Глава 12
28 февраля 2023 г., 19:06
────༺༻────
На палубе так тихо. После сегодняшнего шума, криков, смеха и пальбы, такая красивая тишина стоит, что невольно умиротворенный выдох срывается с губ. Луны почти не видно. О, как она не похожа на саму себя, когда плывешь по Индийскому океану! Но все впереди! Луна никуда не торопится. Она уже вечность стоит на своем месте, еще столько же постоит! Сколько всего она видела за свою вечность! Сколько войн, событий, эпох. Сколько лжи, предательства, верности, доброты. Но больше всего она видела любовь. Ибо где, если не под луной, говорить о любви, шептать признания, целовать трепетно в первый раз и петь серенады! Вот и сейчас, она ясно видит мужчину, чьи длинные волосы развивает легкий ветерок. Видит, как он застыл в ожидании, как сцепил пальцы за спиной нервно, и молится прямо ей, чтобы пришёл… только бы пришёл! Кёнсу сразу почувствовал его присутствие. Чарли робко стоял, не решаясь подойти ближе. Он сам устремился к нему, нежно обхватив руку, подносит к губам и шепчет тихо «Ты пришел!..». Чарли смотрит пораженно — еще никто и никогда не целовал его руки, а увидев устремленный на него взгляд — задыхается! Он нервно сглатывает, отводя взгляд, не выдерживая огня, что опаляет его черным пламенем. — Господин Шин… я ненадолго. Прошу простить меня. Наверное, не нужно было вообще приходить… — Не уходи… побудь со мной, мой ангел!.. Чарли снова ошеломленно посмотрел, вмиг вспыхивая от смущения. — Ч-что?.. Я… не знаю… — Я знаю, нежность души моей! Не смущайся, мой ангел. Ибо по-другому мое сердце не может говорить с тобой. Чарли обхватывает свои пылающие щеки ладонями, и охает от шока. Его буквально с ног сшибает свалившаяся на него нежность и страсть. Что ему делать? Ведь он пришел сюда с твердым намерением, сказать, что надежды нет, и любовь вряд ли будет. Сказать, что он, возможно, и ангел в глазах мужчины, но падший. А теперь — как смотреть в эти черные омуты, что блестят от страсти, сияют надеждой, и буквально плещутся любовью! Как сказать, что между ними ничего не будет? Но за него отвечает сам мужчина: — Я знаю… ты хотел сказать, что чувств нет и вряд ли будут. Что невозможно мужчине любить мужчину. Но это возможно, ангел мой! Потому, что я люблю тебя! Чарли чуть в обморок не упал от услышанного. Он вцепился в руки мужчины, и прикрыл глаза, дрожа всем телом. Кёнсу прижимает его к себе совсем легко, без нажима обхватывая руками спину и затылок, и снова повторяет смело: — Я люблю тебя, Чарли! С самой первой секунды, как только увидел тебя! Пусть это и было всего лишь два дня назад. Чарли сам к нему жмется сильнее, утыкаясь обреченно в шею мужчины. «А я люблю тебя два года, Кёнсу!». Произнеси он это вслух, все случилось бы прямо здесь и сейчас, но все на что способен юноша, лишь судорожно всхлипывать дрожа всем телом. Неужели?.. Неужели возможно?.. Вот так, просто любить, и говорить это открыто!.. Неужели это его любят? Возможно ли, что судьба сжалилась над ним, и сейчас преподносит такой щедрый подарок! Только… достоин ли он его? Чарли пытается освободиться из объятий мужчины, пряча лицо. Но его лишь сжимают сильнее, и шепчут: — Не уходи, Чарли! Прошу, не уходи! И не бойся ничего. Не говори ничего сейчас, просто побудь со мной. Дай мне шанс! Всего один вечер… я не попрошу о большем… Едва услышав такие слова, юноша больше не смог сдерживаться и слезы потекли прозрачными каплями по щекам. — Не надо… прошу Вас! Я не могу… я не достоин ни Вашей любви, ни Вашей нежности. Я не смею… любить Вас! — Не хочешь сам или не веришь мне? Кто тебе сказал, что недостоин? Ты достоин самого лучшего, что есть на земле! Ты, мой нежный ангел, достоин бесконечной любви и обожания! — Я верю Вам! И очень хочу! Но не могу… — Все возможно, Чарли! Только поверь мне… только доверься… Прошу, подари мне этот вечер. Как можно отказать этим глазам, в которых нежность размером со Вселенную? Как можно противиться сладости голоса, что умоляет о внимании? И юноше, невероятно хочется, хотя бы раз в жизни ощутить каково это — когда любят тебя, когда дарят тебе тепло и ласку. Чарли отпускает все, обещая себе, что это только на один единственный вечер, убеждает себя, что оттолкнет, не посмотрит, не заговорит — но завтра! А сейчас — будь, что будет, но он хочет узнать любовь! Юноша лишь робко кивнул, но этого было достаточно, чтобы нежная улыбка расцвела на лице мужчины, и Чарли, невольно, отвечает тем же. Его подхватывают на руки, отчего юноша снова ошеломленно охает, и несут к борту корабля. Одним прыжком, Кёнсу, с Чарли на руках, запрыгивает на борт. Юноша судорожно цепляется за плечи мужчины, обхватывает его шею: — Что?.. Мы упадем, господин Шин! — и смотрит прямо в глаза. — Кёнсу. Меня зовут Кёнсу, — тихая мольба в глазах, назвать его по имени. — Кёнсу. Мы упадем, — совсем тихий шепот юноши, что не в силах оторваться от сияния черных глаз. — Ты веришь мне? — практически у самых губ юноши. — Да! — ни тени сомнения