Глава 7
28 февраля 2023 г., 19:06
────༺༻────
Маленький остров появился в тумане Атлантики, маня волшебными очертаниями. Едва с грот-брам-реи донеслось громкое «Земля! Прямо по курсу!..», все высыпали на палубу, хотя большинству этот остров был знаком. К обеду, когда корабль подплыл к острову, солнце вовсю сияло, пригревая истосковавшихся по земле обитателей корабля. Шлюпки были спущены, набитые пустыми бочками и ящиками, которые нужно было наполнить пресной водой и фруктами. Тилль снова оставался за капитана на корабле, и снова тоскливым взглядом провожал золотистую макушку в шлюпке. Чимин и Кёнсу сидели в числе первых среди матросов, жадным взглядом впиваясь в приближающийся силуэт песчаного берега. Едва нос шлюпки, взрывая влажный песок, коснулся земли, юноши выпрыгивают вместе, держась за руки, и с таким криком несутся по берегу, что пугают прибрежных птиц. Они скидывают сапоги, разбрасывая их, впиваются пятками в песок, чувствуя каждую песчинку кожей. Кёнсу шагает немного пошатываясь, ещё неуверенно, как будто качается на палубе. Чимин смеётся с него, ухахатываясь, держась за живот, падает на горячий песок, катается по нему всё ещё смеясь. Даже бывалые моряки умилялись со смеющегося юноши, что златошерстным котёнком валялся на песке. Чимин был счастлив… Капитан Ким на руках занес своего любимого на остров, не дав ему намочить ноги в мелководье берега. Джин, умирающий от смущения и счастья, ради приличия ворчащий, но внутри весь трепещущий от поступка своего мужчины, прижимался к нему нежно. Кёнсу умирал с этой пары, восхищенно смотрел на них — двух морских божеств — дракона Ена и богини Мульхальми. Сокджин просто расцветал в любви, от его одухотворенного лица невозможно было отвести взгляд: глаза сияли ярче полуночных звёзд, губы, не успевавшие остыть от поцелуев, алели розой на бледном лице, волосы, отросшие ниже плеч, густой и блестящей волной струились каштановым светом, что на солнце блестели тёмным медом. Тело его, что каждую ночь сжимали в страстных объятиях, стало легким и невесомым, со сшибающей с ног грациозной походкой. Капитан с ума сходил от своей собственной реакции на любимого. Он каждую ночь нежно и страстно брал его, осыпая трепетной лаской, шепча бесконечные слова любви… а всё мало… И каждое легкое прикосновение, как взрыв звезды, каждый взгляд как первый… Матросы, смастерив ручные носилки на берегу и захватив пустые бочки, отправились в глубь острова, к источнику пресной воды. Полностью наполнив ёмкости, лишь потом, скинув всю одежду, кинулись в реку, и купались до одури, шумя, кряхтя, брызгаясь, топя друг друга в шутку. Капитан и офицеры экипажа ушли на охоту. Остров огласили выстрелы и потянулся запах пороха. Сокджин с юношами и ещё несколькими морякам отправились на поиски фруктов. Сам остров был небольшим — его можно было пройти поперёк за полдня, а вокруг — за сутки с небольшим. С запада от африканского континента остров отделяли менее шестисот миль. С северной стороны на острове были довольно скалистые холмы, защищавшие от холодных ветров Атлантики. Буйство зелени, яркость цветов и наличие разнообразной живности обуславливалось наличием горячего источника, что говорило о вулканическом происхождении острова. Но самое главное — это был остров капитана Ким Намджуна. Он его открыл, согласно законам объединенного королевства зарегистрировал и оформил в собственность, поскольку остров оказался необитаемым. Об этом он сказал Сокджину ещё на корабле, когда они приближались к острову, стоя на капитанском мостике, сжимая в объятиях розовеющего от смущения любимого. — Это будет наш остров, Джинни! Мы будем приплывать сюда, когда надоест вся эта суета, когда устанем от людей… только ты и я! Мы будем привозить сюда наших детей… Джин улыбается с описываемой любимым мужчиной картины, представляя их на тропическом острове, но слышит последние слова: — Что-оо?.. — Сокджин, подавившись воздухом, кашляет, хватаясь за грудь. Намджун громко смеётся, нежно оглаживая спину любимого, помогая откашляться. Сокджин, пунцовый от смущения, отворачивается, пряча грустный взгляд. Это то, о чём он тихо мечтает — ребенок! То, что он не смеет озвучить, хоть так надеется. То, что очень хочет — светловолосый малыш на его руках! Но… — Джунни… у нас не может быть… детей… как бы ты ни старался, и как бы я сильно ни хотел!.. — и шепчет совсем тихо. — Прости… Капитан смотрит серьезно, обхватывает лицо любимого, заглядывает в глаза: — Джинни?.. Ты правда… хотел бы иметь детей… со мной?.. Сокджин смотрит так нежно, сам не замечая, как вцепился в предплечья мужчины, и выдыхает трепетно: — Д-да!.. сына… — и тянется к губам любимого. Искусственный кашель помощника Тилля приводит его в себя. Джин вздрагивает, резко отворачиваясь. Если бы можно было сгореть от стыда, Сокджин горел бы красным пламенем стоя на палубе. Но затем он чувствует, как его прижимают спиной к широкой груди сильно, а горячие ладони поглаживают низ живота, как будто… там могло быть… Ох! Джин расслабленно-отчаянно откидывается на грудь любимого, чувствуя себя в чём-то виноватым, но нежный поцелуй в шею обозначает, что всё хорошо…***
Почти все остались на острове ночью, развесив гамаки меж деревьев и разводя костры на берегу. С корабля слышались приглушённые разговоры: выставляли дозорных, зажигались сигнальные огни, обозначая, что судно стоит на якоре. Все готовились ко сну. Вдруг с корабля послышалась нежная, протяжная мелодия. Кто-то играл на губной гармошке очень красиво и душевно. Среди ночующих на острове послышались свист и шуточки «Кто-то тоскует по золотой рыбке…», «Песенка на ночь для морского ангелочка…», «Бедный влюблённый моряк…» Чимин знал эту мелодию — это была французская песня о влюблённом юноше. Он часто пел её дома с мамой. Нежные слова песни сами полились из горла, подхватывая ритм гармошки, завораживающим ангельским голосом. Моряки аж присели в гамаках, а стоящие на берегу у костра вскочили, ошеломлённо слушая. Чимин пел, прикрыв глаза и обхватив край гамака, вкладывая всю нежность и душу, с придыханием и сладко тянул мотив. На корабле музыка стихла, как будто музыкант, не веря, что на его мелодию ответили, прислушивался. Но затем продолжил ещё более воодушевлённо, подхватывая ритм певца, и казалось, что само сердце музыканта играет мелодию. Музыка умолкла, пение прекратилось. Но ещё долго никто не мог заснуть, находясь под впечатлением от ангельского пения, с мыслями полные воспоминаниями и взволнованными сердцами. А одно сердце на корабле так и не сомкнуло зелёных глаз, утонув в своих мечтах… несбыточных.────༺༻────
