Багровая мелодия

Аксель раскинулся поперёк на кровати, вглядываясь в потолок. Композитора переполняло восхищение, восторг, возбуждение. Одним словом — Аксель был вдохновлён, как никогда раннее. Этот день он должен запомнить, как-то запечатлить, ведь казалось бы, череда несвязанных событий привели к такому неожиданному результату. Аксель рывком поднялся с кровати и подошёл к своему одеянию, свисавшему со стула как попало. Он раскопал в складках одежды свой дневник — тот самый, в котором он писал недавно, будучи в дороге. Аксель снова раскрыл дневник на том месте, на котором он остановился раннее, и перечитал написанное. Как удивительно — от раздражающей скуки, которая преследовала композитора тогда, не осталось ни следа, напротив: как раз в тот момент произошёл целый ворох событий, которых он не ожидал вовсе. Аксель, поколебавшись, взялся за перо, дабы описать всё, что случилось с ним. Писалось легко, и он ощущал, что сейчас ему легче будут даваться и другие вещи — казалось, он мог бы перевернуть целый мир, щёлкнув пальцами! Сейчас всё ему виделось удивительно-прекрасным: Аксель был готов простить и того пройдоху, что рассказал ему о городе, и тот факт, что он чуть не умер под каретой, и то, что он ночует в совершенно незнакомом месте посреди леса. Как удивительно то, что он, стремившись в город ответов на все вопросы, нашёл свой ответ только на пути к городу. На секунду Аксель задумался: а стоит ли продолжать ехать дальше после этого? Может, в городе он найдёт какой-то другой ответ? В конце концов, вдохновение рано или поздно кончится, и он не сможет ещё раз найти то, что бы его вдохновило, а в городе, возможно, есть секрет вечной гармонии с миром музыки. Однако Аксель, тряхнув светлыми волосами, отбросил эту идею. Он расспросит местных жителей, и даже, возможно, самого Кервинена, об этом городишке, и если такового нет, то композитор, пожалуй, окрылённый, поедет назад, покуда вдохновение не закончится снова. А ежели такой есть, то Аксель, возможно, продолжит свой путь. И всё же, не так уж и плохо то, что он оказался в этом месте. В такой глуши сам факт того, что его кто-то спас, был уже чудом. А ещё больше поражало то, что это был не какой-нибудь лесник-лесоруб, а уважаемые господа, образованные люди из высшего общества, которые могли бы обеспечить ему, Акселю, достойное пребывание и даже максимально эффективно помочь ему выбраться из данного положения. Больше всего, пока что, Аксель доверял Айдыну. Этот человек, судя по всему, самый ответственный из всех. С ним можно будет вести чисто деловые переговоры. Аксель не умел их вести, но что ещё меньше ему нравилось, так это ощущение себя должным. Человеком, который давит на жалость и пребывает в чужом поместье без приглашения и без оплаты, о чём бы ему непременно намекали, хоть и не желая того, всяческие сердечные хозяюшки. Айдын же просто выставит счёт без лишних вопросов и разговоров, и Аксель оплатит всё до последней монеты. Это впечатление могло бы быть ошибочным, если бы сам Кервинен вскользь, по ходу рассказа о самом замке, не рассказал о его обитателях и не поттвердил догадки Акселя. Кервинен же произвёл впечатление добродушного старика, который витает в облаках. Он многое знал, он был достаточно мудр, но всё же, кажется, он умел отрешаться от этого мира и размышлять о чём-то своём. Лилит… Лили — загадка. Когда он увидел её в первый раз, его разум был всё ещё затуманен от боли, и он мог видеть всяческих чудовищ, словно в кошмарах. Лилит показалась ему несколько хищной тогда, будто бы она злорадствовала над его горем. Однако, когда он увидел её позже, и поговорил с ней, первое впечатление рассеялось, как дым. Она была вежливой, немного отстранённой, но ледяного холода в ней не чувствовалось. У неё был некий интерес к новоприбывшему гостю, этакое любопытство человека, который давно не видел новых лиц в этом замке, и не более того. Вероятно, у них могут быть лёгкие светские беседы на тему исскуства, книг, и всего прочего, могут быть даже и редкие разговоры по душам, на тему «а как прошло ваше детство?» и «ах, так невыносимо в этом скучном лесу», без особо глубоких и серьёзных тем. В любом случае, приятная