в этом коротком ответе. — Закрой глаза, ангел мой… Чарли снова улыбается, послушно закрывает глаза… и Кёнсу делает шаг за борт. Юноша слабо вскрикивает, сильнее жмурясь, весь сжимается, готовясь ко встрече с холодной водой, но не почувствовав ее, распахивает глаза. Они стояли в шлюпке, что была привязана к брюгу, и немного спущена вниз, так что их не было видно с борта. В который раз юноша охает, но теперь от увиденной красоты: дно ялика было устлано мягким одеялом, и множество подушек разбросанно по бокам. На носовом и кормовом подъеме стояли маленькие фонари с зажженными свечами. В плетенной корзине лежали бутылка вина и сладко пахнущие фрукты. Шлюпка слабо покачивалась, словно колыбель для двоих. В лунном свете морская гладь мерцала волшебным светом, а шум волн, бьющихся о борт, как тихая музыка, ласкала слух. Чарли почувствовал, как его медленно ставят на ноги, но руки с талии не сняли, продолжая обнимать нежно. Кёнсу все же не удержался, наклонившись, легко поцеловал в плечо, потеревшись носом о тонкие ключицы. Медленно утягивает юношу на дно шлюпки, опуская на мягкое покрывало, и теперь целует руки. Чарли завороженно следит за полными нежности и заботы, движениями мужчины. Он не дышал, когда Кёнсу преподнес ему белую розу, что в полном раскрытии своих лепестков, дивно благоухала. Юноша, растроганный до слез, всей красотой, что была приготовлена только для него, уткнулся лицом в лепестки, смущенно улыбаясь. — Спасибо… это прекрасно! — Это ты прекрасен, мой голубоглазый ангел! Нет в мире ничего красивее твоих глаз, нежнее твоих губ, светлее твоей улыбки. Я люблю тебя, Чарли! Юноша молчит, и горечь охватывает его от невозможности ответить ему тем же, хоть сердце разрывается от нежности к мужчине, а глаза дарят огонь ответного чувства. Но он молчит… Кёнсу видит по лицу любимого, что его одолевают противоречивые чувства: то опалит огнем глаз, то прячет взгляд. Мужчина решил для себя, что не будет торопить юношу, а постарается завоевать его доверие и любовь. Иначе он не сможет жить! Без любви Чарли не сможет жить! Мужчина трепетно обхватывает кончиками пальцев, лицо юноши, заглядывая в глаза: — Не нужно волноваться из-за того, что не можешь сразу ответить на мои чувства. Я готов ждать вечность! Просто насладись со мной красотой этого вечера. Забудь обо всем… сейчас. Сейчас только ты и я!.. Юноша словно ждал только этих слов, заметно расслабляясь в руках мужчины. Чарли прислонил голову к плечу сидящего рядом, откидываясь чуть назад. Его тут же мягко обхватывают за талию, и прижимают к груди ближе. Кёнсу утягивает юношу на подушки. Они полусидя обнимаются, и так тепло им, так легко от мысли, что они здесь, вместе, под этими звездами, в самом сердце лазурного моря. Чарли почувствовал прохладу бокала в руках, где бордо вкусного вина мерцало в пламени фонарей. Они пили медленно, наслаждаясь каждой каплей, словно с каждым глотком пытались выпить всю сладость этого вечера. Кёнсу кормил его сочными и мягкими грушами, а Чарли, неловко смущался, но жадно принимал с рук мужчины каждый нежный кусочек. Когда его губы случайно коснулись пальцев, с которых стекал сладкий сок, такая истома накрыла обоих, что тихий стон сорвался с губ. Их лица так близко друг к другу, дыхание смешивалось, а пальцы переплелись, так же как и биение сердец, что казалось, теперь навсегда только в унисон. Теперь они лежали прижавшись трепетно телами, прикрыв глаза, совсем легко лаская руками друг друга, как будто согревая, как будто делясь своим теплом. Впервые в жизни они видели такие звёзды, что своим сиянием сплетали их имена. Впервые они ощущали плавное покачивание волн, и слышали песню моря. Чарли почувствовал мягкость пледа, которым накрыл его мужчина. Он закутывается в плед и в мужчину — обхватывает его руками и ногами, зарывается головой в плечо, тычется носом в шею, и чувствует как его берут в кокон нежности. — Расскажите мне о себе, Кёнсу. Я очень хочу узнать о Вас все-все. — и так по-детски трясет головой, что щекочет мужчину своими кудрями. Кёнсу хрипло и тихо смеется, еще сильнее прижимая юношу к себе под одеялом, и рассказывает любимому о себе, как он и просил — все-все! Он рассказывал о своей жизни как исповедь, как будто просил прощения за то, что его не было в ней, за то что не встретил раньше. Чарли слушал о его жизни, как о какой-то волшебной сказке, в которой переплелись истории разных людей. Он так много узнал о Чимине, о капитане Киме и прекрасном Сокджине, даже о Тэхёне. Его тихие вздохи, говорили рассказчику, что его слушают внимательно, внимают каждому слову. И такое внимание к его простой и непримечательной, на его взгляд, жизни, теплом отдавалось в груди. Когда Кёнсу рассказывал об учебе в Гордонстауйне, о плавании в проливе, юноша не выдержал, находясь под впечатлением этой нежной ночи: — Я видел Вас, Кёнсу… тогда, — и еще больше прячет лицо у него на груди. Мужчина приподнимается, слегка нависая над юношей, и заглядывая