Ещё неделю корабль стоял на якоре, пополняя запасы, устраняя повреждения после шторма и просто набирая сил перед тем как продолжить плавание. Предстояло ещё почти месяц плыть по водам Атлантики, затем две недели по Средиземному морю, с остановкой в Египте — и до лазурного берега Франции. Капитан Ким строго следил за исполнением приказов и обязанностей, но не был тираном и деспотом. Он ценил каждого матроса на корабле: от конопатчиков и профоса до офицера-помощника. Уважал труд каждого, оказывая здравую толику доверия. И команда отвечала ему стократным старанием и тысячекратным уважением. С легкой руки Кёнсу команда негласно прозвала капитана драконом Ену. Юноша лишь однажды вечером, за тихими посиделками отдыха на корабле, рассказал о мифическом белом драконе, которому поклонялись моряки у него на родине — и у всех перед глазами стоял капитан Ким. Сам капитан, без устали, до самой ночи подготавливал корабль к дальнейшему плаванию: повсюду слышался его глубокий голос, отдающий приказы; его крепкие ноги обходили судно от носа до кормы; и нередко можно было увидеть его с засученными рукавами за работой. А ночью мужчина падал в ласковые объятия Сокджина, что нежно массировал его гудящие мышцы и убаюкивал на своей груди. Но на рассвете Джина будили горячими поцелуями и любили лениво-страстно, что он ещё долго не мог встать с постели, а капитан порхал бабочкой весь день, как бы смешно это ни звучало. Чимин и Кёнсу все эти дни провели на острове. Обошли его вдоль и поперек, изучили холмы и ущелья, купались под водопадом и в горячем источнике. Капитан освободил их от работы, предоставив им остров в полное распоряжение. На острове была крепкая, просторная хижина на деревянных сваях, и она немного обветшала и пришла в негодность, поскольку там больше года никто не жил. И все дни юноши приводили её в порядок. Сокджин присоединился к ним на третий день отдыха. Привёз юношам еду с корабля и небольшой сундучок, который пока не открывал. Он обнимал их так, как будто не видел год, а не три дня, всё расспрашивал, а сам весь светился ярче звезды. Юноши не могли глаз от него отвести, смотрели, как заворожённые, и понимали — так выглядит любовь! Рядом с хижиной были горячие источники — несколько мелководных каменных углублений, в которых можно было сидеть по пояс, и они практически весь день просидели в теплой воде, отмокая от соли океана. Вечером Сокджин, немного розовый от смущения, обратился к Кёнсу: — Кёнсуни?.. ты ведь знаешь, наверное, как… это сделать… — и протягивает в ладони одну серёжку в виде жемчужной капли на золотом кольце. — П-поможешь мне? Кёнсу смотрит и улыбка ширится на лице, а глаза лукаво вспыхивают: — Хё-ооон?! — улыбается ещё шире. — Конечно помогу! — и так игриво кивает головой. — А что там у тебя ещё в сундучке? — растягивая слова и хитро улыбаясь, спрашивает он. Чимин застывает сначала удивлённо, но потом также широко улыбается, чувствуя, что волна азарта накрывает по полной — его хён что-то задумал!.. что-то прекрасное и ему нужна помощь. — Какое красивое, хён! — восхищается юноша. — Увидел у одного торговца и не смог пройти мимо… — как-то неуверенно разводит руками Джин. — Хотя сам не понимал, зачем покупаю. И вот… захотелось… очень… — виновато улыбается он. Чимин кидается к нему: — Все правильно, хён! Ничего не бойся!.. А Кёнсу уже дробил рис в ступке, достал шило из сундучка, сунув в руки Чимину: — Прокали́ над огнём — и массирует мочку так, что Джин тяжко охает. Чимин вспомнил, как сам подвергся этой процедуре и болезненно морщится. Хотя сейчас он просто обожает серёжки и не снимает их никогда. Кёнсу ловко протыкает мочку уха Сокджина, тут же вставляет жемчужную сережку и умасливает кокосовым маслом из сундучка. А ещё в сундучке оказалось много интересных вещиц: бутылка прекрасного вина, много свечек, ароматных палочек и… восхитительное шёлковое покрывало нежно-розового цвета. — Розовое?! — хором вскрикивают юноши удивленно. — Да… люблю очень этот цвет. — смущённо-радостно отвечает мужчина с жемчужной сережкой. И хижина наполняется звонким и радостным смехом находящихся в ней людей. В следующую ночь юноши уплывают на шлюпке, что стояла на привязи на берегу, дружно орудуя веслами; они прыскали от смеха, глядя друг на друга, радуясь своей маленькой шалости. Едва лодка подплыла к кораблю и канаты были сброшены, Альбрехт, буквально расталкивая матросов у палубы, протягивает руки к поднимающемуся по канату юноше, подтягивая его на борт. Он не может прижать его к себе, лишь ставит максимально близко, немного склоняя голову к его шее. Чимин чувствует, как дрожит мужчина, как подрагивают пальцы, всё ещё сжимающие его, не отпускающие. Альбрехт тосковал немыслимо. Он не видел юношу все эти дни и ночи, не слышал его голоса. Следить за ним из подзорной трубы считал ниже своего достоинства. Он скучал… и был влюблён… и понял это давно. И после той ночи, когда играл мелодию на губной гармошке, и услышал его дивный голос, решил… будь что будет, но он станет добиваться взаимных чувств. И хотел было сказать Чимину тихо о своей тоске, как его опередил капитан тревожным вопросом: — Где Сокджин?.. Что с ним?.. Почему он не с вами?.. Как ни пытался Чимин сделать серьёзное лицо, усмешка мелькает на прелестном личике, но он тут же берет себя в руки: — Капитан, возникли проблемы. Ему пришлось остаться и… ему нужна Ваша помощь… Больше Чимин не может выговорить, потому что точно сорвётся на смех. Ещё Кёнсу так активно кивает, соглашаясь, что голова отвалится от тряски. А Намджун бледнеет на глазах, и руки мелко задрожали: — Что-о?.. Шлюпку на воду… быстро!.. Чимин кладёт руку ему на грудь: — Только Ваша помощь, капитан!.. Намджун от волнения плохо соображает, мало понимает, взгляд потерянный, руки не знают за что ухватиться — его любимый на острове… один… и с ним что-то случилось!.. — Тилль!.. — мужчина бросает беспомощный взгляд на молодого офицера. Тот ему даже договорить не дает: — Так точно, капитан! Есть принять командование! Намджун кидается за борт с трёхфутовой высоты, одним взмахом перелетая перекладину. Перелезает в шлюпку и, даже не смахнув соленую влагу с лица, гребёт с невероятнной скоростью. Пальцы белеют от усилия, мышцы вздулись от напряжения. Добравшись до берега, он немного приходит в чувства, и корит себя, что толком не спросил, что с Джином, не взял ничего с корабля. Думая о своей глупости он устремляется к хижине, хлюпая водой в сапогах. Подбегает и видит — хижина мерцает изнутри золотыми точками, подходит ближе — чувствует аромат сладкого кокоса и миндаля. Ступает на деревянную винтовую лестницу… поднимается как-то тихо, медленно, хоть бежал так, что дыхание сбилось. Комната в полумраке свечей, они расставлены везде: по углам, на камине, на полках, на полу… Мужчина видит ложе, увитое лёгкой, прозрачной занавесью, что тихо колышется от дуновения ветра. Он видит тень за дымкой ткани, аромат кокоса дурманит, лёгкий стрёкот цикад и отдаленное пение ночных птиц — мужчина слегка растерян. — Намджун?.. Он слышит нежный голос и видит движение тени. Решительные шаги отдаются хлюпаньем воды в сапогах, и Намджун рывком стягивает их — вода льётся прямо на пол. Слышится тихий смех: — Ты руками сюда плыл?.. — Потом голос становится глубже, с придыханием. Видно, что тень присела на постели. — Иди ко мне… Джунни… Мужчина идёт, тихо