Глава 6
23 августа 2020 г., 23:19
────༺༻────
Прекрасный английский парусник нёсся по синим волнам под надёжным командованием капитана Ким Намджуна. Уже три дня пассажиры корабля ощущали на себе все прелести морского путешествия. Чимин никогда не плавал на корабле, хоть и жил практически всю жизнь у моря, а Кёнсу кроме пруда и соседней реки не видел больше водного пространства. Наверное, поэтому юноши практически не сходили с палубы, жадно впитывая в себя всю необъятную красоту океана. Индийский океан действительно красив своей тихой и спокойной синевой. Едва они вошли в экваториальные воды тёплого муссонного течения, погода переменилась, став мягкой и приятной. Солнце днями ласково пригревало, сухой ветер наполнял паруса, и вся водная гладь искрилась, как будто усыпанная миллионами кристаллов. А вечерами они наблюдали невообразимые по красоте закаты — огромный огненный шар спускался прямо в океан, окрашивая её в золотые и красные оттенки, а небо растекалось лилово-жёлтой рекой. Друзья, затаив дыхание, наблюдали за потрясающим действом природы, обнявшись с Сокджином, стоя на корме палубы. А сам мужчина взглядом нежно касался фигуры капитана, что стоял у руля гибкой древнегреческой статуей, сводя с ума расстёгнутой шёлковой рубашкой и чёрной банданой на голове. И как хотелось коснуться, прижаться близко-близко, и любить до потери памяти. Сокджин чувствовал, что это желание более чем взаимно. После ужина в капитанской каюте, Намджун попросил их пока не ложиться спать: — Сегодня первая ночь полнолуния. В этих водах оно просто необычайно красиво. Вы нигде не увидите такой луны, как здесь, — и смотрел пронизывающе жадным взглядом на Сокджина, голос становился глубоким и напряжённым. — Её притяжение сегодня ночью будет очень сильным. Уровень океана поднимется в разы, и будет ощущение, что корабль парит над ней. Я бы очень хотел, чтобы вы увидели это! — глядел, не отрываясь, на прекрасного мужчину перед собой, отчего тот начал покрываться розовыми пятнами от возбуждения. Кажется, что оба дышали в унисон, грудь у обоих вздымалась, руки дрожали. Намджун смотрел напряжённо, видно было, что он ждал… ждал ответа. Сокджин не поднимал глаз, отвернув лицо, он тоже был напряжён, ему как будто было трудно, будто он принимал судьбоносное решение… Юноши, не шелохнувшись и затаив дыхание, смотрели, и слова не говорили, будто их здесь нет! Только воздух в каюте — густой, сладкий, терпкий, что можно было брать руками… — Мы придём! — после некоторой паузы сказал Сокджин, и посмотрел прямо в лицо, в глаза, медленно выдыхая и нежно улыбаясь. И снова тишина, никто и слова не сказал, а Чимину казалось, что видел в глазах капитана огонь любви, пожирающего его изнутри. Через два часа они стояли на палубе, заворожённые лунной магией: огромный серебряный шар стоял над водой, протягивая свою лунную дорожку прямо к кораблю. Он был так близко, что казалось, до него можно доплыть за полчаса, и дотронуться рукой. Юноши видели тёмные впадины лунных морей и испещрённые кратеры мёртвых вулканов. Видели острые пики вершин и гладкую пыль равнин. Намджун стоял позади них, и своим глубоким мягким голосом рассказывал им о небесном светиле, незаметно для других обвивая талию любимого сзади. Постепенно его голос становился тише, и в конце повествования волнующий шёпот коснулся только шеи Сокджина. Кёнсу был потрясён до глубины души, так как ничего подобного он не видел в своей жизни, не чувствовал таких эмоций, и блестящими глазами жадно впитывал всю красоту, всё волшебство момента, став пленником океана навсегда. Он думал, смотря на Чимина, как изменилась его жизнь с появлением этого прекрасного юноши. Ещё месяц назад он бегал по княжескому замку, выполняя все поручения с утра до ночи, не жалея ног. Он помнил, как семилетним ребёнком был продан собственными родителями в поместье князя, тем самым спасая его от голодной жизни, даря возможность, пусть и трудно, но жить. Помнил добрую женщину — мать князя, что пригрела его. Помнил самого князя — избалованного и капризного мужчину. И за все девятнадцать лет его жизни, он не переживал ни одного такого счастливого дня как сегодняшний, ни одной такой волшебной ночи, как сейчас. Он всем своим юным и чистым сердцем полюбил этих людей — доброго и нежного Сокджина, сильного и любящего Намджуна, прекрасного и искреннего Чимина. Чимин смотрел на него, улыбаясь, сжал ему мизинчик, и глаза косил в сторону. И только тут Кёнсу увидел двух влюблённых, что, забыв обо всём на свете, стояли, не дыша друг перед другом. Видел переплетённые пальцы и руку Намджуна на талии Сокджина. Юноша бесшумно потащил завороженного Кёнсу, что не мог взгляда оторвать от профиля влюблённых на фоне огромной луны, вдоль борта, на другой конец палубы. Там, заговорщически хихикая и тыча локтями друг в друга, они продолжили любование прекрасной небесной картиной, тихо переговариваясь ни о чём. На палубе кроме них никого не было — только «смотрящий» наверху грот-мачты и лоцман у руля. Почти все матросы и члены экипажа спали в каютах и трюме. Для них экваториальное полнолуние стало почти обыденным явлением, которое они видели довольно часто. И для капитана тоже, но присутствие любимого человека делало сегодняшнюю ночь слишком волнительной. Они с Сокджином были знакомы уже четыре месяца, а ощущение у обоих, будто вчера впервые увидел и уже знаешь тысячу лет. Каждый раз как в первый: взгляд, улыбка, вздох, соприкосновение рук, импульсы по телу, огонь в чреслах, покалывания в пальцах… И ничего он с собой поделать не мог — жар страсти сжигал его изнутри, плавил все органы, мутил рассудок. Только любимый мог унять этот вулкан в нём. Сокджин не мог найти себе места после ужина. Он не устоит, не сможет… Он безумно хотел и любил. Он помнил их первую встречу, каждый её момент, и никогда не сможет забыть их первый взгляд, когда глаза в глаза, понимая, что больше никогда не сможешь жить без него, без этих глаз, улыбки, рук — без него всего! И о том, что он тоже был мужчиной, думалось в последнюю очередь, и что самое пугающее — это не имело никакого значения. Сокджин помнил, как неделю ходил, словно пьяный, везде натыкаясь на этот взгляд, эту сногсшибательную улыбку; как через эту же неделю оказался в руках этого невообразимого мужчины, прижатый спиной к стене кабинета, а бледные губы искали его собственные, пройдясь по скулам, бровям, подбородку. Помнил, как жадно потянулся сам, цепляясь ему за плечи, сжимая