в его прекрасное лицо. Его недоуменный взгляд вопрошал «Как?». — Два года назад… — юноша еще прячет лицо, смущенно розовеет, вспоминая как подсматривал за ним — У пролива… нас отвезли к причалу… Вы были там. — И ты вспомнил меня? — ошеломленно спрашивает мужчина, сильнее нависая над юношей. Чарли поднимает свой взгляд, что сияет голубыми звездами, и выдыхает признание: — Я и не забывал никогда!.. Чарли готов поклясться, что слышал, как разразилось громом сердце мужчины. Он увидел, как полыхнули черным огнем глаза, как губы раскрылись в нетерпении… Он наклоняется ниже и шепчет так проникновенно: — Ты моя судьба, Чарли! Не смей отпираться от нашей любви! Ты мой, а я только твой! Навсегда, слышишь? Забудь обо всем, что было до… до нас… до нашего поцелуя… — и неотвратимо приближается к желанным губам. Юноша тянется, раскрывая губы… ждет… зовет… просит «Прикоснись!..» О, свидетели этого поцелуя навсегда запомнят этот трепет, это желание, эту любовь — звезды закружились в искрящемся танце, перепрыгивают друг через друга, становясь рядышком, создают новое созвездие имени двух влюбленных; море колышет на волнах корабль в плавном такте, качает их в движении, что так близко к самому желанному для них… Сквозь пелену желания, Кёнсу видит лихорадочный румянец на щеках юноши, его раскрытые, алые от долгого поцелуя, губы, капельки бриллиантовых слез в уголках дивных глаз, что текут от счастья. Мужчина сцеловывает их, шепчет «Не плачь, ангел мой! Я люблю тебя!», и слышит в ответ тихое «Прости…». Он снова припадает к губам, мнет их то нежно и мягко, то страстно и влажно, вовлекает язык юноши в безумный танец. Ему отвечают робко, словно не смеют давать надежду, не могут дать обещание, что утром все не исчезнет как сон. Мужчина напирает сильнее, более отчаянно, всем своим существом давая понять, что с ним будет хорошо, с ним будет сладко, только решись, только прими… В момент, когда они прервали поцелуй, пытаясь восстановить сорванное дыхание, и смотрят друг на друга, Чарли осознает, в какой однозначной позе они лежат: мужчина меж его раздвинутых коленей, вжимается в его пах, а его собственные ноги оплетают его бедра; руки вытянуты над головой, пальцы переплетены. Каждый отчетливо чувствует возбуждение другого — одно только движение, скольжение плоти, трение меж ними — и разгорится безумный огонь, что сожжет обоих. Кёнсу смотрит, обжигает черным пламенем, просит разрешения, молит о счастье, но готов отступить, если есть хоть малейшее сомнение у любимого. Он чувствует как напряглись колени юноши, пытаясь сдвинуться и вытолкнуть мужчину меж них. Чарли, прикрыв сияющие от возбуждения глаза, отворачивает лицо, не смея больше смотреть. Еще несколько секунд Кёнсу дает себе, чтобы полюбоваться красотой юноши — вновь ласкает взглядом нежную кожу, алые губы, трепещущие ресницы; проводит ласково пальцами по темным, в свете луны, прядками, по скулам, по прямым бровям… Чарли ластится к его рукам, подстраивается под его пальцы, успокаивает свое дыхание… Он смотрит на него снова, робко улыбаясь. — Нам надо вернуться на корабль, Кёнсу. Боюсь, из-за меня Вы пренебрегли своими обязанностями. Я не могу допустить, чтобы у Вас были проблемы… — Из-за тебя у меня только счастье на сердце и импульсы по телу, любовь моя, — широко улыбается мужчина, и все же приподнимается на локтях. Чарли обхватывает его за шею и поднимается вместе с ним. Мужчина усаживает его на свои колени, обнимая за талию, и они вновь целуются нежно, неглубоко. Сквозь поцелуй, Чарли чувствует тепло металла на запястье, а когда, оторвавшись от губ мужчины, смотрит удивленно, то видит серебряный браслет с невообразимо сияющими голубыми камнями. Браслет был восхитителен — нежные линии в виде лепестков и тонких листиков, меж которых были вставлены голубые топазы, блестел и переливался, притягивая взор. Кёнсу защелкнул его на запястье юноши, и вытягивает его руку, позволяя полюбоваться голубым сиянием в свете луны. Он жмется лицом к его щеке, и тихо шепчет: — Я нашел его в Александрии, в одной чудесной лавке местного ювелира. Не смог пройти мимо, хотя сам не понимал для чего он мне. Теперь понимаю — я увидел в глубине света этих камней твои глаза, ангел мой! — Он прекрасен!.. — только и смог восхищенно выдохнуть юноша, чувствуя легкий поцелуй на своей щеке — Спасибо! Я буду носить его как память об этом вечере. Он навсегда останется со мной. Никто и никогда не делал для меня такого. — Каждый день нашей жизни будет прекрасным, мой любимый. Только позволь быть нашей любви, позволь быть нашему счастью! Чарли прячет взгляд, отворачивая лицо, и молчит. Что он может сказать? Как он посмеет разрушить волшебство момента? Но и обещать, что они будут вместе, не может. — Поздно уже… Нам нужно вернуться… — Хорошо… Кёнсу приподнимается и обхватывает выступ обшивки, и тянется к борту, подтягиваясь. Он протягивает руку вниз, к юноше, и застывает увидев как смотрит на него Чарли. Юноша замер, едва