и медленно ступает прямо к ложу. Внутренний голос шепчет снять одежду, что он и делает на ходу. Рубашка мокро шлёпается на пол. Брюки с влажным шелестом летят туда же. Он протягивает руку к занавеси, отодвигает и видит… видит то, что до конца жизни останется с ним, как самый сладкий и прекрасный сон: его любимый сидит, согнув колени под собой, полубоком к нему, расправив острые плечи, слегка выгнув спину, подчеркивая линию округлых ягодиц. На нем тончайшая белоснежная рубашка без ворота и манжет из струящегося шёлка, расстёгнутая до середины груди. Он скромно тянет края рубашки вниз, прикрывая бёдра и своё возбуждение. Волосы, слегка умасленные кокосовым маслом, струятся шёлком по плечам, переливаясь в свете горящих свечей лёгкой рыжиной. Это придает его светло-ореховым глазам потрясающую глубину и выразительность. Он слегка покрыл веки сурьмой, оттого взгляд стал просто огромным на бледном лице. На губы нанёс лёгкое розовое масло, что блестело и манило. Он пахнул, как самый благоуханный цветок. Джин слегка откинул голову назад, раскрывая пухлые, нежные губы, и умирающий от этой красоты мужчина замечает колыхнувшуюся жемчужную серёжку в ушке, и глаза его распахиваются. Он понимает, что это для него!.. Джин медленно наклоняется, ложась на живот. Одну стройную ножку он вытягивает в длинную струну, а другую оставляет согнутой у живота. Тонкие изящные руки оглаживают шёлк покрывала, и лишь теперь Намджун замечает, что оно розовое!.. И его любимый на нём смотрится словно белый нежный цветок, что пахнет как самая райская сладость! Джин слегка вскидывает голову, направляя томный нежный взгляд на мужчину, ещё больше поджимает согнутое колено, приподнимая попку с задравшейся рубашкой, и шепчет нежно, с придыханием: — Иди ко мне, любовь моя… Намджун до сих не проронил ни слова, казалось, даже не дышал, смотрел, не отрываясь, сжимая занавесь в кулаке. Но как только слышит зов любимого — отмирает. Упираясь коленями, ползет по розовому шёлку, оставляя влажные следы. Сгребает в охапку тянущегося к нему любимого и прижимает к себе: — Джинни!.. Любимый мой… это всё для меня… ты так любишь меня?.. Ты прекрасен, моя красная роза, моя богиня Мульхальми!.. Джин запускает тонкие пальцы во влажные волосы своего мужчины, смотрит ему в глаза, шепчет жарко: — Люби меня, Намджун!.. Люби, как ты хочешь!.. Трогай меня, как ты захочешь!.. Целуй… Я приму тебя так, как ты пожелаешь… Намджун умирает, давится воздухом, внутри всё обрывается от счастья — его Джин, его любимый отдаёт всего себя в безоговорочную влась, верит ему и любит. Его тихий, робкий, невероятно смущающийся любимый хочет его. И в то же время чувствует, как поднимается его внутренний зверь — белый дракон! Как оплетает сердце, разум, чувства — всё подчиняет себе! И зверь вырывается наружу! Джин видит расширенные зрачки, чувствует стальное тело, тиски рук, жёсткость бёдер… и расплывается тягучей патокой от его силы и властности. Дальше разум мутнеет, сознание отключается, обнажаются все грани чувственности и Джин отдаётся во власть сумасшествию! Он чувствует, как скользит шёлк одеяния, как его переворачивают спиной к мужчине, заставляя встать на колени, а руками ухватиться за решётку изголовья. Чувствует разрывающее нутро возбуждением мужчины, которое он принимает с громким стоном. Помнит тряску на постели, белые струи пахучего семени и свои сладкие крики. Джин чувствует, как разводят его колени в стороны, надавливая на таз, заставляя животом лечь на шёлк, всё так же держась за изголовье. И теперь не тряска, а скольжение по розовому шёлку, и снова крики до хрипоты. Чувствует, как его, трясущегося, переворачивают, целуют глубоко и сладко. Его ноги, ставшие невесомыми, на плечах его бога. Теперь потолок трясется — сильно, долго, но снова сладко, и слышит не крики, а вой, свой собственный, протяжный, чувственный. Снова терпкий аромат. На секунду Джин выпал из прострации, и опомнился, когда он уже стоит и его правую ногу, согнув, ставят на изголовье кровати. Влажный и горячий мужчина пристраивается сзади, поднимает высоко его руки над головой, заставляя обхватить свою шею. И теперь пол проваливается: он падает в бездну медленно, летая как пёрышко, с тихими стонами и судорожными вздохами. Помнит, как от судороги чуть не упал, но его подхватывают, и сажают к себе на колени. Намджун сел и широко расставляет свои ноги, а Джина заставляет сомкнуть колени. Его насаживают на каменный стояк, снова с болью. Плотно обхватывают поперек живота одной рукой, другой за шею. Прижимают к взмокшей груди, и теперь его подбрасывает от движений. Он хочет кричать, но голоса нет. Пальцы с силой сжимают розовый шёлк. Ему всё это нравится… безумно нравится! И всё-таки протяжный хрип вырывается из горла, а горячая струя опаляет колени. Он чувствует спиной прохладный шёлк. Ему приподнимают голову. К губам подносят чашку: — Пей!.. Это вино. Он жадно пьёт в несколько глотков. Горло понемногу сглаживается, дыхание выравнивается. И, казалось, можно уже проваливаться в темноту, но чувствует прохладную ткань на своём теле. Его обмывают — нежно, медленно, тщательно — каждый участок кожи. Джин чувствует лёгкие поцелуи на теле, скольжение пальцев, горячее дыхание. Шепчут: — Потерпи… Его переворачивают. Обмывают так же нежно все тело. Затем, помнит, как его потянули к краю кровати, ставя на пол коленями. Он вскрикивает от шока, почувствовав язык мужчины между ягодиц. Его целуют там, вылизывают, обводят припухшее колечко нутра. Он кричит и плачет от безумного наслаждения. Горячо шепчет имя любимого, слышит такой же шёпот в ответ. Ему тут же вставляют на всю глубину, накрывают содрогающимся горячим телом, обхватывают вытянутые руки, переплетая пальцы. Его так сильно вжимают в край кровати животом, что дышать становится почти невозможно. Звуки шлепков о его ягодицы кажутся слишком громкими. Но ещё громче хрипы мужчины, что вдалбливается в него. Джин принимает его — до конца, до самого сердца, до трепета души. Подчиняется ему, раскрывается полностью, отдаётся весь без остатка. Только один раз он попытался отползти из-под любимого, но его за щиколотку потянули обратно, и больше он не сопротивлялся. Это было не просто соитие тел — это было соитие душ, что любили друг друга. Намджун не брал, а отдавал всего себя. Он не кусал его, не царапал, не разрывал засосами кожу. Он берег его. Он любил его. Джин не просто отдавался, а принимал его — всего… таким, какой он есть — сильным и властным мужчиной… белым драконом. Эта ночь осталась у них в памяти, не просто как ночь безумной страсти и похоти, а ночь принятия сущности друг друга, ночь доверия друг к другу… Джин чувствует прохладу ночи на коже. Его несут на руках. Глаза закрыты, сознание почти проваливается в темноту. Но он из последних сил, которых уже нет, цепляется за чужие предплечья и поднимает глаза. Он видит лицо любимого — бледное и умиротворенное, видит нежный блеск в глазах, улыбку на губах, и шепчет ему