судорожно пальцы. Помнил каждую последующую встречу, каждый шёпот, каждое прикосновение, каждый нежный, трепетный, страстный поцелуй. Помнил красную розу, что теперь являлась символом их любви. И невероятное ощущение, что это и есть правильное, нужное, важное — только он, только они. И теперь они стояли под этой огромной луной, посреди океана, глаза в глаза, рука в руке, сердце с сердцем в унисон и одно дыхание на двоих. Красная роза в его руках, что из-за пазухи — как собственное сердце достал и вручил. Сокджин и под пытками не сможет объяснить, как они оказались в его каюте. Он не отрывался от его взгляда ни на секунду, не отпускал его ладони ни на миг. Одежда упала как ненужное, неважное. Поцелуй вобрал в себя всё — страсть, нежность, трепет. Руки как бесконечная ласка, взгляды как молнии, и ни секунды сомнения, неверия, неприятия. Мягкий белый хлопок ткани под ними нежно принимал горячие тела. Вокруг них лёг подушками, на которых каштан волос веером раскрылся. Укрыл нежным облаком крепкое тело беловолосого, что сам трепетно накрыл божественное тело под ним. Свеча ласкала обоих взглядом, подмигивала. Но так быстро становилось жарко, что белый хлопок спадал, спасаясь от пожара, подушки прыгали следом, и лишь натянутое покрывало клятвенно старалось выдержать до конца. Ох, какое самоуверенное! Никто не уцелеет этой ночью от огня их тел, даже свеча стыдливо потухла, не выдержав сравнения. Огонь поцелуев и нежность рук, сила толчков и трепет бёдер, тяжесть вздохов и лёгкость стонов. Луна заворожённо заглядывала в окошко, не смея взгляда отвести от идеально переплетённых тел, что покачивались в такт волнам, бьющимся о борт; слушала, затаив дыхание, стоны, что были нежнее и слаще шума прибоя. И лишь страстный шёпот беловолосого мужчины, что навсегда вручил своё сердце, душу и жизнь одному единственному, как молитва, как священный стих, как вечная музыка. Сокджин уснул на его груди. Он ласкал лицо любимого, закладывал взмокшую прядку за ушко, оглаживал влажную шею, невесомо касаясь покрасневших от поцелуев губ. Прижал сильнее, встречая рассвет, что только что слышал по секрету от прячущейся луны, о ночи их любви, и смотрел, не веря, и ещё больше краснея над океаном. Но нет, правда! Капитан больше не один! Больше не будет один! Намджун нашёл и обрёл больше, чем желал: своего человека, свою судьбу, свою любовь, своё земное счастье. И солнце раскрылось ещё больше, ещё ярче, лаская морскую гладь, что соединила двух безмерно любящих мужчин. Уже год как Намджун оставил военную службу во флоте Её Величества, дослужившись до звания капитана второго ранга. В свои двадцать семь лет он стал самым молодым капитаном, имеющий под командованием великолепный парусник и экипаж из восьмидесяти человек. И в том, что он достиг таких высот в морском деле, только его собственная заслуга. У Намджуна не было ни богатой и влиятельной семьи, ни титула, ни положения в обществе. Только безграничное уважение сослуживцев и покровительство адмирала Леннокса, под чьим командованием он находился, начиная от юнги на корабле, до помощника капитана. Намджун не раз участвовал в морских сражениях, проявляя немалую отвагу простым матросом. Его неординарный ум, врождённый талант и благородство, мужество и решительность не только в военном деле, но и в жизни, принесли ему почёт и уважение среди своих. Ему пророчили большое будущее. Адмирал видел его своим преемником, но не сам Намджун. Каким бы храбрым он ни был, юноша не отличался кровожадностью. Он не тяготел к карьере, не страдал алчностью, ему была чужда муштра и слепое подчинение. Он любил море и свободу. Поэтому, имея большое сердце, чистую душу и небольшие сбережения ушёл практически в никуда. Но Леннокс не мог оставить его просто так, и сразу предложил, на выбор, протекцию в двух компаниях: торгового дома Минов, что в самой Англии, и банкирского дома Кимов, что уже во Франции. Обе компании предоставляли превосходные корабли, свободу в подборе команды, а главное — необъятные просторы сразу трёх океанов: Атлантического, Южного и Индийского. Пусть это было и глупо, но всё решила подброшенная монетка — Намджун доверился судьбе! И вот она — его судьба — лежала в его объятиях, уморенная после их ночи любви, встречая с ним рассвет в тёплом океане! А на ту подброшенную монетку мужчина теперь просто молится, храня её в кожаном переплёте бортового журнала. И он безмерно счастлив!────༺༻────
Ещё через три недели парусник пересёк условные границы Южного океана. Всё это время команда и пассажиры грелись под тёплым экваториальным солнцем, а Сокджин в объятиях капитана. Но никто из них не прохлаждался — все нашли занятия по душе: Сокджин неожиданно попросился на камбуз, Кёнсу назначили помощником шкипера, а Чимина парусным боцманматом. Весь день юношей был расписан по часам. Кёнсу головой отвечал за порядок, чистоту и сохранность такелажа. Носился весь день как угорелый. Он думал, что его теперешнее занятие не очень отличается от предыдущего в поместье, но с единственной и существенной разницей — он делал всё с огромным удовольствием. Чимин парил в облаках, в буквальном смысле! Он практически не слезал с мачт, к великому ужасу Сокджина. И за то, что юношу назначили парусным «смотрителем», Намджун получил по полной, вернее — просто не получил, ничего, целых два дня, точнее две ночи. Это уже заставило капитана практически поменять решение, но сам юноша так горячо просил обоих за своё новое место, что Сокджину пришлось, скрепя сердце, полностью занятое богоподобным мужчиной и изнывающее от вынужденного воздержания, согласиться. Юноша ничего не боялся: смело и дерзко поднимался по мачтам, ходил по реям как канатоходец, летел, крепко привязанный верёвкой за пояс, от одной мачты к другой, ловя слишком пристальный взгляд зелёных глаз одного молодого мужчины. Команда, не сговариваясь, дружно прозвала нового члена экипажа «морским ангелом», видя парящего юношу, крепко держащегося за канат, над головами, с развевающимися золотыми волосами, ангельской улыбкой и звонким нежным смехом. Кёнсу сначала с опаской смотрел на «небесные» дела наверху, но в глубине души признавал, что его тянет неимоверно туда, наверх, к ветру в облаках. И вот, в один «прекрасный» день, с согласия капитана, Кёнсу оказался оплетённым верёвкой и руками Чимина за пояс, и утянутым на бушприт — носовую мачту, самую короткую. Его «покорение» корабельной вершины сопровождалось свистом и одобрительными