подняв глаза вверх. Как же восхитителен этот мужчина! Его крепкое, мускулистое тело, вытянутое как струна, смотрелось впечатляюще на фоне мерцающих волн. Черные волосы, развевались от легкого дуновения ветра, длинными прядями облепливая плечи и грудь. Луна отбрасывала серебристую тень на мужественное лицо с острыми скулами, прямым носом и волевым подбородком. А рука, протянутая к нему в порыве бесконечной заботы, смотрелась просто волшебно. И весь он сам как из сказки, чудесной восточной сказки… Юноша протягивает руку, которую тут же обхватывают крепко, и тянут к себе. Они стоят на выступе, одной рукой цепляясь за борт, а другой обнимая друг друга, прижимаясь всем телом. Но Чарли резко сбрасывает руку мужчины, быстро перелезая за борт. Кёнсу поднимается следом, и как привязанный идет за ним к каютам. И вот уже последние шаги до двери, уже рука юноши тянется к ручке, но его обхватывают за спиной, прижимают крепко к груди. Отчаянный выдох с тихим стоном срывается с губ мужчины, ему вторят губы юноши. Каюта мужчины так близко. Так велик соблазн протянуть руку именно туда. Кёнсу целует его шею, блуждает руками по груди и животу: — Позволь любить тебя, ангел мой! Будь со мной, мой желанный! Прошу… люби меня! Я боюсь, что как только ты зайдешь в эту дверь, забудешь обо мне, а утром не захочешь даже видеть! Прошу тебя, Чарли…не уходи! Сколько нежности и страсти, сколько отчаяния и мольбы в голосе мужчины. Юноша безумно хочет стать любимым, пылко хочет сам любить, но страшно… страшно, что узнает, какой он — падший, недостойный, презренный… Из последних сил, Чарли высвобождается из страстных объятий, и стремительно скрывается за дверью, оставляя одинокого мужчину в полном удручении. Еще несколько секунд, Кёнсу стоял с протянутыми руками, обнимая пустоту. А сердце готово было выскочить из груди, уйти вслед за дивным ангелом, лечь рядом с ним на мягкую постель, и убаюкивать в объятиях. Пусть он сейчас ушел, пусть оставил одного! Но все же… он целовал в ответ, он обнимал трепетно, он смотрел нежно… значит есть надежда! И мужчина будет ждать, будет бороться, будет любить, несмотря ни на что… — Сладких снов, любовь моя!.. — тихий шепот в темноту, и улыбка, немного отдающая горечью, но счастливая, освещает лицо Кёнсу.*
Чарли тихо крадется по комнате. Чимин спит, отвернувшись к стене. Он тихо вздыхает, смотря на золотистую макушку юноши. «Какой же он счастливый! Его безумно любят, и сам он может любить не скрываясь и не таясь». Мысли Чарли безрадостные, но почему же счастливая улыбка не сходит с лица? Как можно быть таким счастливым и несчастным одновременно? Его распирает от трепета перед мужчиной. Губы горят и жаром опаляет, стоит только вспомнить как переплетались их тела, их пальцы, их взгляды… Ноги подкашиваются до сих пор, ощущая плавное покачивание шлюпки… Сможет ли он сегодня уснуть? Вряд ли! Чарли медленно раздевается, усмехаясь своим мыслям, до тех пор, пока не услышал приглушенный всхлип, донесшийся с противоположной кровати. — Чимин?.. Он подходит к постели, и медленно разворачивает юношу за плечи лицом к себе. Заплаканный, зареванный, с красными глазами и опухшим носом — все равно Чимин был трогательно прекрасен в своей печали! Он долго плакал, уткнувшись в подушку, чтобы никто не услышал его всхлипов. Но Чарли все же раскрыл его. — Что случилось, Чимин? Неужели он не посмотрел на тебя? Не говори, что так и было, не поверю! — Смотрел… Чарли, он так на меня смотрел… так смотрел… Я утопал в его взгляде… горел от его огня, задыхался от жара его желания! Чарли, он прекрасен! Он самый красивый мужчина, которого я когда либо видел! И я люблю его! — юноша жмурит покрасневшие глаза, из которых новым потоком пролились слезы. — Но это же хорошо, Чимин! Ты плачешь из-за этого? Юноша качает головой отрицательно, еще сильнее заливаясь слезами, что грозило перейти в настоящую истерику. — Ну так, что же такое? Успокойся, Чимин… прошу расскажи, что случилось? — Он больше не посмотрит на меня, оттолкнет, не заговорит даже… Хён не хотел, чтобы мы были… он сказал, что мне с ним будет плохо. Сказал, что я для него пустое место, и сам он каменный истукан… — Постой… подожди! Как?.. Почему мистер Ким решает за тебя кого любить, а кого нет? Ты сам?.. Ты же сам любишь, так? — Люблю!.. — Тогда, в чем же дело? Это твоя жизнь! Тебе решать кому дарить свои чувства! — Ты не понимаешь! Юнги в мою сторону даже не посмотрит больше. Хён упомянул… о других — юноша запинается и смотрит в сторону — … мужчинах, что были влюблены в меня… Я чувствовал такой холод от него… он презирает меня. Но я никого никогда не любил! Никого и никогда! — Глупый, — улыбается слабо Чарли — это ревность, а не презрение! Милорд ревнует тебя, Чимин. Да и как не ревновать такого красивого юношу! — Правда?.. Ты так думаешь?.. — понемногу успокаивается юноша — Но хён все-таки прав — Юнги действительно избегает меня. Я не нравлюсь ему, Чарли? — Более чем нравишься! Я