компания ему гарантированна. И всё же было кое-что, что зацепило Акселя. После его выступления, Лилит неожиданно посерьёзнела и задумалась. Неужели его музыка произвела на неё такое впечатление? Она попросила оставить её, и присела на подоконник, глядя в ночное небо. Кажется, это меланхоличное состояние почти всё время преследовало её. В её голове появлялись какие-то глубокие мысли, и можно попробовать узнать, что же она думает в такие моменты. Айдын поёжился от утреннего холода. Глаза слипались, вампира невыносимо тянуло спать. И всё же, сейчас только начало утра, а надо продержаться как минимум до полудня, к началу человеческого обеда. Но Айдын был готов взять на себя такое испытание. Может быть, ему как-то удасться перебороть сонливость, а пока что… Кутаясь в тёмный плащ, Айдын закрывал тяжёлые шторы на окнах замка. Иногда солнечные лучи попадали вампиру на руку и жгли кожу, но это было терпимо — по крайней мере, до поры до времени. Айдын одёргивал руку и, борясь с тяжёлым плотным занавесом, буквально затягивал им окно. Никто в этом замке не занимался такой ерундой — если бы кто-нибудь из обитателей замка увидел, что Айдын делает, он бы поднял его на смех. Однако Айдын продолжал с суровостью и методичностью закрывать шторами окна на его пути. Подумать только — вампир, который не спит днём! Знавешивает окна! Которые не занавешивали уже около пятидесяти лет! Зачем, собственно, это надо? Но этот вампир рассуждал иначе: в замке находится человек, а значит, он встаёт по утрам и не спит до вечера. А это значит, что в первое время, ему, Айдыну, придётся сопровождать человека везде и беречь его от разного рода неприятностей, отвечать на расспросы, присутствовать на «завтрках» и «обедах»… Это было бы Айдыну в тягость, если бы он не убедил себя, что это его обязанность. Наконец, Айдын подошёл к комнате постояльца и постучался в дверь. — Войдите! — ответили стой стороны двери. Внезапно, одна мысль озарила Айдына, словно молнией. А что если в комнате тоже открыто окно? Лучше понадеяться, что человек занавесил его на ночь, или на то, что солнце не будет светить слишком ярко — вампиры могли гулять в сумерках и на рассвете, но прямого солнечного света они не выносили. Собравшись духом, Айдын открыл дверь и вошёл в комнату. К его удивлению, незванный гость был почти одет, и сидел на почти нетронутой кровати. Шторы были наполовину задвинуты, так что Айдын мог стоять в комнате без вреда для себя, в тени. Преодолев удивление, Айдын начал: — Как, вы уже проснулись? Не хотите ли позавтракать? — О, я даже не ложился сегодня ночью. Я как раз собирался лечь спать. А сейчас разве не слишком рано для завтрака?.. — удивлённо добавил он. Айдын начал было уже мысленно проклинать себя за то, что не выяснил, в каком примерно часу у людей завтрак, как Аксель спохватился: — Ах, точно… Для меня время завтрака начинается примерно в обед. — и он неловко рассмеялся. — Простите, что не предупредил вас. Я сам по себе живу ночью — по большей части работаю, или же просто витаю в облаках. — Он улыбнулся. — Я пожалуй, пропущю завтрак, да и обед, наверное, тоже. — Вы пережили аварию, я считаю, вам нужно подкрепить свои силы. Тем более, вы не спали всю ночь. — всё ещё с ноткой удивления в голосе, сказал вампир. Ему не верилось, что есть и такие люди. Хотя он по большей части общался с работящими крестьянами, которые не видели пользы спать целый день, так что, судя по всему, люди, подобные Акселю, действительно существуют. — Пожалуй, вы правы. Попробуйте разбудить меня в обед — хотя не факт, что я проснусь. К обеду, я имею в виду. — впервые за долгое время у Акселя было приподнятое настроение, и его тянуло на всяческие шутки. Он увидел, что Айдын нахмурился, и сказал: — Прошу прощения, я нетактично повёл себя сейчас. Я очень ценю вашу заботу, и я надеюсь, вы не в обиде на меня. — Что вы, я не обижен — машинально произнёс Айдын. Его волновало кое-что другое. — Пожалуй, я больше не смею вас беспокоить. Спокойной…ночи? — произнёс он и вышел за дверь. Странный, однако, человек… — подумал вампир. То, что беспокоило его, было то, что на столе Акселя не лежало ни бумаги, ни писчих принадлежностей.