тихо: — Я люблю тебя… Он теряет сознание, смотря в лицо любимому, счастливый до глубины души, до самых кончиков ресниц. Когда его тело окунули в горячую воду источника, Джин просыпается с тихим стоном. На небе первые всполохи зари едва проглядываются сквозь густую листву. Луна ещё над ними, но совсем низко. Джин смотрит на её серебряное лицо, улыбается, жмётся тесно-близко к груди любимого. Луна свидетельница их первого поцелуя, их первой ночи любви, их единения души… и будет видеть ещё много событий их долгой и счастливой жизни… А пока она смотрит на них, ласкает тихим светом и обещает сохранить их «тайну» — такое даже своему брату солнцу не расскажешь, ибо это сакрально, закрыто, невидимо — как рождение новой вселенной. Они смотрят друг на друга, обвивают руками тела, тянутся губами. — Закрой глаза… вдохни поглубже…не дыши… Джин замирает, послушно закрывая глаза. Поцелуй — нежный до слёз. Он чувствует, как его опускают под теплую воду и целуют глубже. Кислород закончился, но Джин не шевелится, не пытается подняться. Он готов умереть от удушения под водой, но не готов оторваться от губ. Кровь кипит, по телу импульсы-молнии, сердце стучит в висках, он почти умирает, но целует, целует бесконечно… Его поднимают рывком, тело сотрясается судорогой, горячо между ног, и голова лёгкая, как в невесомости. И глаза его расширяются от потрясения — он только что испытал оргазм!… от поцелуя… от губ любимого!.. Грудь его вздымается в судорожном дыхании, пальцы дрожат и колени содрогаются под водой. Дрожащими руками зачесывает мокрые волосы назад, смотрит ошеломленно на такого же дрожащего любимого мужчину, пережившего с ним очередную эйфорию. — Намджун!.. — и кидается ему на шею. — Джунни… любимый мой! Единственный мой!.. Намджун нежно и трепетно отмывал его: волосы, лицо, каждый пальчик на руках и на ногах. Сокджин слабо улыбался, отфыркивался, надувал губки, но всё так же покорно лежал в объятиях, тая от рук любимого. Его так же отнесли в хижину на руках. Розовый шёлк был безнадежно испорчен. Намджун рывком сорвал занавеси над кроватью, укладывая на них любимого. Они проспали полдня, безнадёжно оттягивая отплытие корабля. Вечером, собрав все вещи и уложив их в сундучок, отплыли к кораблю, где их у самого борта ждал подпрыгивающий от нетерпения Чимин. За ним, как всегда, немного посеревшей тенью стоял Альбрехт. Шлюпка была поднята вместе с ними, чтобы сразу готовиться к отплытию. Увидев бледного и изнеможенного Джина, Чимин растерялся и испугался, серьезно обеспокоившись о здоровье хёна. Намджун снова хотел отнести любимого на руках в каюту, но Джин мягко и с улыбкой отвел его руки, и, немного неуверенно, но сам прошёл. И не в каюту капитана, а к себе. Намджун был растерян, сбит с толку, напуган… Что?.. Почему?.. Оставил меня?.. Что не так?.. Сознание разрывалось, сердце падало в чёрную бездну. Он виноват. Сам не знает в чем, но виноват. Его оставили. От него ушли. Его любимый ушёл!.. Так почему он стоит здесь, у штурвала, застывшим истуканом полночи. Почему не ползает у ног любимого, прося прощение, сам не зная за что. Ему страшно. Он боится, что его оставят, скажут, что не нужен… такой не нужен. И откуда эти мысли, он сам не знает. Ведь всё хорошо же… было?.. Тилль стоит рядом, смотрит тревожным взглядом, чувствует, что что-то не так. Впервые в жизни видит, как дрожат пальцы капитана на перьях штурвала. — Отдохните капитан… я постою в дежурстве. — а прозвучало как «Идите к нему…». Намджун ни слова не сказал. Молча спускается с мостика. Никогда еще палуба не была такой длинной. Каждый шаг, налитый свинцом, как падение в бездну. Дверь каюты, как ворота в ад — в личный ад, где сгорит его сердце. Первое, что он видит — болезненно бледное лицо любимого. Мысль, как молния — «Я убил его». Взгляд любимого кажется ему пустым, равнодушным. Нет… он сам умрёт сейчас, здесь, у его ног. Чимин сидит рядом с его любимым, смотрит таким осуждающим взглядом. Юноша молча поднимается, идёт к нему. Намджун смотрит на него, как на архангела, что вынесет ему приговор, но он, ничего не говоря, уходит, оставляя их одних. — Джунни!.. иди ко мне, любимый… Сокджин немного отодвигается на постели, оставляя больше места для него. И Намджун срывается… бросается к нему с криком: — Джин!.. — кидается к его ногам, обхватывает, целует, тянется к рукам, шепчет судорожно, пряча лицо в его ладонях: — Прости… прости меня, любимый… прости! — За что?.. — слышит изумлённый, но такой слабый голос любимого. — За всё… прости меня!.. — поднимает на него взгляд, полный влаги и болезненно отчаянного сожаления. — Простить?.. За поцелуи?.. За то, что любил так сильно и сладко?.. — и совсем тихо. — Ты сожалеешь… о ночи… о том, что было?.. Намджун замирает, не дышит в который раз — его Джин, его любимый — это самое прекрасное, что есть на земле, лучшее, что случалось с ним, самый добрый и ласковый… — Никогда!.. Никогда… слышишь!.. Ни секунды!.. Это самая волшебная ночь в моей жизни, любимый… — В нашей… — лёгкая улыбка Джина возвращает мужчину к жизни. — Я был груб с тобой… накинулся, как голодный зверь, я был… — Ты был со мной!.. таким, каким я хотел. Ведь ты такой и есть — неутомимый и властный. Я принял тебя… принял и покорился… как та волна… как цветок Мульхальми своему дракону!.. Любимый… Ты примешь меня таким? Взгляд Джина ожидающий, с тревожной влагой. Смотрит… боится… но надеется… Намджуна прошибает насквозь — его Джин ушёл не потому, что не принял его, а испугавшись, что не примут его — покорившегося, сдавшегося ему!.. посчитают слабым!.. О, боги…дайте сил!.. Сил пережить это счастье! Не сойти с ума! Не рассыпаться пылью у его ног! Боги!.. Джина сгребают в объятия, осыпают поцелуями лицо, прижимают так, что душат. Они оба умирают, в который раз… но сейчас эта «смерть» острее, глубже, страшнее — потому что понимают — нет больше двух: есть одно — целое, неделимое, неразрывное… навсегда, навечно!.. Джин впервые видел слёзы своего мужчины, что смешивались с его собственными, слышал столь отчаянные стоны свои и его. И если было бы возможным зачать мужчине, они сделали бы этой ночью. А луна снова смеётся — глупые люди!.. ну как такое можно не почувствовать?!.. что совсем крохотной точкой, прямо сейчас, зародился их сын… пусть и далеко от них…────༺༻────