просто уверен в этом! — снова улыбается юноша. — О, если бы только это было правдой! — и улыбка юноши отсвечивает горечью — Хён сказал, что если Его Светлость будет так же небрежен с вниманием ко мне или оскорбит игнорированием, то он отошлет меня на корабль Кимов, и не позволит видеть его впредь. — Но почему? Почему он решает за тебя? — недоумевал художник. — Он мой опекун, Чарли. И пока мне не исполнится двадцать один год, хён будет принимать важные решения, относительно моей судьбы. И я верю ему. Джин самый добрый человек, которого я знаю. А Техен самый лучший друг на свете. Они единственные, кто у меня есть на свете! — Это большое счастье, Чимин — иметь родных людей! Любить кого-то!.. — А ты любил сам когда нибудь, Чарли? — взволнованно спрашивает юноша. — Любил… — Прошу, ложись со мной. Мы поместимся. Побудь со мной, Чарли, не уходи. Художник смеется тихо, но ложится рядом, и Чимин тут же прислоняется головой с худому плечу юноши. — Так странно, Чарли — я счастлив и глубоко несчастлив одновременно! Разве так бывает? — Бывает, — с ухмылкой отвечает юноша. — А тот человек, которого ты любил, какой он?.. — Замечательный… Он был заботлив ко мне, но по-своему. — Самый замечательный — это Юнги! Он так заботится о своих детях, так внимателен к матери… — мечтательно воркует юноша, сильнее прижимаясь к теплому плечу художника — Чарли? Почему ты расстался с ним? — Он полюбил другого… — Что? А как же ты? — И я тоже… влюбился. Чимин резко приподнимается, и почти кричит изумленно: — Правда? Неужели… в моего брата? Скажи… скажи, Чарли? Ведь в него же? Губы художника неконтролируемо расплываются в улыбке, и он прячет ее за своими ладонями, и кивает головой согласно: — Да… — Чарли-и! — с визгом юноша кидается на шею к художнику — Вы будете счастливы! Кёнсу самый храбрый, самый лучший! Он такой смелый, решительный! Вот увидишь, он самый надежный! Ты ощутишь это обязательно! «О, его решительность я уже ощутил на себе! — усмехается счастливо юноша. Пусть завтра все мечты разрушатся, пусть надежды и мечты развеются как дым, но сегодня он безумно счастлив! — Я люблю его, Чимин! Он действительно, очень хороший. Он подарил мне это — и вытягивает руку, заставляя камни переливаться голубым пламенем. Чимин пищит от восторга, забыв, что минуту назад захлебывался слезами, и обнимает юношу. Они лежали еще долго, и как маленькие птички, счастливо щебетали о своих любимых. Каждый из них хотел только одного — любить и быть любимым! И как же горько и не справедливо осознавать, что один безумно любит, но не может стать любимым; другой нежно любим, но не имеет права любить! Но надежда все же есть! И она теплится в сердцах двух юношей, заставляя одного из них, дать себе обещание, что растопит лед в сердце холодного мужчины; а другого надеяться, что все же поймут, простят и примут!────༺༻────
На следующий день началось сумасшествие, под названием «Влюбленный Паке Чимин»! Весь корабль накрыла восхитительная волна счастья и сияния, что исходила от прекрасного юноши. От Чимина невозможно было отвести глаз — так он расцвел в своей любви. Стоило только появиться юноше на палубе, всех сшибало с ног от сияния янтарных глаз, от манящего блеска пухлых губ, от плавности и гибкости восхитительного тела. Чимин был влюблен безумно! И даже то, что объект его пылких чувств, лишь мрачнел день ото дня, не могло огорчить юношу, наоборот — лишь поджигало желание стать еще лучше, еще красивее. С тех пор, как юношу назначили парусным смотрителем, весь корабль сходил с ума по юноше, что грациозно ходил по реям, озаряя своей улыбкой. Казалось — юноша сиял ярче солнца, так он светился счастьем! Каждое его движение, каждый шаг отдавал негой и грацией. Чимину казалось, что Юнги все время видит его, хотя поблизости мужчины не было практически никогда. И пусть юноша, внутри умирал от стыда, но, все же признавался сам себе, что откровенно пытается соблазнить любимого. Джин сверлил взглядом, давая понять, что его способы привлечь внимание ему не нравятся. Тэхён ржал над ним, откровенно показывая, что «Вот, что любовь с людьми делает!..». Кёнсу был заодно с Джином, и каждый раз одергивал юношу, пытаясь пристыдить, но все было напрасно. Намджун одобрительно улыбался, и желал юноше удачи. Кто-кто, а капитан знал, что значит любить отчаянно, и умирать от желания быть с любимым. Чарли тихо поддерживал, порой даже давал советы как преподнести себя, но лучшим советчиком для юноши было его собственное сердце. Именно оно подсказывало, что он на правильном пути, что его полюбят так же сильно, как любит он сам, что его мужчина лучший на земле! Юнги, все еще избегал его, практически не появляясь на палубе. Но все же он не мог скрываться долго — обязанности были и у него. Мужчине хотелось ослепнуть, и не видеть это совершенство, ибо с каждым взглядом светло-карих глаз, самоконтроль летел к чертям. Но как можно отвести взгляд от этого прекрасного юноши, когда он, весь обласканный солнцем