожнее. Так можно и до мятежа договориться, — то ли шутит, то ли всерьёз делает замечание наместник. Аврелий перебарщивает с эпитетами, представляя Паулина в образе Марса, переродившегося в Плутона. — «Королева воинов»!.. Нет, это слишком, — качает головой Фульв и тут же продолжает, немного изменив фразу: — «Королева икенов», так лучше. Непреклонная Боудикка, увидев, что битва проиграна, не снесла разочарования, сделалась от этого больной и вскоре умерла. — Кто в это поверит, — нахмурившись, бормочет Паулин, параллельно про себя зачитывая очередное письмо. Его почему-то спрашивают о галерах, затонувших в шторм около Лондиния. Какое отношение он имеет к гражданским судам? Генерал полагает, что это какая-то ошибка. — Ладно, болезнь тебе не нравится. Тогда — выпила яд чёрного болиголова и умерла, не вынеся позора. А что? Так поступила бы любая благородная римлянка. — Звучит намного лучше, — кивает головой генерал, откладывая бумаги. — И похороны, — не унимается Фульв. — Нужно организовать богатые похороны. Она же королева! Генерал скептически приподнимает бровь: — Интересно, кого ты собрался хоронить? — Не я, — усмехается трибун, — а икены. У Боудикки осталось две дочери. Думаю, они нынче весьма сговорчивы и глупостей делать не будут, как их мать. Выдашь им любую дикарку в мехах, и готово. Достаточно их свидетельства, что это она. Им все поверят. Рим столь велик, что покоряет великих и воздаёт им посмертные почести. И скажем, что войско её было величиною в сто… м-м-м… нет, лучше в двести тысяч воинов. Колесницы с косами, и впереди всех — рыжеволосая фурия! — Она разве была рыжеволосой? — Понятия не имею. Все северянки рыжеволосые. Как шлюхи. — Трибун неприятно улыбается. — Я иной раз боюсь тебя, Аврелий. Не пойму, то ли ты безумен, то ли слишком умён. Но зато из тебя выйдет хороший сенатор. Фульв с трудом удержал на лице улыбку. Паулин не забыл их разговор перед битвой и теперь завуалированно напомнил о нём. Но хуже всего было то, что Светоний нашёл слова ободрения для всех, включая даже того вонючего кентуриона, которого поставил во главе эвокатов! Арвине он предлагал остаться на постоянной службе в легионе, а вот для него — сына сенатора, Тита Аврелия Фульва — у генерала был только один ответ на все вопросы. «Прочь!» — вот и всё, что читалось в его глазах. — Кстати, я от своего имени отправил весточку Поению, — взяв себя в руки, замечает Фульв. — Думал успокоить его и сообщить, что для победы над бриттами его легион нам не понадобился. Светоний хмыкнул и поднял на Аврелия глаза. Наконец-то взгляд генерала сделался заинтересованным.

* * *

— Господин… — Пожилой раб плакал. Час назад Виталис в последний раз помог своему хозяину вымыться в купальне, облачил его в парадные одеяния, уложил волосы и принёс терпкого вина, как тот и просил. Поений Постум, префект Второго Августова легиона, сидел бледный, с недопитой чашей вина в руке. За последнюю клепсидру он едва пригубил виноградную горечь. Время от времени префект хмурился и нервно постукивал пальцами по краю серебряного обода, глядя, как рябь идёт по густой тёмной жидкости. В таком виде вино напоминало кровь. Так ничего и не решив, Поений быстро, в один большой глоток, осушил чашу и поморщился. До чего он докатился! Пьёт вино неразбавленным, точно какой-то дикий скиф. Всё стало ясно ещё тогда, когда он получил письмо… Новость о битве наместника Британии, Гая Светония Паулина, быстро облетела всю провинцию. Поений всегда понимал, что из-за непримиримых действий Гая и ненужной жестокости с местными народами возникнут в итоге проблемы. Бритты и без того доставляли Риму массу неудобств, несмотря на заключённые союзы. Но в этот раз, сунувшись на остров Мона, чтобы вырезать друидов, наместник превзошёл сам себя. А чего он, собственно, ожидал? Что королева икенов, после того как была прилюдно высечена плетьми, а её дочери обесчещены, в его отсутствие будет смирно сидеть и утирать слёзы? Одряхлевший тигерн Прасутаг тщетно пытался сохранить свой род, а его супруга, увы, была ему слишком верна, чтобы прижить наследника мужского пола на стороне. У дикарей женщина могла продолжить род, если у её отца не рождалось сына. Цивилизованный же Рим и его законы были созданы мужчинами и для мужчин, а женщине полагалось следовать за отцом, а после — за мужем и не соваться в политику. История знала много примеров того, как влияние женской глупости приводило к падению величайших мужей, поэтому икенскую бабу следовало держать в узде. Так полагал наместник Паулин, вознамерившийся приструнить неуёмных бриттов. «Светоний обезумел! Он собирается идти на варваров с этой горсткой людей?! Камулодун пал по его милости! Девятого легиона нет. Петиллий Цериал разбит, а ему всё мало! Светоний думает, что пары легионов, приправленных всяким сбродом, хватит, чтобы остановить эту бешеную суку?» — возможно, так звучали его слова в тот день. Они были вызваны отчаянием, и в итоге префекта Второго легиона — Поения Постума — наместник запомнит как труса. Он всего лишь не хотел бросать своих людей на верную гибель в угоду