Fall into you

Мизофобия — навязчивый страх загрязнения либо заражения, стремление избежать соприкосновения с окружающими предметами. _________ Он не знал, когда это началось. Никто не знал. Его отец был уверен, что он уже пришёл в этот мир хмурым, бурчащим и напуганным. А у матери даже если и были какие-то предположения на этот счёт, то она старалась держать их при себе. Впрочем, неважно, когда и как это началось, это было неотъемлемой частью его повседневной жизни сколько он сам себя помнил: глотать каждое утро одну маленькую белую таблетку, мыть руки более двенадцати раз на день, поджимать плечи, маневрируя меж толпы, и выстраивать между собой и остальным миром столько стен, сколько это вообще возможно. И в каждую священную минуту между — волейбол. Как начался волейбол он помнит прекрасно. Изначально это не имело ничего общего с его гипермобильными суставами, ростом или силой; это была просто маленькая часть утомительного процесса, которую его отец называл когнитивно-поведенческой терапией. «Цель состоит не том, чтобы вылечить всё разом», — объяснял он, не отрываясь от своих заметок, в то время как Киёми, которому едва исполнилось восемь, сжимал кулаки и старался не думать о пылинках летающих в солнечном свете, который проникал в комнату через прорези в жалюзи. «Сейчас я хочу, чтобы ты ответил на несколько вопросов. На основании твоих ответов, мы определим наиболее подходящий для тебя путь терапии». Сначала было фортепьяно, которое приводило Киёми в тоску зелёную. Затем был баскетбол, который вызывал у него приступы гнева. Эти виды деятельности требовали от него непрерывного контакта с клавишами или мячами, которые были тронуты неизвестно сколькими людьми до него, и это мгновенно выбивало Киёми из колеи. Волейбол, как выяснилось, сочетал в себе нужный баланс допустимых прикосновений и азарта, который идеально подходил Киёми, и, наконец, нашлось что-то, способное утихомирить его навязчивый страх. Это была любовь с первого свистка, ещё до того, как он узнал, что действительно из себя представляет эта любовь, о которой все говорят.

***

Атсуму Мия, наверное, самый драматичный человек во всей Вселенной. А ещё он с недавних пор по чудесному стечению обстоятельств парень Киёми. — Господи, я сейчас прям здесь сдохну, — говорит он, опускаясь на корточки возле магазинчика на углу. Голову Атсуму прижимает к коленям, обхватив её руками. Открывшийся из-под воротника небольшой кусок оголённой, краснеющей кожи заставляет Киёми сглотнуть, подавляя внезапное и абсолютно нереалистичное желание впиться в неё зубами. Вместо этого он сжимает кулаки и прячет их поглубже в карманах куртки так, что она уродливо растягивается. — Что на этот раз? — спрашивает Киёми так бесцветно, что это едва можно назвать вопросом. Атсуму поднимает зажатый в ладони целлофановый пакет, будто вот оно — объяснение. После паузы он добавляет: — Я достал их, — его шея, кажется, еще стремительнее краснеет. — Ага, — отвечает Киёми никак не проявляя к этому должного внимания. – А теперь поднимайся. — Не указывай мне, что делать. Я собираюсь умереть здесь, Оми-кун. — Ты можешь сделать это дома. — Конечно, могу, — соглашается Атсуму своим самым приторным голосом. – Но я хочу здесь! Киёми тяжело вздыхает, оглядывается, чтобы проверить обстановку, и быстро отходит к витрине, замечая группу возбуждённых школьников, спускающихся вниз по тротуару. Атсуму может хоть до потери пульса сидеть тут вот так, если он того хочет, но Киёми этого терпеть не намерен. — Ты же сказал, что готов, — вместо этого говорит он. — Да, я вообще много чего говорю! – Атсуму чуть не плачет, а на последних словах голос и вовсе срывается на высокие ноты. В такие моменты его, как правило, лучше просто оставить. До Атсуму не достучаться и не образумить, пока он во власти эмоций и неясного для окружающих драматического приступа. Просто в один момент он устанет страдать и всё вернётся в норму. По правде говоря, эта его особенность по необъяснимым причинам неимоверно очаровывает Киёми. Возможно, он даже считает её самой привлекательной в Атсуму. Если бы он знал, когда семена этих нежных чувств были посеяны, возможно, он смог бы сказать с уверенностью, но он не знает. Просто однажды утром он проснулся, пошёл на тренировку и осознал, что, кажется, эта широкая, самоуверенная ухмылка Атсуму в его сторону воспринимается теперь как-то иначе. А сейчас он усилием воли не сводит глаз с брусчатки под своими ногами, лишь бы снова случайно не перевести взгляд на шею своего парня, в то время как Атсуму переживает публичный нервный срыв из-за покупки пачки презервативов. Он поднимает на Киёми взгляд и с надутым видом упирается губами в свою коленку. Сакусе остается лишь сильнее сжать кулаки в карманах. Киёми сейчас не отказался бы выключить все свои чувства. Увы, он не в силах. Только не когда перед ним сидит раскрасневшийся от шеи до кончиков ушей Атсуму с расфокусированным взглядом и растрепанными им же самим волосами в самом центре Хиракаты. Один только вид всего этого разжигает какофонию чувств внутри Киёми. Есть там место и желанию, и вине в равной степени. Разве это нормально, когда твой парень убивается посреди многолюдной улицы? Вероятно, нет. Может ли он помочь? Определенно нет. — Ты очень… — начинает Киёми. — Привлекательный, — помогает Атсуму. — …красный. Выражение лица Атсуму близко к голой ярости, и внезапно он очень начинает напоминать шипящего кота: — Прошу прощения, что? Киёми так сильно хотел бы быть достаточно смелым, чтобы поцеловать его. Всего лишь раз. Жадно и с языком, глотая стоны друг друга и впиваясь пальцами в челюсть, щеки или зарываясь в волосы. Только раз. Он бессовестно врёт самому себе, что одного раза ему бы хватило. — Ты покраснел, — спокойно озвучивает факт Киёми, вместо своих мыслей. Он бегло оглядывается вокруг. — По крайней мере, поклонников рядом не наблюдается. Невероятно, но, кажется, это именно то, что ему сейчас необходимо было услышать. Атсуму внезапно замирает, оглядывается и медленно выдыхает, прежде чем подняться. Он проводит рукой по волосам, пытаясь придать им более презентабельный вид. Румянец всё ещё горит на щеках, и он даже не встречается взглядом с Киёми пока поправляет свою одежду. — Говори за себя, — произносит Атсуму с абсолютной уверенностью, что буквально каждый на улице — его преданный фанат. Он встречается с самим Нарциссом, но это ничего. Киёми знал об этой стороне Атсуму с самого начала, и это никак не помешало ему влюбиться в него. — Закончил? — Знаешь, — потряс он пакетиком перед носом Киёми, — я всё ещё могу вернуть их, и сделаю это, если ты будешь таким неблагодарным. — Может быть, — признает Киёми, — но для этого тебе придётся вернуться и поговорить с продавцом, и что-то мне подсказывает, что ты скорее предпочтешь проглотить собственный язык. Атсуму теперь буквально цвета самого спелого помидора: — Я сейчас сделаю вид, что я ничего не слышал, но только потому, что хочу этого также сильно, как и ты, окей? Не потому, что ты этого стоишь, потому что ничего ты не стоишь. — Ладно. Они продолжают путь молча, ни один из них не заинтересован в развязывании беседы. И даже если Атсуму замечает мимолетные взгляды в свою сторону боковым зрением, у него, по крайней мере, достаточно такта, чтобы никак не комментировать это.