Корабль плыл по водам Атлантики уже третью неделю. Дни были заняты каждодневными делами, вечера — приятным отдыхом, иногда весельем. Именно в этих водах команда отпраздновала двадцатилетие Кёнсу и его посвящение в моряки. При прохождении экватора, в присутствии всего экипажа корабля, что выстроилась парадной линией вдоль борта, Кёнсу получил из рук широко улыбающегося капитана кружку крепкой соленой морской воды. Он выпил её всю без остатка, с улыбкой возвращая кружку. И тут к нему подбегают несколько моряков во главе со шкипером, срывают с него рубашку, намазывают его, вопящего и брыкающегося, грязью. Цепляют ремнём за канат, и под оглушительные крики команды выбрасывают за борт. Кёнсу практически тонет, захлёбывается… он умеет плавать, но океан — это не река. Чимин переваливается за борт, цепляясь за канаты, готовый прыгнуть. Но его удерживают знакомые пальцы, и немецкий акцент шепчет слишком нежно: — Он сам должен. Нептун не примет, если помочь. Но юноша всё равно тревожно смотрит. И только когда его брат выплыл, судорожно глотая воздух, облегчённо выдохнул. Через мгновение слышится счастливый смех Кёнсу, что лёжа на спине плыл по волнам. Юноша только что осознал — он купается в сердце Атлантики, в самой середине земного шара, и смеётся ещё больше. Под дружное «У-ух!..» его затаскивают обратно — мокрого, дрожащего, до одури счастливого, и его поздравляют капитан и команда, объявляя, что теперь он настоящий моряк. Сапоги остались в океане, как дар Нептуну. Босой Кёнсу направляется прямиком к Чимину. С него стекает вода, длинные чёрные волосы облепляют его стройный стан, грудь вздымается от глубокого дыхания. Он смотрит только на Чимина: взгляд его горит, улыбка только для него. И тот тоже улыбается в ответ. Чимин как будто впервые его видит — это совсем другой Кёнсу! Он вырос… — и не только внешне: не осталось и следа от бывшего слуги, от юноши, что бежал с ним, что покинул родной берег. Теперь перед ним мужчина — сильный и смелый. Они кидаются друг другу в объятия, и Кёнсу кружит его в воздухе, крепко держа за талию. Слышатся свист и улюлюканье матросов, а со стороны зеленоглазого офицера такое напряжение шло, что Чимин чувствовал кожей. Ещё в вечер возвращения с острова Альбрехту удалось поймать юношу одного, и он пылко признался, что влюблён и тоскует безмерно, нежно целовал ладонь и шептал на немецком и ломанном английском ласковые слова. Чимин всё выслушал не смущаясь и не краснея, и сказал твердое «Нет». Случай с князем его многому научил, и он не собирался вновь из вежливости и смущения затягивать разговор до тех пор, пока чувства не приведут к тяжелым последствиям. Он поблагодарил его за чувства, сожалея, что не может ответить на них. Но офицер как будто не слышал отказа и не сдавался. Ходил тенью, следил за каждым движением, всегда готовый прийти на помощь, и смотрел так, что иногда Чимин думал, не загорится ли корабль от зелёного пламени. Вот и сейчас юноша всей кожей чувствовал такую ревность, что волосы на затылке зашевелились. Невольно вспомнился Чонгук — тот ещё ревнивый ребёнок! Чимин усмехнулся своим мыслям, и больше не обращал внимания на офицера. А Альбрехт становился всё настойчивей. Нет, он не дотрагивался до него больше, не зажимал, не смотрел похотливым взглядом, но окружал заботой и вниманием, и совсем тихо шептал за спиной «Meine Liebe»… и много других фраз, значение которых Чимин не понимал, но догадывался, что о любви. И стоило только Чимину выйти на палубу, полюбоваться закатом или нежной зарёй, офицер тут же оказывался поблизости, и смотрел прожигающим взглядом. Чимин порой думал, почему так холодно его сердце к пылким чувствам, почему кроме благодарности и дружеской привязанности ничего не чувствует. Ведь он знает, какой может быть любовь: отчаянной и пылкой как у Дино, ревнивой и собственнической как у Чонгука, нежной и глубокой как у Намджуна и Сокджина. Ох! Его хёны… такая любовь одна в мире! Так могут любить только половинки одного целого! Только родственные души! И Чимин мечтает, чтобы его любовь, которую он встретит, будет хоть наполовину такой же. Только один раз Чимин задумался, почему он так привлекает мужчин, не понимая, что его нежное и мягкое начало пленит любого — и мужчину, и женщину.────༺༻────
К концу второго месяца плавания обитатели корабля увидели ворота Гибралтара. Пролив раскинулся по обе стороны, зовя и приглашая в ласковое Средиземное море, невероятно переливающееся бирюзовыми бликами. Близость континента чувствовалась, и предвкушение, что скоро твёрдая земля будет под ногами, одолевало всех. В проливе они встречали много других судов под разными флагами, некоторые салютовали им сигнальными флажками в приветствии. Все были в ожидании, и всё было замечательно, но здоровье Сокджина резко ухудшилось — его тошнило целыми днями. И это было не из-за качки, не из-за морской болезни — она началась бы ещё в начале путешествия. И не из-за отравления — он ел ту же еду, что и остальные. Лекарь только руками разводил — с ним было всё в порядке. Но Сокджину становилось только хуже — за считаные недели он сильно похудел, стал бледной тенью самого себя. Намджун места себе не находил от волнения и практически не отходил от его постели. Сам подносил к нему ведро, когда тошнило в очередной раз, утирал его губы, целовал в лоб, на руках выносил ослабленного любимого на палубу, подышать воздухом, полюбоваться закатом. А Джин бледным цветком жался к нему, и благодарил нежными поцелуями в щеку. Лекарь сказал, что по прибытии на твёрдую землю станет легче, да и в Александрии хорошие целители и надо у них посмотреться. Намджун был готов сам дуть в паруса, лишь бы побыстрее добраться до Египта, чтобы его любимому стало легче.*
И вот дельта Нила растеклась сотнями рукавов перед ними. Город раскинулся огромным пёстрым муравейником: шпили минаретов, купола дворцов, сизый дым банных палат и бесконечные шумные базары. Бухта Абукир гостеприимно приняла обитателей корабля, а сами моряки рассыпались по Александрии в считаные часы. Капитан объявил о трёхдневной остановке, пока Сокджину хоть чуть не станет легче. Его нужно было поселить в гостинице, но Намджун категорически отказывался заселяться отдельно. И все разговоры Альбрехта, что это восточная страна, где за мужеложство им без суда отрубят головы на площади, заканчивались ничем. Всё разрешил Чимин, взяв в руки нежнейшую сатиновую ткань голубого цвета и накрыл голову мужчины, как платком. Перед ними сидела до невозможного красивая девушка, немного болезненно бледная, но прекрасная. У Намджуна подкосились ноги и он сел… на вовремя подставленный Альбрехтом табурет. Через час с палубы корабля спускались две девушки, завернутые в шелка до пят. Чимин не мог оставить своего хёна одного, и оделся тоже как девушка, хоть они просто надели шёлковые ханбоки. Чимин отдал Сокджину жемчужное кимоно — подарок князя — от которого тот долго охал, причитая, что шёлк стоит баснословных денег. Его жемчужная сережка очень подходила наряду, а бледно-голубой платок делал его исхудавшее лицо ещё более нежным. Сокджин действительно сильно похудел, так что кимоно пришлось оборачивать вокруг него, плотно обхватывая талию широким поясом. Он казался таким тонким, хрупким, будто сломается от неосторожного движения. Платок был завязан на затылке, и длинные шёлковые концы свисали по спине и плечам. На чистый лоб и высокие скулы из-под платка падали каштановые пряди. Пухлые губы лихорадочно алели на бледном лице, ореховый омут глаз притягивал, завораживал. Намджун умирал в сотый раз, сжимая грудь в области сердца. Тянулся к губам, ласкал пальцами прекрасное лицо, шептал — «Мульхальми…». Альбрехту пришлось долго объяснять капитану — любое проявление любви на людях, и их закидают камнями, и Намджуну приходилось сдерживать себя, вцепившись пальцами в рукоять шпаги. А Сокджин молился, чтобы его не стошнило на дорогой шёлк. Его мутило от всего: запахов, еды, даже некоторых звуков. Когда они проходили по улицам Александрии, он закрывал нос концом платка, как будто прикрывал лицо. И всё время ловил на себе восхищённые взгляды и слышал тихие восторженные перешептывания. Намджун не отходил ни на шаг, окидывая убивающим взглядом любого, кто хоть глазком посмотрит на его богиню. Но все смотрели на них хоть и восторженно, но уважительно, сразу понимая, что это супруги. А проявлять интерес к замужней женщине у мусульман большой грех. Но что начиналось твориться с появлением Чимина — было неописуемо! В отличие от Сокджина он не прикрывал лицо. На нём был тот самый изумрудный ханбок с райскими птицами. Он надел свои изумрудные сережки, сверкающие как зелёные звезды. На запястьях золотые браслеты, в собранных на макушке пышным пучком золотистых волосах сверкал золотой гребень с изумрудами и черными бриллиантами. Им же он прикрепил к волосам тончайший жёлтый шифоновый платок, что золотым облаком опускался почти до пят. Восторженный ропот поднимался, когда юноша-девушка появлялась в поле зрения. Он переходил в изумлённый гул, затем и вовсе в неприкрытые крики восхищения мужчин. Кёнсу и Альбрехт стояли по обе его стороны, но даже их грозные взгляды не останавливали пораженных красотой Чимина людей. Повсюду слышались выкрики на разных языках, но в основном на французском и арабском — «Джамаль! Джамаль! Хьабиби джамаль!» «Юсафи!» «Тхьахьаб!» Все позабыли о делах — и торговцы, и покупатели. Проходящие мимо люди, завидев юношу, останавливались, оборачивались вслед. Но дальше становилось всё хуже. За ними стала увязываться толпа. Сначала просто дети и случайные зеваки, но потом за ними стали отправлять специальных людей — богатые купцы и торговцы отправляли своих слуг, чтобы узнать, где живет Юсафи — «Прекраснейшая». Кёнсу явно нервничал, сжимая рукоять катаны. Присматривался — кому рубить голову первым. Что творилось с Альбрехтом просто невообразимо. Его буквально разрывало от дикого желания спрятать, закрыть, не дать увидеть никому. И ревность… ревность сжигала изнутри, подобно лаве. Кёнсу не выдержал: — Чимини?.. Может ты тоже закроешь лицо, как хён? И тут же по всему базару как волна прокатилась — «Чимини… Чимини… Юсафи Чимини!..» А Чимину стало так смешно со всего этого, что он невольно рассмеялся — звонко и чисто, как нежные колокольчики. Альбрехту показалось, что он слышал одновременный восторженный вздох толпы, сам невольно присоединяясь с тихим стоном. Он навеки пропал в этом смехе, в этих глазах, в этой улыбке… Чимин всё же послушался брата и закрыл лицо краем платка, но это уже не имело никакого значения. К вечеру вся Александрия гудела, передавая из уст в уста одно слово — «Чимини». А к гостинице, где поселились обитатели корабля, стали привозить подарки — огромные подносы с фруктами и сладостями, отрезы нежных тканей, жемчужные бусы, серьги, браслеты и даже одного попугая — и все носители говорили одно — «Юсафи Чимини»! Чимин в своей комнате умирал со смеху, лежа на мягкой перине, давясь сладким виноградом и рассыпчатой пахлавой с фисташками. Он перебирал пальцами жемчужины, танцуя, порхал по комнате, кутая себя в нежные ткани и смеялся звонко. Его «охранников» и близко к его комнате не подпустили. И Кёнсу и Альбрехту предложили комнаты в другом крыле. Даже «супругам» Кимам дали не одну комнату, а две смежные. А к ночи начался концерт — самый настоящий. Комната юноши имела большой широкий балкон с высокими резными колоннами, полностью увитые цветными прозрачными тканями, колыхающимися на ветру, из которого был вид на бухту — немного шумно, но очень красиво. Чимин уже собирался улечься спать, как услышал музыку со двора. Она была медленной и протяжной. Такой мелодии юноша никогда не слышал. Она была очень колоритной и исполнялась на незнакомых Чимину музыкальных инструментах, но ему очень понравилось. Затем чей-то высокий красивый голос как будто объявляет что-то на арабском. Из всей длинной фразы, юноша выхватывает знакомое «Чимини». Ему стучат в дверь. Вошла служанка гостиницы, довольно молодая женщина, смуглая и черноволосая, и обращается на сносном французском с поклоном: — Госпожа, Вас смиренно просят выйти на балкон, дабы осчастливить своим присутствием простого смертного, покорённого Вашей неземной красотой! Юноша немного растерялся, но снова улыбается, и глаза заблестели озорством: — Меня приглашают послушать красивую мелодию? Служанка слегка опешила, что просто выпалила: — Д-да… Чимин быстро оглядывается в поисках того, что можно набросить на себя. Он уже снял ханбок и был в нижнем платье из белого атласа и таких же белых шароварах. Он долго мерил подаренные жемчужины, что не успел их снять перед появлением служанки, и они остались на нём: в ушах, на груди, на запястьях… изумруд сиял на большом пальце изящной руки. Он хватает первое попавшееся — им оказывается белое тонкое кружево, которое он ещё не заметил. Вскидывает на голову, как покрывало, хватает служанку за руку, и идёт на балкон. Растерянная женщина пытается вытянуть руку, и, смущаясь, шепчет: — Мне нельзя с Вами, госпожа! Это только для Вас!.. — Постойте со мной. Я ничего не понимаю, могу сделать что-то не так. Пожалуйста… побудьте со мной… — улыбается юноша. Служанка спряталась в тени колонны, а Чимин прошёл дальше, к перилам. Под балконом, прямо на земле, сидели музыканты, играя тихую мелодию. Едва Чимин появился в свете полной луны, сверкая всей своей юной красотой, музыканты дали фальшь, осекаясь в мелодии. Всё замерло на несколько долгих секунд. Затем послышался шёпот «Малак… альмалаки… юсафи малаки…» (ангел, прекраснейший ангел, ангелочек). Чимин замечает мужчину, что стоит в тени раскидистого дерева внутреннего двора, в черных одеяниях, увешанный золотом с ног до головы. Он делает знак смуглой рукой, и музыканты начинают играть мелодию — невероятно нежную, и в то же время тревожно-щемящую, будто чья-то душа изливает тоску от неразделенной любви. Впервые в жизни сердце юноши ёкнуло от чувства — к музыке… к мелодии. Он слушает, затаив дыхание, прижав пальчики, сжимающие тонкое кружево, к груди. Ткань спала с макушки, скользя по плечам, и волосы его, больше не стянутые тисками гребня, струились густым золотым водопадом по плечам и спине. — Это от шейха Мадиха Махмуд Реда… для Вас, госпожа. Чимин слышит тихую речь служанки, и отмирает от завораживающей музыки, поворачивая к ней голову. — Тот мужчина, что стоит под деревом? Шейх?.. — слегка пробует на языке незнакомое слово юноша. — Принц… — уточняет служанка. Чимин улыбается — снова принц! А перед глазами встает Чонгук. «Гукки… мой маленький… друг?.. брат?..» — кто он для него теперь?.. Чимин так и не находит