возгласами матросов. Косые паруса, туго натянутые ветром, несли корабль по ряби волн. Океан шумно приветствовал юношей, с силой ударяясь о борта и рассыпаясь белой пеной. Перед глазами Кёнсу открылся совсем другой океан — бескрайний, бесконечный, необъятный — не такой, как с борта корабля. И если не оборачиваться, то ощущение, что просто паришь над водной гладью, удерживаемым ветром… и руками Чимина. Друзья стояли, прижавшись друг к другу, вернее, Кёнсу намертво вцепился в Чимина, а сам Чимин звонко смеялся, колокольчиком рассыпаясь вокруг, смотря на побледневшее лицо друга. Не прошло и двух недель, как Кёнсу смело залезал на грот-марс мачты, зависая в смотровой корзине, обмахиваясь сигнальными флажками со смотрящими на фок-мачте. За такой короткий срок юноша изучил корабль вдоль и поперёк: корабельную палубу и такелажную, трюм и каюты, камбуз и кубрик. Он тенью ходил за могучим капитаном, впитывая всё, что он говорит, что и как делает. Через месяц путешествия Кёнсу мог без запинки перечислить мачты и реи, значение каждого каната и ванта, крутил натруженными руками брашпиль, и очень скоро стал практически полноценным членом команды корабля. Намджун, видя способности, а главное — неутомимое желание юноши, хотел оставить его матросом у себя. Но, в то же время, он не хотел, чтобы юноша был просто рабочей силой на борту. Намджуну хотелось, чтобы Кёнсу мог сам управлять кораблём, а для юноши, что не умел даже писать и читать, это было довольно трудно. Он говорил об этом с Сокджином, и они приняли решение, что Кёнсу должен учиться, получить хотя бы начальные знания грамматики, а после поступать в навигационную школу. Тем же вечером, мужчины поделились своими мыслями с Кёнсу, спросив, что он думает по этому поводу. А потом часа два успокаивали юношу, сотрясающегося в рыданиях от счастья, понимая, что он точно согласен. Ночью в каюте юноша тихо лежал, раздавленный собственным счастьем, шепча молитву небесам и легонько касался пальцами волос спящего Чимина. «Мой ангел-хранитель, мой маленький брат, настоящее чудо в моей жизни!» — шептал он в тишину ночи. Он не мог понять, чем заслужил всё это: этот океан, этого золотого ангела, этих прекрасных людей, это счастье, что разрывало его. Уйдя в свои мысли, он не заметил, что Чимин вовсе не спит. И вскоре оказался в объятиях своего ангела-хранителя. — Кёнсу! Не бойся ничего! Ты самый смелый, после Намджуна, из всех людей, которых я знаю! Ты всё сможешь! А я буду рядом. И не только я, Сокджин тоже, и Намджун. Не думай о том, почему и зачем так переменилась твоя жизнь. Это судьба, Кёнсу… — И я бесконечно ей благодарен! Благодарен тебе, Чимин, той диковинной штуке, что испачкала тебя и заставила меня подойти к тебе. — На эти слова Чимин засмеялся, прикрывая рот, вспоминая этот момент, пока Кёнсу продолжал: — Я даже благодарен князю, что похитил тебя и сделал меня твоим слугой. Чимин притих. Взгляд его тут же перевёлся с лица юноши на изумрудное кольцо, что не было снято за все эти дни. Только мысли и воспоминания теперь совсем другие: нет ни грусти, ни сожаления, ни сомнений. Он тоже боялся, но всё равно плыл, пусть не на встречу, но близко к чему-то, а может, — к кому-то? Юноша откинулся на спину, раскинул руки, и взглядом охватил лунный пейзаж за иллюминатором. Но потом встал и подошёл ближе. Луна теперь была другая, не такая как в тёплых водах Индийского океана. Скоро уже Атлантика распахнёт свои водные объятия. Даже вода стала другой — громче шумела, больше качала, порой окатывала с головой. А луна теперь всё чаще скрывалась за облаками и отдалялась всё больше. Чимин смотрел на неё, и невольно спросил: «Ждёт ли меня кто? Может, ты знаешь?». И, как будто в ответ, луна мгновенно выглянула из-за тучи, и блеснула ясно: «Знаю! Он смотрит сейчас на меня…» Юнги лежал на сеновале, практически под открытым небом, сжимая письмо в руках, погружённый в свои мысли: «А нужна ли мне любовь?..», и смотрел на ночное небесное светило. Луна смеялась с них обоих. О! Она могла бы им многое рассказать — одному, что: «Нет, не ждёт. Ты сам его найдёшь!», а другому: «Собственное сердце вырвешь и отдашь, так сильно захочешь любви!». Но она промолчала. Она подождёт и сама своими глазами всё увидит!────༺༻────
Через неделю корабль встретил первый в жизни пассажиров шторм. Его заметили с корабля ещё днём. Паруса были убраны, ванты укреплены, пушки привязаны, а Сокджин заперт в каюте. Потому что он ни в какую не выпускал юношей на палубу. Но только хитростью им удалось улизнуть. Потом им, конечно, сильно попадёт от «мамочки», но пропустить грозу в океане они не могли. Шторм шёл сплошной тёмной стеной. Внутри нее полыхали сине-белые всполохи молний. Раскаты грома слышались как пушечные выстрелы. Стена ливня надвигалась неумолимо, и через неё им нужно было пройти. В момент, когда их коснулась лёгкая изморось дождя, до шторма оставалось не более двух сотен футов. Кёнсу как привязанный стоял за спиной капитана — этой непоколебимой глыбы уверенности и бесстрашия. Намджун крепко держал штурвал, лицо его было сосредоточенным, и он знал, что делал — это не первая его буря в море. Чимин, вместе с другими «смотрителями», стоял у низкой палубы-опердек, крепко держась за канат, снова ощущая волнующийся взгляд зелёных глаз. Большинство матросов были привязаны ремнями к канатам, только тем, кому нужно было выполнять необходимые действия, стояли без страховки. До стены остались последние пятьдесят футов. На палубу ворвался Сокджин, практически выбивший дверь в каюте, только один матрос сжалился над ним и открыл дверь. Он застывшей статуей посмотрел на ливневую полосу, что светилась изнутри разрядами молний. Резкий порыв шквального ветра сбил почти всех с ног, только капитан и стоящий за ним юноша не шелохнулись ни на дюйм. Сокджин как прибитый стоял у стены гондека, ливень обрушился на них, оглушая и ослепляя. За секунду все промокли до нитки. И только громогласный крик капитана, отдающий приказы, был сильнее шума ливня: — Раскрыть кливеры! Боцманы бросились к бушприту, мигом раскрывая их. Косые паруса наполнились, и штурвал задал направление кораблю. Сокджин не сводил восхищённых глаз со своего мужчины, вмиг забыв о стихии: его мощная спина в напряжённой позе; его сильные руки с вздувшимися венами, что сжимали штурвал; его лицо античного бога, с которого стекали капли дождя и морских брызг. Плотно зашнурованный плащ, полы которого развевались от порыва