и звонко смеющийся, сидит на рее, крепко обхватив ее бедрами, и выгибается гибкой струной, потягиваясь за канатами. Сколько раз Юнги ловил на себе смеющийся взгляд, слышал нежный голос обращенный к нему, видел ласковую улыбку. Мужчина понимал, что все это только для него, но ревность, все равно терзала его — на юношу смотрели восхищенными взглядами все! Но больше всех Юнги ревновал юношу к помощнику капитана Шин Кёнсу! Одно его появление рядом с Чимином, доводило герцога до белого каления. «Патлеволосый» — именно так прозвал мужчину Юнги, все время был рядом с Чимином, крутился вокруг, смотрел хищным взглядом. Но в один из дней, он увидел, как «патлеволосый», подхватив юношу за талию, подтягивает к парусным завязкам, а у Чимина, в это время рубашка задирается, оголяя полоску нежной кожи. Они смеются, когда мужчина ставит юношу на палубу, а Юнги комкает в руках навигационную карту. — Не нужно ревновать его, Юнги. Это бессмысленно. Он любит только тебя! — тихий голос за спиной герцога, но мужчина даже не оборачивается. — Я кажется ясно сказал — не подходить ко мне! — голос как металл, режет и уши и сердце бедного юноши. «Неужели никогда не было хоть капли тепла, хоть толики любви? Неужели только похоть? О, Юнги! Зачем ты так со мной! Ведь ты же чувствовал, что я испытываю к тебе больше, чем просто желание! Испытывал…» Юнги резко оборачивается, впивается лихорадочно блестящими глазами в лицо художника, и выдыхает ошеломленно: — Л-любит?.. Любит меня?.. — герцог не контролирует себя, хватает юношу за запястье, притягивая к себе — Кто тебе это сказал? Чарли смотрит испуганно, а мужчина повторяет чуть громче с нажимом: — Кто тебе это сказал? — Он сам… сам сказал! Отпусти… мне больно! Мужчина буквально бросает руку юноши вниз, и снова режет металлом голоса: — Я запрещаю тебе общаться с ним близко. Не смей подходить к нему. — мужчина смотрит пронизывающе холодно — Ревнуешь? — Это ты сходишь с ума от ревности, Юнги! Зачем ты мучаешь его? Заставляешь страдать от твоего безразличия и холода! Зачем отталкиваешь? — Замолчи сейчас же. Думаешь, я буду обсуждать с тобой свои чувства? Мне с тобой было хорошо в постели — и только! … — А его, значит, любишь?.. — Тебя это не должно касаться. Больше не должно касаться! — Я все понял. — голос юноши отдавал горечью. Прямо сейчас его бросали и выбрасывали все четыре года жизни, посвященные этому мужчине, четыре года безнадежной, безответной любви, все дни и ночи, все слова и стоны, смех и страсть — выбросили за борт! — Ты говорил, что я могу уехать на родину, после путешествия? — Твое право. Я не смею тебя удерживать. — Юнги, он смотрит. Не будем добавлять к его страданиям еще и ревность. Прощайте, милорд. Я обязательно позанимаюсь с Вашими детьми. Благодарю за оказанную честь. Юнги чувствует, что юноша стоит близко, он не может его не чувствовать, и интуитивно оборачивается. Чимин взволнован. Глаза блестят подозрением, губы нервно мнутся друг о друга. Он только-что из-под парусов: капельки пота блестят на висках и скулах, жаркий румянец на щеках, рубашка расстегнута до середины груди. Он дышит глубоко, кулачки сжаты вдоль стройной фигуры, мокрые прядки прилипли ко лбу и скулам, теплый бриз их слегка подсушивает, треплет золото волос, а Юнги умирает с этой картины! — Чарли? — в голосе настороженность. — О, Чимин! Его Светлость предложил мне позаниматься с его детьми живописью. Я весьма польщен таким предложением. Чимин сильнее закусывает нижнюю губу, отворачивает лицо, пряча грустный взгляд: «А мне такой чести не было оказано. Я даже Минхо не могу видеть нормально. А Чарли будет сидеть с его детьми… с его сыновьями… а я нет!». Потом, опомнившись, вскидывает такой обреченный взгляд на герцога, что у мужчины сердце разорвалось в клочья. — Милорд… как… поживает Ваша матушка? — юноша снова отворачивается — нет сил смотреть ни на Юнги, ни на Чарли. — Благодарю, господин Паке. Герцогиня в полном здравии. — голос безжизненный и сухой в отличии от истекающего кровью сердца. — Передайте ей мои наилучшие пожелания. — легкий, ничего незначащий кивок и снова не смотрит в глаза. — Непременно. Вы можете ее сами навестить. — вышло более безжизненно, еще холодней. — Да, обязательно. Прощайте, Ваша Светлость. — Прощайте. Поговорили? Нет — убили друг друга пустыми, ничего незначащими словами, оставили истекать кровью, умирать от невысказанных слов, тех, что хотелось сказать на самом деле. — Ваша Светлость? Прошу прощения, но Вы — идиот! Позвольте и мне откланяться. — голос Чарли отдавал презрением. — Да. «Да» — можете откланяться? «Да» — идиот? О, Хосок! Как же ты нужен мне, мой друг! Как мне тебя не хватает! Только ты можешь сказать, что со мной происходит. Только тебе удавалось понять меня, лучше чем я сам себя! Хосок~и, что мне делать? Я действительно идиот!» И если бы его лучший друг был рядом, он пожал бы ему крепко плечо, заглянул бы прямо в глаза, и сказал бы:«Нет! Далеко не идиот! Твой