ответа, грустно улыбаясь самому себе и смотрит на полную, сияющую луну. Но луна в этот раз не смеётся, знает, какой выбор предстоит юноше — и он должен его сделать — трудно, долго, тяжело, с кровью и слезами, но уже точно и навсегда… Мужчина под деревом делает ещё взмах рукой. Через минуту в комнату юноши входят другие служанки — у них в руках серебряные подносы: на одном благовония и масла, на другом фрукты, на третьем невероятно душистые цветы — жасмин, как ему потом объяснили. Одна служанка открыла перед ним резной ларец, где на шелковой подушке лежал браслет — несколько гибких цепей, полностью состоявший из изумрудов — кто-то явно заметил его слабость перед этим камнем! Ни тяжелый металл золота, ни других камней — только чистейшие изумруды невообразимой глубины. — Я не могу принять такой подарок!.. Он прекрасен… но… Ох! Какой же он красивый! Но я не могу… — в отчаянии обращается юноша к служанке. — Это оскорбление для шейха!.. Не вздумайте даже отказываться, госпожа!.. Вас это ни к чему не обязывает, это просто подарок — дань восхищения Вашей красотой. Просто примите… Чимин не может устоять — берёт в руки, перекатывает в пальцах, не сводит восхищённых глаз со сверкающих капель. Бросает взгляд на девушку, та все понимает и застегивает у него на тонком запястье изумительные зелёные нити одним щелчком замка. У юноши сердце трепещет от красоты, и он сам на себя злится — что ж он такой слабый перед украшениями, словно девушка. Потом вспоминает, что в этот момент он и есть девица, и начинает смеяться — громко, звонко, свободно кружась по комнате, плавно водя запястьем с браслетом по воздуху, подбрасывая душистые цветы над головой. Шейху быстро передали, что «Малаки Юсафи» более чем довольна подарками, и мужчина с улыбкой удалился. А музыканты до самого рассвета играли нежнейшие мелодии под балконом. На самом краю сознания, уже проваливаясь в глубокий сон, Чимин видит лицо перед собой — резко, близко. Глаза хищные — лисьи, кожа бледная, губы розовые, чёрные пряди волос на лице и взгляд… мужчина смотрит так, как никто и никогда, прямо в душу — выжигает, смотрит и смотрит… Чимин резко распахивает глаза. Сон… или нет? Постепенно образ из сна исчезает, смывается, растворяется, и о нём он не вспомнит ещё много лет. В комнате темно, не горят даже свечи в лампах. На постели, под тонкой занавесью балдахина два тела, вжимаясь друг в друга, засыпали под нежные мелодии. Сокджина не мутило только от одного запаха — запаха его мужчины: моря, соли и ветра. И он спал, уткнувшись носом в плечо своего бога, что обнимал его так нежно. А сам мужчина долго не мог заснуть. Его одолевали мысли и сильное волнение — что же с его любимым, вдруг что-то серьёзное, вдруг с ним что-то… нет! Нет… никогда… лучше яд вслед за ним сразу, чем мир без него, и сам не замечает, как сжимает любимого сильнее. Его всё ещё гложет мысль, что это он виновен в его болезни, что убивает его своей любовью. Но как оторваться от него, как не целовать, не любить сильно — это выше его сил! Но ещё сильнее мужчина мучается от предстоящей разлуки, и абсолютно не понимает, как переживёт его. Через месяц корабль уплывёт в очередное торговое плавание, а Сокджин останется в Париже. Они не смогут увидеться ближайшие четыре месяца, а то и все полгода. Не смогут даже писем друг другу написать. Он уже тоскует безмерно, прямо сейчас, держа его в своих объятиях, и думать не хочет, что будет вдали. Но сейчас его любимый так сладко спит, убаюканный нежной мелодией, с лёгким румянцем на щеках, теплым дыханием, прижавшись к нему, что мужчина забывает обо всех тяжелых мыслях. Он нежно оглаживает прекрасное лицо, целует трепетно в лоб и шепчет тихо: — Сладких снов тебе, моя Мульхальми, моя любовь… — и прикрывает глаза, утопая в теплой ночи. Альбрехт снова не сомкнул своих глаз. Он лежал, раздавленный своим собственным бессилием. То, что он сегодня видел своими глазами — это всеобщее восхищение, это неприкрытое обожание Чимином — сломало его, убило его. У него нет ни единого шанса, и его нежная любовь так и умрёт безответной, нерастраченной, сгорая в невыплеснутой страсти. Он должен забыть, не думать о нем, не вспоминать… но это невозможно! Мужчина никогда бы не подумал, что может увлечься, а тем более полюбить юношу. Хотя в море, в долгом плавании много чего бывает. Но он полюбил, и очень сильно, наверное, впервые в жизни. И что делать с этим не знает — любить невозможно, забыть нереально! Он встретил рассвет, прощаясь со своей любовью, и слеза, скатившаяся из его зелёных глаз, так и осталась единственной в его жизни… На следующий день к Сокджину привезли лучшего лекаря в городе, хотя Альбрехт долго думал, какого лекаря везти — мужчину или женщину, но привёз всё-таки мужчину. Он долго осматривал Джина: надавливал на живот, разглядывал белки глаз, ногти, язык, ощупал каждый дюйм его тела, пустил кровь с пальца, тщательно разглядывая её над огнем, и ещё много разных процедур. Намджун метался под дверью, изнывал — отчего так долго, но потом всё-таки прорвался в комнату, хоть лекарь и не пускал его, и слышит то, от чего застывает, как вкопанный: — Если бы Вы, господин, были женщиной, я бы сказал, что Вы беременны. У Вас те же симптомы, те же изменения в крови и в целом в организме. Но Вы мужчина и это невозможно. Не волнуйтесь, это пройдет через несколько дней. Вам нужно много ходить, дышать чистым воздухом и есть хорошо, даже если все пока идет обратно из желудка… — Лекарь замечает мужчину в дверях и оборачивается к нему: — Я не нашел ни яда, ни лихорадки в крови. С ним всё будет хорошо в скором времени. Я оставлю настойки, которые помогут легче перенести плавание. Потом откланивается мужчинам и проходит к дверям, становясь близко к Намджуну и смотрит серьёзно, говорит совсем тихо: — Не трогайте его некоторое время. Дайте отдохнуть… Намджун, всё это время смотрящий только на своего любимого, переводит растерянный взгляд на лекаря, ничего не говорит. Вкладывает ему в руку увесистый мешочек с серебром — более чем щедрое вознаграждение. Лекарь закрывает за собой двери. Они смотрят друг на друга. По щекам Джина тихо текут слёзы. Он ничего не понимает, но он счастлив! Безумно счастлив! В голове пульсацией отзывается «беременный». Это полный бред, но… Он не сможет объяснить то, что с ним происходит… Он смотрит на любимого и видит то же самое в его глазах — счастье — бескрайнее, настоящее… И хриплый выдох — «Джунни…» — переходит в рыдания. Он ползет к нему по постели, захлёбываясь слезами. Мужчина несётся к нему навстречу, падает на колени у изголовья кровати, принимая любимого в объятия, и оба буквально душат друг друга, рыдая в голос. Еще один день они провели в шумном городе, практически не выходя из гостиницы. Намджун и Сокджин лежали в комнате обнявшись, делясь нежными поцелуями. Джина почти не мутило, и он смог съесть немного фруктов, что не просились наружу. Намджун сам его кормил, закладывая в любимый ротик дольки персиков, перемешивая