ветра, обхватывал его статную фигуру. Волосы мокрыми прядями облепляя столь любимое лицо, выглядывали из-под чёрной банданы на голове. Бледные губы были плотно сжаты, глаза прищурены, под напряжёнными скулами застыли желваки. И Сокджин не знал, от чего дух захватывает больше — от бушующей морской стихии или от фигуры, что была подобна изваянию древнего бога из легенд. Сокджина самого изнутри сотрясал шторм… шторм страсти. — Опустить плавучие якоря! — даже сквозь бурю громыхал голос капитана. Тут же с двух сторон сбросились ручные якоря. — Распределить балласт лево руля! — командовал капитан — и мешки с песком, привязанные к борту, опрокинулись матросами. Намджун ждал. Корабль выравнивался и шёл по левому борту, рассекая могучие волны. Плавучие якоря удерживали корабль от качки. Но это был не весь шторм, хоть волны были выше борта, и молнии полыхали ослепляющим светом, а уши закладывало от грома. Кёнсу, с дикими глазами и трясущимися руками, но в полной ясности ума, слушал каждое слово своего кумира, каждый его приказ, и даже пытался предугадать следующие его действия. — Подшкипер — и Кёнсу понимает, что обращаются к нему. — Да, капитан! — Впереди волна пять валов. Действия рулевого в этот момент? — голос капитана был настолько спокоен и размерен, как будто они сидели за чашкой чая, а не посреди бушующего океана. Кёнсу лихорадило, но четко ответил: — Поставить румпель-тали, капитан! Улыбка Намджуна выглядела безумно, а взгляд был уверенным и одобряющим. Тут же пронёсся зычный приказ: — Убрать кливеры, масло за борт, поднять плавучие якоря, выпустить фор-марса-рей и… поставить румпель-тали, — улыбка стала ещё шире. Тут же команды капитана передались по цепочке от помощника до экипажа. Команда дисциплинированной суетой кинулась выполнять приказы. Чимина утянули в связке на фок-мачту выпустить парус, да так он и остался там, на вантах, заворожённый бурей в океане. Молнии метали искры так, что вода покрывалась сеткой белых всполохов, и казалось, что видны самые глубины океана. Гром от молний сотрясал разряженный воздух, и дух захватывало от мощи природной стихии. Но вот она, главная волна — пятый вал! Когда Сокджин увидел в свете вспыхнувшей молнии эту стену воды, что неумолимо неслась прямо на них, то застыл в ужасе. Но через секунду кинулся искать своих «детей». Кёнсу всё так же непоколебимой тенью стоял за спиной Намджуна. Не найдя Чимина, он кинулся к капитану. Тот указал пальцем на рею мачты. Сокджину показалось, что он поседел вмиг, увидев висящего поперек живота на рее Чимина. Сам юноша, крепко сжимающий ванты, и привязанный к самой рее, не боялся быть смытым волной. Он ждал эту волну, как чудо, как испытание… Стена волны достигла корабля в считаные секунды, подняв его нос, накренив так, что все ухватились за всё, что попадётся. Сокджин почувствовал сильные руки на себе, и в тот же миг оказался зажатым между штурвалом и горячим телом капитана. Намджун рывком распахнул плащ, обхватывая им их обоих, и вцепился в штурвал, вдавливая в него своего мужчину. Сокджин крепко зажмурился, и так же ухватился — не за штурвал, а за руки богоподобного мужчины. И чуть было не скончался от страстного шёпота прямо в ухо: — Открой глаза, любимый. Посмотри на эту волну. Она как ты — немыслимо прекрасна и неотвратима. Ты накрыл меня с головой, и я тону в тебе, хочу утонуть, захлебнуться тобой. Посмотри Джинни! Я пленник твоей неземной красоты! Я только твой! Ничто и никто не сравнится с тобой в этом мире. Даже эта бушующая стихия меркнет перед огнём твоей страсти, твоей любви… Взгляни, моя красная роза… Снова огненная молния пронзила водную гладь, а Сокджину казалось, что это его насквозь пронзило. Каждая клеточка его тела откликалась на голос мужчины, жмущегося к нему. Он чувствовал каждую мышцу, каждый бугорок и впадинку этого тела. Он распахнул глаза в момент, когда корабль находился в наивысшей точке огромной волны и крен начинал выравниваться. Несколько долгих секунд корабль висел в воздухе почти всей кормой. Всё в невесомости. Тела парят, не чувствуя притяжения земли. Чувство, будто внизу живота чёрная дыра, а сердце бухнуло прямо туда. Ноги были лёгкие, и в руки как будто перешла вся тяжесть тела. Корабль снова кренился, но теперь носом вперёд, устремляясь вниз. Непередаваемые ощущения полета сквозь долгие секунды невесомости… и резкое падение… Сокджин снова закрыл глаза, спиной прижался к мужчине, судорожно выдохнул весь воздух из лёгких. — Дыши! — услышал он на ухо. Вновь распахнул глаза, увидел разверзнувшуюся бездну перед собой, и тут же услышал: — Посмотри на меня! Сокджин смотрел — это лицо, что дышало любовью, эти губы, что опаляли жаром, эти глаза, что тянули в другую пучину… пучину страсти! Корабль полетел вниз по спине огромной волны, скрипя деревом, шумя парусами, лязгая металлом, но смотрящие друг на друга влюблённые ничего не видели и не слышали. И в самый момент удара корабля с морской гладью, Намджун поцеловал его отчаянно и страстно. Впился в губы с тихим рыком, прижался горячо, надавливая бёдрами. И Сокджин понял, что он так же покорится ему, как покорилась это огромная волна, как покорилась эта стихия. Такого дружно охающего гвалта команды Чимин ещё не слышал никогда, сам невольно присоединяясь к нему своим звонким криком. Он висел на рее внизу, вцепившись в неё руками и ногами, как обезьянка. Но во время крена корабля, резко перевернулся, обхватывая её сверху. Чимин почувствовал, как падал, вместе с остальными в морскую бездну. Корабль с такой силой врезался в бушующую водную гладь, что юноша собственными глазами видел поднявшуюся водную стену по бокам корабля, не меньше четырех футов. Разряд молнии снова пронзил бурю, и Чимин увидел в водной стене мелких морских обитателей и широкие листья ламинарии, поднятые штормом со дна океана. Через несколько секунд вся эта стена, по обе стороны корабля, обрушилась на них со всей мощью, пригвождая всех к палубе. Даже непоколебимо стоявший до этого Кёнсу, лежал распластанным, выплёвывая морскую воду. Но Намджуна не сломит никакая буря. Он с ней был на «Ты», и всегда с уважением относился к морской стихии, принимал её правила, не заигрывал, не проклинал. А океан отвечал ему тем же. Ещё ни одно судно под командованием капитана Кима не утопло, даже серьёзных повреждений не получило. Вот и сейчас корабль вылетел, как пробка, из морских объятий на водную гладь. Сокджин дрожал в его тисках, не поднимая глаз, вцепившись в его