этому самодуру. Это не трусость! Это предусмотрительность. Благоразумие, которого никогда не было у верного Риму Квинта Петиллия Цериала, командовавшего Девятым легионом, как не было и у наместника. Цериал был смелым солдатом, верным своим принципам, непоколебимым и преданным начальству. И именно поэтому Цериал, положивший всех своих людей и еле унёсший ноги в Галлию, для Паулина никогда не будет предателем, а он, Поений Постум, префект Второго Августова легиона (живого и здорового легиона!) — трус и предатель, так как посчитал, что орду взбунтовавшихся бриттов победить невозможно… Вот ведь ирония! Поений отказался присоединяться к войскам генерала, решив, что одного урока со стороны судьбы достаточно, а Гай — этот безумный старый волк — взял да и выиграл заведомо проигрышную битву. Генерал Паулин был человеком войны, как и все они. Он свято верил в свои силы даже тогда, когда это попахивало безумием. Выходит, что это Поений слаб и поэтому его люди оказались под ударом? Очевидно, Марс благоволит смелым. И кто теперь из них бóльший дурак? Этот дуболом Квинт Петиллий Цериал, готовый по приказу с голыми руками лезть на врага, Гай Светоний, который сам ринулся в бой очертя голову, или он — предусмотрительный и рассудительный Поений Постум, посчитавший служение Риму невозможным при таких условиях? Жалел ли он о сказанном и о своём отказе? Или, быть может, жалел о том, что Паулин с десятью тысячами обратил в бегство стотысячную армию бриттов? Нет. Всё совсем не так. Ему было жаль, что он столь жестоко ошибся и что над нитью его судьбы так причудливо поиздевались капризные парки. Железный меч лежал на коленях Поения, тускло поблёскивая в отсветах заходящего солнца. Холодное тёмное лезвие верного гладиуса теперь должно было обратиться против него самого, если он не хочет быть опозоренным Паулином на весь Рим. Виталис продолжал прятать глаза и мять в руках край своего одеяния, думая, что господин не замечает безмолвных слёз. После его смерти Виталис станет вольноотпущенником, но он об этом даже не догадывается. Кое-что старику останется в наследство, чтобы было на что жить первое время. Взвесив в ладони привычную тяжесть клинка, Поений встал. Его рука не должна дрогнуть. Он всё ещё умеет пользоваться гладиусом. Чего проще — заколоть человека с близкого расстояния? Ближе некуда! Двумя руками префект обхватил рукоять и приставил остриё к груди. Он знает, как не попасть в ребро, а мгновенно проткнуть лёгкое. Можно попытаться сразу в сердце или же упасть животом на меч, но тогда есть вероятность, что что-то пойдёт не так и он будет умирать в агонии, а это зрелище не из приятных. Раб терпеливо стоял рядом и ждал указаний, и Поений решил, что ни к чему на такое смотреть старому Виталису, знавшему его ещё безусым юнцом. На нём и так лица не было. — Выйди, — негромко велел префект. — Ты услышишь, когда всё будет кончено. Раб опустился на колени, порывисто прижался лбом к ноге хозяина, посидел так несколько мгновений, а затем поднялся и молча вышел. Руки у префекта всё-таки дрожали. Постум выдохнул. В голове было пусто. Воздух в лёгких кончился, да и он был больше ни к чему. Префект с силой рванул на себя клинок и услышал громкий хруст. Лопнул хрящ — один из тех, что удерживают рёбра вместе. Проживи он секундой дольше, успел бы ощутить дикую боль, прежде чем тьма Аида накрыла его. Человеческая плоть так легко поддаётся мечу… Тело упало с глухим стуком, и густая, почти чёрная в вечерних сумерках кровь лениво потекла на плиты пола. ________________________ Сноски и примечания: 1) Ларв (лат. larva) — от лат. маска, личинка: страшилища, ужасные привидения у древних римлян, злые духи. Римляне считали, что душа (дух) умершего злого человека может приносить живым несчастья и смерть, а также вселяться в них и сводить с ума. Возможно, имеют отношение к ларам. В древнеримской мифологии лярвы входили в бо́льшую группу лемуров, духов усопших (лат. lemures, греч. Λεμούρια), вследствие чего в разных европейских языках для этого духа могут употребляться названия как лемур, так и лярва (подобно параллельному употреблению имён Геракл/Геркулес, Гермес/Меркурий и пр.). В современном поэтическом стиле русского языка слово лярва может употребляться в качестве синонима слову маска. 2) Доминус — от лат. Dominus (ж.р. domina; мн.ч. domini) — господин, повелитель, распорядитель, хозяин, владелец (домуса), старший фамилии, причем к фамилии, которой он управлял, одинаково относились женщины, дети хозяина и рабы. Доминус мог решать их судьбу, судить, если это потребуется, вершить наказание, обеспечивать и так далее, т.е. ему принадлежали их жизни. 3) Лорика хамата — (лат. lorica hamata, «лорика с крючками», от лат. hamus — «крючок») — тип кольчужного доспеха. Служил стандартным доспехом вспомогательных войск (ауксилий) в последние века существования Римской республики и в некоторые периоды истории Римской империи, а ближе к её концу стал основным доспехом легионеров. Многие северные народы изготавливали свой тип кольчуги, впрочем, все они назывались лориками хамата.