идиотизм — это тот самый здравый смысл, который противится чувствам и эмоциям. Твоя трусость — называется «контроль». Это твое положение, твой статус тебя обязывает… Просто… однажды, мой друг, ты так захочешь любви и быть счастливым до такой степени, что пошлёшь к чертям свой разум и будешь делать так, как считаешь нужным, при этом не теряя своего достоинства! Но не сейчас! Ведь ты же долго будешь идти к Чимину…» — и подарил бы ему свою самую лучезарную улыбку. Но Хосока здесь нет. Иначе бы он ни за что не допустил того, что произошло вечером. Совместные ужины стали личной пыткой для герцога. Юнги еще мог как-то игнорировать завтраки и обеды, чаще всего проводя их с матерью и детьми. Да и Чимин тоже их часто пропускал, с удовольствием завтракая с хёном и Субин~и, и наслаждаясь вкусным обедом с Тэхёном и Кёнсу, порой прямо на палубе. Но ужины были обязательной традицией, пропустить которое считалось проявлением неуважения к офицерскому составу экипажа и гостям. Чимин приходил на каждый совместный ужин, как на новую битву, как на покорение новой высоты. Он сам себе поражался, не понимая, откуда в нём столько неутомимого желания понравиться, хотя взгляд мужчины становился всё холодней, а голос всё безразличнее! Он всегда садился рядом — всё равно Юнги на него не смотрел, и садиться перед ним не имело смысла. И никто не смел претендовать на его место рядом с мужчиной. В тот вечер все началось неправильно. Чимин сел рядом с Сокджином. Юнги был растерян, ошеломлен. Это явственно отражалось на его лице. Пальцы его не слушались, приборы валились из рук. Глаза бегали по столу, не понимая на чем остановиться. Мужчина не мог вздохнуть глубоко, сердце наливалось чернотой ревности, а сознание мутнело от повторяющейся перед глазами картины, где «паклеволосый» держит высоко за талию Чимина, а надвигающееся сумасшествие дополняло картинку, рисуя, как Кёнсу целует оголенную полоску золотистой кожи Чимина, а сам юноша со стоном откидывает голову назад. «Он не сел рядом! Он выбрал другого! Я не нужен и никогда не был! Все было игрой? Меня обманули. Он не любит и никогда не любил! О, как же больно! Как больно! Черт!..» В полной прострации Юнги поднимает взгляд на юношу. Чимин не поднимал головы, был бледен и молчалив. Как он не похож на самого себя — яркого, улыбающегося, искрящегося счастьем. Сокджин смотрит с тревогой на обоих, понимая, что будет буря. Тэхён, сначала ржавший, прикрываясь салфеткой, над растерянным лицом герцога, тоже притих. Лишь Намджун, добродушно не подозревая, что происходит, ляпнул: — Юнги, я видел Майкла и Джорджи на палубе за рисованием. С ними был художник. Ты позволил ему с ними заниматься живописью? Это хорошая идея, Юнги! Думаю, и для Субина было бы полезно тоже такого рода занятие. Как смотришь на это, любимый? — капитан обратился к супругу. — Да… я… нанял его… сегодня. Подумал… будет -хм… полезно для них — мужчина еле мог разговаривать, ревность и отчаяние скручивали все внутренности, не позволяя мыслить нормально. — Вы всегда так… страстно… нанимаете своих работников, милорд? — до всех донесся высокий голос юноши, что отдавал каким-то злым холодом. — Как Вас понимать, господин Паке? — абсолютно идентичный по тону голос в ответ. — Вы… на глазах у всего корабля, так… настойчиво «приглашали» мистера Дейзила в гувернеры. Мне просто стало интересно, у Вас все удостаиваются такого неравнодушного приема на работу. С такими… страстными захватами рук! С таким… жадными притяжением к себе! Они смотрят друг на друга — холодно, зло, пронзительно, убивая взглядом. — В отличии от некоторых… я… не позволяю себе, на глазах, как Вы выразились, всего корабля, раздевать себя, оголяясь непозволительно… Юноша вскакивает, опрокидывая бокал, что громким звоном пугает сидящих за столом. — Объясните немедленно, что Вы, милорд, имели ввиду. — голос Чимина не сулил ничего хорошего, как и взгляд прищуренных, мечущих молнии, глаз. Юнги встал медленно, упираясь сжатыми кулаками в стол, не сводя безумных глаз с юноши. Все затихли, казалось, никто даже не дышал. А Юнги выплевывает, практически по слогам, в лицо юноши: — Вы… господин Паке, так… непристойно подтягивались на руках… этого… помощника Шина, что на Вас было стыдно смотреть. — Юнги! Ты забываешься! Это оскорбление, так нельзя… — голос капитана тверд и нетерпелив — извинись перед Чимином! — И не подумаю! Это правда! Вы, господин Паке, предстали передо мной с расстегнутой на все пуговицы, рубашкой. Вы ведете себя с помощником Шином непристойно перед всем экипажем! — Он мой брат! Да как Вы смеете? Я проткну Вам глотку за такие слова! Если сейчас под ногами герцога разверзлось море, обнажая самое дно, Юнги не был бы так поражен как этими словами! — Ваш брат? Он Ваш брат? — белое лицо Юнги побледнело еще больше и он судорожно цепляется пальцами за край стола. «Брат. Не любимый, не любовник — брат! О мой бог! Я действительно идиот! -…Я… не знал. Я прошу прощения… — Идите к