руки, силу которых он испытал в полной мере. Корабль всё ещё качало. Ливень слегка утих. Но надо уже выбираться из бури. Сокджин на трясущихся ногах попытался обернуться к мужчине, наклоняя голову к его лицу, медленно повернулся туловищем, цеплялся за запястья, предплечья, плечи. Обхватил шею, со стоном на приоткрытых губах, упал к нему на грудь. Он весь дрожал, мокрый с головы до ног, сердце бешено билось в груди, в голове взрывались звёзды от пережитых эмоций, а внутри — буря, не меньше той, что он видел. Он смотрел в лицо своего бога, что такой же мокрый, но твёрдо стоящий на ногах, и слабо улыбался ему. И хотелось снова припасть к губам, да только последняя кроха здравого смысла кричала, что они были на палубе, в окружении таких же мокрых и дрожащих матросов. Невероятным усилием, Сокджин отвёл лицо, всё ещё дрожа, и нашёл взглядом лежащего Кёнсу. Понёсся к нему, но ноги не держали. — Тилль! К штурвалу! Принимай командование, — капитан обратился к стоящему неподалеку помощнику, молодому офицеру. — Есть, капитан, принять командование, — послышался чёткий ответ молодого человека, с лёгким немецким акцентом.────༺༻────
Намджун подхватывает любимого под ноги, и несет на руках через всю палубу к каюте, нежно прижимая к себе. Он ни разу не покачнулся, не уронил под порывом ветра, не оступился. Занёс в темное помещение, усадив на стул, стал снимать мокрую одежду. Снимает, а сам гладит нежно, горячо, как будто растирает кожу. Сокджину совсем не холодно. Сокджину жарко, он весь пылает… горит… — Джинни, ты ляг пожалуйста. Ты горячий… я позову лекаря… — но не успел капитан досказать, его перебивают дрожащим голосом: — Мне не нужен лекарь!.. Мне нужен ты!.. Я лягу… с тобой! Намджун замирает. За бортом еще шумит буря, корабль ещё не вышел из шторма. Он слышит крики матросов, исполняющих приказы помощника, окрики самого Тилля, шум дождя стучащего по палубе, громы молний… и стук собственного сердца, заглушающий любые звуки вокруг. Смотрит на дрожащего Сокджина: в его глаза, полыхающие безумным огнём, на лихорадочный румянец на нежном лице, на пухлые губы, приоткрытые в ожидании страсти. — Ты сказал, … что я как волна… Намджун… ты океан…необъятный, могучий, глубокий… Без тебя не будет меня! Я покорен тобой!.. Навеки!.. Вмиг в голове Намджуна становится пусто, он не помнит ничего, забыв о долге капитана, о корабле и экипаже, о шторме, бушующем за окном. Перед ним новая буря, посильнее той, что он видел. Перед ним новая волна, более прекрасная и непреодолимая, чем та, что он пережил. — Джин?.. — хриплый шепот мужчины, что просто не дышит, сгорая под пылающим взглядом любимого. — С тобой… — ответный тихий шепот прекрасного и нежно влюбленного Джина. Намджун медленно поднимается с колен, возвышаясь над любимым. Стягивает с плеч тяжёлый, мокрый плащ, что с влажным хлюпаньем падает к ногам. — Ну, Джунни! Не высохнет же!.. — неожиданно Джин бросается к нему под ноги, на колени, тянется руками к плащу, и застывает… Он медленно поднимает лицо наверх, смотрит на мужчину, сглатывая, и в глазах его огонь и решимость. Руки его тянутся к бедрам Намджуна, цепляются за мокрую одежду, пальцы тянутся по внешней стороне бедер к паху мужчины. Намджун не дышит, не смеет вздохнуть, смотрит вниз на прекрасное лицо, на подрагивающие губы, в глаза, что так покорно смотрят на него. Сокджин у его ног, на коленях, и он понимает, что задумал его любимый. Он никогда не посмел бы просить его о такой ласке, Джин у него такой стеснительный, робкий, но ласковый и податливый. И все его несмелые прикосновения ограничивались нежными объятиями и трепетными поцелуями. А сейчас он сидит перед ним, и пальцы тянут шнуровку брюк. Кожаная бечёвка, сырая от воды, плохо проходит сквозь отверстия в брюках, но Джин не сдаётся, ловко вытягивая каждую нить. Он тянет мокрую насквозь рубашку наверх, проводя горячими ладонями по коже мужчины… — С-сними… прошу… — и так преданно заглядывает в глаза. Намджун покоряется. Обхватывая края рубашки, снимает через голову вместе с банданой, что тоже мокрой тряпкой падает к ногам. Сокджина снова трясёт от открывшейся перед ним картины. Пальцы тянутся наверх к животу, проходят по прессу, оглаживают крепкую грудь. Щекой прижимается к коже живота, ластится, трётся. Губы оставляют горячий поцелуй на самой кромке паха, язык скользит к пупку, снова нежно целуя. Судорожный выдох стоящего мужчины заставляет сокращаться мышцы живота и пресса, отчего Джин опаляет кожу обжигающим дыханием. Намджун не почувствовал, как руки любимого вновь оказались внизу, и уже тянули прилипшие брюки вниз. Он смотрит и видит, как медленно, дюйм за дюймом оголяются бедра, как выглядывает налитая кровью головка, как колом стоящий член полностью освобождается, покачиваясь от тяжести. Чувствует, что мокрые штаны застряли на коленях, а Джин больше не может сдерживаться. Он щекой жмётся к члену, трётся лицом, вдыхает терпкий аромат, дышит на него горячо. Пальцы снова на бедрах. Одна рука обхватила полушарие крепких ягодиц, впиваясь в него, другая трепетно обхватывает основание мужского достоинства. Он проводит членом по своему лицу, направляя его рукой, головкой проводит по губам, целует её, пальцы ласкают ствол, опаляет дыханием. Глаза Джина прикрыты, губы раскрыты, дыхание короткое, лёгкие стоны слетают с них. У Намджуна подкашиваются ноги, его неимоверно трясёт. Он, сильный мужчина, устоял в полный шторм, устоял перед пятиваловой волной, не дрогнул перед падением в бездну. А теперь не может устоять перед ним, своим любимым, перед его губами, дыханием, страстью… Сокджин со стоном заглатывает головку, языком обведя вокруг неё. Хриплый рык срывается с губ стоящего мужчины, тело сотряслось, сгибаясь, руки, ищущие опору, цепляются за плечи любимого. Джин насаживается ртом чуть глубже, и, распахивая глаза, смотрит на хрипящего мужчину над собой. Он нежно обхватывает ладони на своих плечах, и заводит его пальцы в свои волосы. Смотрит так нежно-трепетно, так ласково… Намджуна потряхивает основательно — от взгляда, от рук, от губ, натянутых на его достоинство. Понимает, что любит безмерно, что жить не сможет, дышать не сможет без него… Сокджин тянется вперед ещё глубже, как может. Пальцы снова на ягодицах — мнут, царапают, ласково гладят. Снова со стоном, медленно тянется назад, практически выпуская член изо рта. Выпячивает губы на головке, целует нежно, влажно. Руки поднимаются к пояснице любимого, оглаживают, спускаются