их со сладкими поцелуями, нежно потираясь щекой к прекрасному лицу. Джин счастливо улыбался, прогуливался по комнате с любимым, лежал в теплой воде купальни с ним же, но быстро утомился и уснул к вечеру. Только тогда Намджун оставил его, выйдя из комнаты. Чимин лениво лежал весь день, утопая в мягкой перине, поглощая сладкие фрукты и ничего не делая. Ажиотаж вокруг Юсафи продолжался, но юноша больше ни на что не реагировал — никакие подарки, цветы и песни под балконом его не волновали и не интересовали. Он с удовольствием бы прогулялся с Кёнсу по незнакомому городу, но продолжал играть роль девушки до конца. Кёнсу и Альбрехт почти весь день провели в городе. Для юноши этот город, как другая планета, он с большим интересом рассматривал его: лавки, базары, дворцы, мечети, площади — везде бурлила, кипела жизнь. Но он не выглядел потерянным или беспомощным в этой суете. Он выглядел уверенным и сильным мужчиной, что своей экзотичной красотой привлекал внимание многих. И рядом со статной фигурой Альбрехта выглядел достойно. Ближе к ночи Намджун вернулся в комнату, держа в руках увесистую шкатулку и с довольной улыбкой на лице. Он нежно касается лица любимого, Джин медленно просыпается, поднимая слегка замутнённый взгляд на мужчину. — Джин?.. Надеюсь ты отдохнул хорошо, любимый. Как ты?.. Джин потягивается сладко, и улыбается так же. — Я такой голодный, Джунни… я готов быка съесть. И хочу купаться… снова… с тобой… Через полчаса и теплая купальня и вкусная еда были перед Сокджином. Намджун купал его: медленно, нежно, любовно, мылил ему волосы, грудь, ноги. А потом сам кормил вкусными овощами и нежным мясом птицы. Сокджин смеялся и пытался, пусть и слабо, но сопротивляться, мол и сам могу. Но его даже не слушали. Тогда Джин сам начинает кормить своего мужчину с рук, поднося к его губам ароматное мясо и кубок со щербетом. И Джину больше не до смеха — взор его загорается, не может глаз оторвать от губ своего любимого, что касаются его пальцев, смотрит на его шею, кадык, что перекатывается под кожей. Не замечает, как медленно перелезает к нему на колени, как начинает ластиться, облизывать его пальцы. Огонь страсти поднимается от низа живота и лавой растекается по венам. Он намазывает кисло-сладким соусом его щёки, слизывая тут же. Опускает пальцы в сладкий щербет, проводит по его губам, целует, легко касаясь языком. Надавливает на его плечи, легко опрокидывает на спину, заставляя лечь под собой, гладит липкими пальцами, обжигает дыханием. Он садится на его бедра, стягивая с любимого полотенце после купальни, сам скидывает шёлковый халат с плеч. Намджун под ним тоже горит, но помнит слова лекаря, и хрипит нерешительно: — Джин… любимый… ты слишком слаб сейчас… я боюсь навредить тебе. Мы остановимся сейчас. Прошу Джинни… я снова могу не сдержаться… — Не сдерживайся, любимый мой, никогда… будь со мной таким, какой ты есть. Не жалей и не бойся за меня. Единственное, что ты можешь мне сделать — это очень-очень хорошо!.. Позволь нам любить друг друга этой нежной ночью!.. Голос Джина тихий, протяжный, с легкими стонами от нежного трения тел и огня рук по коже. Мужчина под ним приподнимается, и целует страстно — это и есть ответ. Столько нежной и тихой страсти между ними этой лунной ночью. Снова под балконом трепетная мелодия скрипки, что словно трель соловья по густому, теплому воздуху разносится. Снова луна ласкает их, ветер тушит все свечи вокруг, оставляя их любоваться сиянием слившихся воедино тел. Они занимались любовью, соприкасаясь горячей кожей живота и переплетая колени. Беловолосый опирался одной рукой в пол, другой трепетно обхватил талию любимого, что прогибаясь в спине насаживался на член с самыми сладкими стонами. Волосы медленно колыхались по плечам в такт движениям, жемчуг мерцал в свете луны. Дивное лицо откинуто в нежном экстазе, тело, переливающееся мраморной белизной, сияло в каплях испарины от страстной любви. Намджун смотрит на эту невыносимую красоту, и сам не верит, что всё реально — даже когда божественные губы шепчут только его имя, а его живот обжигает горячая струя. Он снова умирает глубоко внутри него, снова возрождается от поцелуя, и сердце снова бьётся от нежного «Намджун… я люблю тебя!..» Намджун не знает таких слов, чтобы сказать, как он любит… таких слов нет, лишь поцелуй, как бледный отголосок глубины его чувств на губах. Он жмется лбом к его лбу, обхватывает лицо любимого, и всё-таки слова слетают с губ: — Дышу тобой… живу лишь тобой… Нет ни жизни ни смерти, ни ада ни рая без тебя… всё пустота, всё пыль без тебя… Он смотрит в сияющие счастьем глаза любимого, тянется рукой куда-то в темноту и зажимает что-то в ладони. Он берёт руку любимого, припадает нежным поцелуем и… надевает на безымянный пальчик кольцо. — Любимый, выходи за меня… будь со мной… в богатстве и в бедности… в болезни и здравии… люби меня и позволь любить тебя. — и смотрит, не дышит… Джин кидает взгляд на свою руку — кольцо… нежно-розовый камень… сапфир. Они сидят так же на коленях друг у друга, и тела их ещё не остыли от пережитой страсти, по ним ещё текут прозрачные капли пота и сбитое дыхание вновь замирает… всё замирает для них в этот момент… лишь скрипка под балконом умирает от нежных струн. Что может быть сокровеннее этого момента… момента, когда позволяешь счастью полностью охватить тебя… не думая ни о чём — ни о преградах реального мира, ни о мнении общества, ни об осуждении и неприятии близких — ничего не имеет значения… — Да!.. тысячу раз «да»!.. до конца жизни «да»!.. Я буду твоим, Намджун!.. — и сам целует руку, что одела на него кольцо. Они упали на мягкое покрывало, целуясь, и ещё долго любили друг друга, растворяясь в нежности ночи. Эта ночь в Александрии останется у них памяти как начало нового — новой жизни, где они будут стоять рука об руку перед обществом; новой любви, где прежде всего ответственность, а не сиюминутное желание; новой семьи… где скоро их будет чуть больше чем двое…────༺༻────
Прекрасный английский парусник уплывал из бухты Абукир, оставляя за собой шумный город, где осталось столько воспоминаний. Каждый из них пережил сильные эмоции: любовь, взросление, потерю, счастье… Казалось бы — всего лишь два месяца — такой короткий отрезок жизни, а столько всего пережито, испытано, прочувствованно. И на пристань порта в Марселе ступали совсем другие люди: кто-то с надеждой на новую жизнь, кто-то с горечью потери от так и необретённой любви, кто-то с искренним и глубоким счастьем, а кто-то с небольшим, но все же страхом, как сложится его судьба, что ждет его здесь… А всех ждал Тэхён… он бежал по пристани, крича во всё горло и размахивая руками. И что самое странное — подхватывает в объятия не родного брата, а Чимина, так же громко горланя — «Наконец-то!..» Чимин смотрит на него: в лицо, что так похоже на его хёна, в глаза, что светят карими звёздами, на улыбку, что растянулась прямоугольно на лице, и чувствует — здесь его ждёт только хорошее.