к паху, пальцы скользят в лобковые волосы — короткие, жесткие и светлые. Снова ластится лицом по члену. Намджун не выдерживает. Рывком поднимает любимого с колен. Джин медленно приходит в себя, затуманенным взглядом смотрит — не понимает, но не отступает. Он все еще в панталонах. Так же медленно он снимает их, расстегнув каждую пуговку, смотря прямо в глаза, и начинает пятится назад. Намджун, как заворожённый, делает шаг впёред за ним. Но забыл, что мокрые брюки всё ещё висят на коленях, и чуть не грохается на пол. Чертыхаясь, рывком сбрасывает их и решительно идет за ним. Джин чувствует спиной стол, что подвешен на канатах к перекладине, как и все столы на корабле. Он садится на него, обхватив руками канаты и откидывается спиной, свесив ноги. Локти опоясывает канатами, вытягивает шею, зовет взглядом… Намджун сходит с ума. Тяжелыми медленными шагами, словно пьяный, идёт к нему. Обхватывает бёдра любимого, тянет на себя. Стол, словно качели, колышется ему навстречу. Джин поднимает длинные, стройные ноги, закидывает ему на плечи. Намджун пристраивается. Багряная головка у трепещущего нутра, что сжимается в ожидании, в нетерпении. Мужчина так же обхватывает канаты, оплетая ими руки. Первый толчок судорогой проходит по их телам, криком выходит из горла. А потом начинается сумасшествие — медленное, тягучее и страстное сумасшествие. Намджун склоняется, всё так же опираясь на канаты, широко расставив ноги. Джин скрещивает щиколотки вокруг его шеи, практически складываясь пополам, крепко прижимая колени к животу. И они начинают качаться — как на волнах, цепляясь за канаты, подмахивая бёдрами, помогая себе руками. Тянутся за поцелуем, когда любовные качели несут их друг к другу. Они «качаются» медленно, но амплитуда взмахов всё шире, скорость больше, стоны громче. Джин буквально насаживается сам на горячий пульсирующий пик своего мужчины, а Намджун принимает его, твёрдо стоя на ногах, всё сильнее и сильнее сжимая канат, с хриплыми стонами смотря в глаза любимому. Больше невозможно припадать к губам, так скручивает их тела подступившая эйфория. Пальцы побелели от канатов, ноги дрожат, подкашиваются. Джин выгибается на столе, протяжно выкрикивая имя любимого так громко, что, наверное, слышал весь корабль. Намджун из последних сил впивается в верёвки с такой силой, что одна не выдерживает, лопается, и стол накреняется. Но мужчина обхватывает ноги своего любимого, другой рукой, что освобождает от каната, держит за поясницу, зовет тихо по имени: — Джинни, посмотри на меня! Обними меня, любимый… Джин отпускает дрожащими руками канаты, тянется к нему, спуская ноги на его поясницу, обвивает плечи и плачет. По его телу все еще проходят импульсы оргазма, и стоны вперемешку с всхлипами прекрасны. Намджун прижимает его к себе сильно, обхватывая под бедрами. Он всё ещё внутри него, он всё так же возбуждён, хоть и испытал сладкую эйфорию с любимым. Но хочет ещё, ещё и ещё… пока это буря за бортом танцует, пока волны их качают, пока молнии импульсами пронизывают весь океан. Намджун чувствует, как обмякло тело в его руках, как успокоилось дыхание любимого. Он держит его всё ещё на весу, пальцами нежно оглаживая бёдра. Делает на пробу легкий толчок, крепче прижимая. Тело Джина мгновенно откликается — руки оживают, взгляд загорается, ноги сильнее оплетают. Снова толчок, и снова синхронные стоны, снова импульсы страсти. Нутро Джина мягкое, влажное, горячее — пульсацией отзывается на каждое движение бедер любимого мужчины. Они все еще стоят у стола. Джин тянется рукой к уцелевшему канату, вновь оплетая его. Второй рукой шарит по воздуху, находит обрубок порванной веревки, хватает его, наматывая на кулак — и всё это — ни на миг не отрываясь от глаз мужчины, что усиливает свои толчки. И вновь начинаются «качели», но теперь вертикальные. Джин, напрягая мышцы рук, подтягивается в локтях вверх, мягко и плавно опускаясь на столь желанный орган страсти. Намджун крепко держит его под ягодицами, раздвигает их мягко, входит сильно и быстро. И теперь губы находят друг друга, впиваются страстно, сплетаются языками, делятся вибрацией стонов, вдыхают воздух отдаляясь лишь на миллиметр друг от друга. Экстаз накрывает быстро, сшибая с ног Намджуна, что с утробным криком сам цепляется за канат, хватаясь поверх рук Джина. Они буквально висят на них. Слабым отголоском сознания Намджун думает, что надо дать премию шкиперу, за выбор качественного материала, и хрипло, тяжело дыша, смеётся. Джин опускает ноги с его поясницы, обхватывает руками взмокшую спину, снова ластится, целует шею, плечи, подбородок — «благодарит» за счастье, за дни и ночи любви, за нежность и ласку. Его несут к постели, подняв на руки, трепетно прижимая, легко целуя в ответ. Едва их тела коснулись постели, «благодарность» Сокджина усиливается. Он целует упоительно, улыбается счастливо сквозь поцелуи, жмётся сильнее, руки оглаживают крепкое тело. Он легко, без напора, толкает мужчину на спину, заставляя расслабится под ним, и седлает его бедра, легко расставляя колени вдоль вытянутых ног любимого. Нежно трётся тазом о пах несколько раз, медленно, с легкой улыбкой. Руками трепетно проводит по его бокам, груди, предплечьям. Сокджин прекрасен: нежная кожа без следов загара, что в полной темноте светится, как мрамор, лишь всполохи молний за бортом освещают их тела; плавные очертания плеч, округлость груди переходит в невероятно узкую талию и мягкий живот, в трепещущие белые бёдра и сладкие ягодицы. Длинные стройные ноги, согнутые в коленях, плотно прижаты к ляжкам лежащего под ним мужчины. Ладонями он упирается ему в грудь, слегка свесив голову и опустив плечи и смотрит так нежно, что сердце Намджуна сжимается от сладости их ночи, от трепета их соития. И ему хочется, чтобы этот взгляд был с ним всегда, на всю жизнь, рядом… — Джин!.. Я люблю тебя… бесконечно люблю!.. — горячий шёпот беловолосого, как молитва. — Джинни… ты моё всё: моя жизнь, моя судьба, мой мир… — и тянется ладонями к лицу любимого, обхватывая его, подтягивается вверх вслед за руками, приближаясь к губам, целует, передавая с ним всю свою любовь, свои чувства. Сквозь поцелуй он чувствует влагу на щеке любимого — тот плачет — от счастья, от нежности и чувственности. И это больше слов говорит об ответных чувствах. Они прижимаются друг к другу: — Намджун!.. — столько отчаянной нежности в этом имени, сквозь всхлип и горячее, судорожное дыхание. Джин откидывается назад, вытягивая шею, отбрасывая длинные отросшие волосы на плечи, что взмокшими прядками возвращаются на лицо, едва он вновь переводит взгляд на любимого. Намджун так же полусидя, напрягая мышцы пресса, обхватывает талию Джина, слегка сгибает колени, заключая восхитительное тело над собой, в своеобразную напряжённо-возбуждённую дугу. Приподнимает любимого, направляет рукой свой член в него, на который Джин, с громким стоном, опускается сразу. И, вдруг, смеется — тихо и счастливо: — Я так счастлив, Намджун. Так счастлив! С тобой… только с тобой! Навсегда! — взмах ресницами, и сияющая слеза скатывается по щеке; взмах бёдер, и счастливый смех продолжается протяжным стоном. Намджун целует, вбирая стон в себя. Напрягает бёдра, толкается глубже, сжимая талию любимого, властно насаживая это нежное, мягкое, трепещущее тело, задает ритм, которому Джин подчиняется беспрекословно. Он то падает ему на грудь, то вновь поднимается, оплетая его плечи, заглядывает в глаза, что полыхают, горят желанием, обжигают его так, что Джин не выдерживает, с криком откидывается на согнутые колени любимого, вскидывает руки к своему лицу, кричит сладко, зачесывает взмокшие волосы назад пальцами, оттягивая. Насаживается так сильно, так глубоко, полностью во власти рук своего мужчины. И так ему вкусно от всего этого, что он с хищным рыком впивается ногтями в локти любимого. Намджун от боли расслабляет руки на талии, и чувствует, как ставшие словно стальными бёдра Джина, набирают темп, как с силой опускаются на член. Ногти всё так же больно цепляются за руки, рывками поднимаясь по предплечьям, впиваются в плечи, обхватывают шею, сжимая её, душат. Губы впиваются, зубы прокусывают плоть, пальцы теперь в белых волосах, сжимают, тянут. Ошеломляющий экстаз накрывает мужчин, что даже крика не выходит из горла, даже хрипа… только судорога скручивает их так, что дышать невозможно. Долгие минуты они не могут расцепиться, разделиться друг от друга. Смотрят взаимно, дышат тяжело. И только когда их лёгкие могут в полной мере принимать воздух, тела начинают понемногу обмякать. Намджун медленно откидывается на постель, нежно утягивая любимого на грудь. Джин ошеломлённо растекается по груди мужчины. Они молчат. Только оплетают друг друга руками, и лежат тихо. Джин поднимает глаза, и смотрит в каютное окно: ливень ещё шумит, но шторм уже за спиной, и молнии полыхают вдали. Он чувствует, как руки любимого гладят его спину, как тело под ним в тягучей истоме ещё горит трепетным жаром. — Джунни… ты должен идти к команде. Я так бессовестно удержал тебя!.. Не подумал ни о чем… Там Чимин и Кёнсу! Как я мог забыть о них? — горестный вздох распластанного на груди мужчины заставляет Намджуна улыбнуться. — Мне кажется, я не смогу ходить ближайшие дни, — хрипло, чуть скрипуче смеётся Джин. Намджун и сам понимает, что, действительно, надо идти, убедиться, что всё в порядке, задать курс, расставить дозорных и проследить за юношами, что пережили первый шторм в их жизни. Он снова улыбается своим мыслям, но так не хочется размыкать рук, не хочется покидать тепло любимого человека, хочется ещё раз испытать нежный трепет. Джин чувствует это. Он сам поднимается с его груди, целует в уголок губ… — Иди… Намджун переворачивает его на спину медленно, осторожно, целует глубоко и страстно: — Я хочу тебя ещё раз… нежно… с поцелуями и объятиями… как ты любишь. Хочу тебя… — и гладит по волосам, смотря в эти сияющие глаза. Джин улыбается самой красивой улыбкой на свете, смотрит также нежно, ласкает ладонью щеку любимого: — Я буду ждать… — тихий ответ обещает новое бесконечное счастье. И снова поцелуй: как обещание, как ожидание, как продолжение… Намджун достаёт первые попавшиеся брюки из привинченного к полу сундука, надевает их. На голый торс накидывает капитанский камзол, не застегивая, натягивает сырые сапоги и выходит в ливень. Едва капитан появляется на палубе, все просто замирают. Дух захватывает от вида мужчины, что подобно древнеримскому божеству идёт к штурвалу. Незастегнутый камзол развевается, оголяя мощную, обнажённую грудь, волосы, потемневшие от влаги, мокрыми прядями колышутся по ветру. Шаг твёрдый, уверенный, спокойный. Взгляд, как сталь — острый, пронизывающий. Если бы они были на военном корабле, капитана отдали бы под трибунал за такой вид. Но на своем корабле Намджун царь и бог! И никто ему не указ! Но не это главное. От мужчины за версту несёт любовью и страстью. Даже слепой понял бы, что капитан только что вышел из любовных объятий, что совсем недавно пережил страстную схватку. Тело мужчины излучало свет, он прямо светился мужской силой и энергией. Легкий пар шёл от его горячей кожи под дождём, что ещё дышала страстью. Но даже ливень не сможет смыть следы нежных поцелуев и трепетных прикосновений. Некоторые отчаянные матросы присвистнули одобряюще, бросая завистливые взгляды на капитана. Другие стыдливо прятали широкие улыбки, одобряюще кивая. Но и тех и других почему-то распирала гордость за капитана, что оказался настоящим мужчиной, не дрогнувший ни перед штормом, ни перед страстью. Намджун видит счастливо сузившиеся глазки Чимина, что свисал уже с бизань-мачты, его красивое лицо, на котором цветёт прекрасная улыбка, и понимает, что юноша счастлив за них. Легкий кивок капитана, как благодарность за то, что поддерживает, не осуждает. И такой же кивок в ответ, как пожелание сберечь чувства, сохранить их. Он видит широко распахнутые, удивленные глаза Кёнсу, но сколько в них неприкрытого восхищения. Юноша в восторге от капитана, что не скрывает свою любовь, свою страсть, который так смело говорит об этом миру. Он ошарашен, восхищён и покорён. Намджун принимает командование, слушает доклад помощника, а у самого Тилля глаза всё к бизань-мачте тянутся, дыхание сбивается, видя потемневшее от влаги золото волос. Капитан видит, что всё в порядке: паруса раскрыты в правильном направлении, плавучие якоря подняты, рулевое укрепление убрано и лоцман крепко держит штурвал. Сверив с помощником координаты и направление по компасу, Намджун снова передает командование Тиллю, и в сопровождении шкипера, Кёнсу и нескольких матросов, идет осматривать корабль на наличие повреждений. У Чимина руки дрожат и немеют пальцы от работы. Он насквозь мокрый и замёрз, но стойко доводит дело до конца. Он очень старается, и в конце получает одобрительный отзыв боцмана. Связки уже нет, и многие спускаются по канатам и мачте. Но вдруг видит, как некоторые садятся на рею и спиной катятся по парусу вниз, приземляясь прямо на палубу. Чимин смотрит — высота не более двух с половиной футов. «Я смогу!..» — решает он, и катится с визгом по парусу, прижав руки к груди. Он сжимается, готовясь к «приземлению», но чувствует, что его обхватывают под спиной и ногами, прижимая к крепкому телу. Он удивленно вскидывает голову и сталкивается с горящими зелёными глазами помощника капитана, молодого немецкого офицера Альбрехта Тилля. Руки не спешат отпускать его, даже сжимают чуть крепче. — Осторожнее, господин Паке! Это опасно. Вы гость на корабле, а не простой матрос, — высокий молодой голос с акцентом звучит усмешкой, а зелёные глаза горят желанием. О! Чимин знает этот взгляд! Видел не раз в чёрных глазах другого мужчины. Его всё-таки ставят на палубу, с неохотой выпуская из рук. — Я бы справился, но спасибо за заботу. — вежливо благодарит юноша. — Вы замёрзли! Могу я Вас проводить до каюты? — Тилль решается на конкретные действия. Чимин широко улыбается, глядя на молодого офицера, и глаза его сияют озорством. Длинные волосы собраны в пучок на затылке, мокрые прядки прилипают к лицу, золотые колечки-сережки сверкают в ушах, губы, растянутые в улыбке, манят, блестят от влаги. Даже посреди этого дождя, мокрый и грязный, Чимин — это олицетворение искушения и невинности. У Альбрехта сердце ёкает в который раз от этой улыбки. — На Вас лежит командование, господин Тилль. Вы не можете сейчас покидать палубу, — Чимин смотрит с веселой усмешкой, понимая, что ткнул в помощника его же ошибкой, но добавляет чуть серьезнее. — Не стоит воодушевляться примером капитана. Не нужно!..— Чимин надеется, что офицер всё понял, и не будет предпринимать дальнейших действий в его сторону. — С Вашего позволения, господин помощник, удаляюсь в каюту. Я действительно замёрз. Ещё раз благодарю за заботу, — Чимин откланивается лёгким кивком и уходит, оставив вмиг удручённого офицера одного. Тилль всё понял, и тот факт, что юноша близок капитану, тоже сдерживал его, но сердце всё равно беспомощно стучало при виде Чимина.*
Через час, в каюту, где лежал греющийся Чимин, завернутый в мягкий теплый плед, вернулся Кёнсу, практически валясь с ног. Юноша подбегает к нему, помогает стягивать мокрую одежду, растирает его сухим полотенцем, напяливает чистую рубашку, и утягивает на койку, под теплый плед. — Через два дня остров по курсу, — говорит еле плетя языком Кёнсу, — мы там остановимся на несколько дней. Мы сможем почувствовать землю под ногами, Чимин!.. — устало смеется юноша. — Если бы не ты, сегодняшнего дня в моей жизни не было бы, Чимин! Я бы не пережил ничего из того, что я сегодня почувствовал! Я так счастлив, Чимин! — тихо шепчет юноша. — У меня не было семьи, наверное никогда, даже когда жил с родителями. Теперь чувствую, что есть. Ты моя семья, Чимини! И Намджун моя семья!.. И Джинни… Я вас очень люблю!.. — Кёнсуни!.. И я… и я тебя очень люблю! Они засыпают, улыбаясь друг другу и забывая обо всём на свете. Чимину снится сон… Он лежит в стогу душистого жёлтого сена — мягко, тепло, ароматно. Он весь сам мокрый, соломинки липнут к нему, застревают в волосах. Чужие, холодные руки обнимают его, гладят, ласкают, прижимают сильно к такому же мокрому телу. Прохладные губы целуют нежно. Затем он оказывается стоящим у цветущего дерева, прижатый спиной к шершавой коре. Гибкие ветви с душистыми белыми цветками тянутся к его лицу, проводят по щекам, шее, плечам, как будто ласкают его. Горячие ладони стискивают бока, спускаются к бёдрам. Чужое горячее дыхание на шее, губы сухие, горячие целуют упоительно, цветы практически душат… Дальше он стоит посередине незнакомой комнаты, где стоят узкие скамейки. Он весь в белом. Солома на полу рассыпана, над головой венки из белых цветов, кто-то плачет сильно, но кто — не видно. Его берёт за руку кто-то, подносит ладонь к чужим бледным губам, целует и на него начинает сыпаться дождь из жемчуга. Он стоит под этим дождём, ему больно, жемчужины начинают хлестать сильнее, ему очень больно, он плачет… Кто-то накрывает его темной плотной тканью, защищая от каменного дождя. Он поднимает глаза вверх… смотрит… Чонгук… он тоже плачет… Чимин резко просыпается… — Чонгук!.. — от тихого вскрика проснулся Кёнсу. — Что, Чимин? Что случилось? — юноша не на шутку встревожен. — Плохой сон привиделся. Не волнуйся, брат, всё хорошо. — Ты назвал меня братом?!.. Кёнсу ошарашен. Сон как рукой сняло. Он кидается ему на шею. — Да, ты мой старший брат. Ты не помнишь? Ты первым назвал меня маленьким братом! — Ох! — только и смог вымолвить Кёнсу, широко улыбаясь. — Так, что приснилось моему братику? Чимин немного тушуется, трёт голову от болезненных ощущений во сне: — Жемчужный дождь… — выпаливает он. — Жемчуг? Так это хорошо… это очень хорошо. Жемчуг во сне к большому счастью, к богатству. А жемчужный дождь это много-много счастья. Ты будешь счастлив, мой маленький братик! — Мне было больно и я плакал. — тревожно говорит юноша. Кёнсу смеётся ярко, откидывая голову, потом смотрит внимательно, обхватывая лицо прекрасного юноши и говорит волнительно: — Тебе будет очень хорошо! Тебя ждет великая радость, мой брат! — Там был Чонгук. Он укрыл меня от жемчужного дождя. Кёнсу насторожился и серьёзно смотрит: — Он помешает… попытается помешать. Но, я уверен, всё будет хорошо! Чимин слабо улыбнулся. Они обнялись, но больше не смогли заснуть. — Чимин? Ты видел капитана? — тихо шепчет Кёнсу. — Он вышел из каюты подобно дракону Ену, богу моря. Он был восхитителен! Мне кажется, что у них с Сокджином была большая любовь, что он испытал большое волнение и наслаждение. Чимин снова смеётся, стыдливо пряча лицо в ладонях. — Была, не сомневайся, ещё какая любовь! Мне кажется я слышал на рее крики хёна, … и не только я… — Крики?! — Да!.. От большого счастья. — прыскает юноша смехом, и ещё больше смеётся, смотря на испуганно вытянутое лицо брата. А сам Сокджин в это время снова горел в объятиях своего бога моря. Намджун снова его любил, как и сказал, нежно и сладко… Вся их мокрая одежда сушилась, аккуратно развешанная Сокджином. Вокруг горели свечи, постель заново заправленная, и сам Сокджин чистый от пота и грязи, сладко пахнущий мылом с корицей. Как он стоял голый под проливным дождем на корме, на узком балкончике капитанской каюты и мылился, счастливо смеясь и трясясь от холода, он будет вспоминать ещё долго. А сейчас только любовь, только наслаждение, только его бог…