черту, господин Мин Юнги! Ни слышать, ни видеть Вас больше не желаю! Вы наносите мне оскорбление второй раз! Благодарите Всевышнего, что моего брата сейчас здесь нет, иначе Вы лежали бы проткнутый шпагой! — О! А того испанца, тоже Ваш брат проткнул? Что-то плохо он следит за Вами, юноша, раз Вас кидает от одного к другому! — Испанца проткнул я! И повторю прием еще раз, если Вы не замолчите, и сейчас же не принесете свои извинения перед Чимином! — молнии из глаз Тэхёна были не меньше, чем из копья Зевса. «Еще один?! Да сколько их у него?» — Ха! Господин Ким, и Вы тоже? Да что ж такое? — злая усмешка герцога, как оскал — Сколько их у Вас, господин Паке? Вам самому не… — Юнги переводит взгляд с лица Тэхёна на юношу и замирает — из огромных янтарных глаз, полных такой боли и обиды, сорвались крупные прозрачные слезы, стекая со щек прямо на пол. — Чимин!.. — мужчина буквально выдыхает имя и делает шаг к юноше, но упирается в стол между ними. Чимин хватает белую вазу с красными яблоками, и бросает в мужчину. Она пролетела мимо, разбиваясь о стену на осколки, а яркие плоды рассыпаются по столу, скатываясь на пол. — Ненавижу… — совсем тихо, слабо, со всхлипом и судорожным вздохом… а все равно прозвучало как «Люблю…» Никто их не остановил, даже слова не проронил никто. Все понимали — это должно было случиться, и зрело уже давно! И Юнги и Чимин должны были пройти через это, чтобы оба поняли — они не будут вместе! Сокджин за весь вечер и слова не сказал, хоть так и подмывало вцепиться в мужчину. Он дал всему этому случиться, надеясь что его «ребенок» поймет — Юнги не его человек! Тэхён тоже молчал, до тех пор, пока герцог не стал открыто оскорблять юношу. Но, почему-то до конца надеялся, что мужчина будет сильнее своей ревности, что не пойдет на поводу слепых предрассудков! Ошибался! Юнги ещё хуже, чем он сам! Но самое плохое то, что Тэхён понял — мужчина не только болен ревностью, но и находился в плену собственных комплексов. И теперь юноша понимал, что его старший брат прав — они не созданы друг для друга. И только Намджун ничего не сказал, а взял бутылку бурбона и пошёл вслед за Юнги. Он стоял у входа в каюту юноши — не шелохнувшись, практически не дыша, уставившись остекленевшим взглядом на дверь. Не было ничего — ни мыслей, ни сожалений, лишь пустота. Такая пустота остается, когда человек теряет то, чего у него и не было как таковое — когда человек теряет мечту! Он только, что потерял свою мечту, вот за этой дверью. Он чувствует, что Чимин стоит там, точно так же, как он стоит. Смотрит точно так же. Не дышит так же. Он протянул руку к двери, накрывая его ладонью, и готов поклясться собственной душой, что почувствовал тепло через дерево от маленькой ладошки. Юнги слышит звуки хрустальных капель, что падая, разбиваются о холодный пол. И пусть это звучит полным абсурдом, бредом больного, но они оба понимают отчетливо, что только что, в адмирал-салоне, на глазах у всех — признавались друг другу в любви! Признавались в своем бессилии перед этим чувством! Оба признали свое поражение — они любят! И знают, что любимы в ответ! Вот только, что теперь с этим делать? Не хотелось думать ни о чем, не хотелось разбираться, почему все так случилось. А что если просто открыть эту дверь? Что если просто обняться? Просто сказать друг другу одно единственное слово? Рука дрогнула и сердце забилось снова от этой мысли. И вот пальцы почти тянутся к ручке, и сердце еще быстрее ускоряет свой ритм, глаза распахиваются от страха ожидания… когда на их плечи, одновременно ложатся чьи-то руки: — Юнги?.. — Чимин?.. — Идем, Юнги. Думаю, надо поговорить, а это нам точно не помешает. — невесело указывает Намджун на бутылку. — Идем, Чимин. Думаю, тебе надо прилечь и отдохнуть, это тебе точно не помешает. — мягко указывает Чарли на постель. До утра мужчины просидели за разговором. Хотя это больше было похоже на исповедь Юнги перед Намджуном, хотя до боли в сердце хотелось сделать это сидя на коленях перед прекрасным юношей, целуя нежно руки, обнимая его ноги, заглядывая в глаза и моля о прощении. Он признался во всем, как признается человек, что проживает свой последний день. Как человек, которому больше нечего терять. Признался в трепете сердца, в бесконечном счастье от того, что любит… впервые в жизни любит. Сознался, что умирает от ревности. Рассказал, как ломает тело от безумного желания обладать. Раскрыл все свои страхи. Чимин молчал, хотя художник и не просил его говорить. Все и так все знают: знают о его безумии, о его бесстыдстве, о его отчаянии. А все это он сам называл любовью! У юноши пустота на сердце, не хотелось думать ни о ком, даже о Юнги! Не хотелось ничего! Он позволил темноте поглотить себя, закрывая пустые глаза, позволяя рукам безжизненно повиснуть вдоль тела.*
Он спал беспробудно два дня, и не видел какую истерику устроил Сокджин, когда не удалось его разбудить, не слышал какой крик стоял на корабле, даже после того, как корабельный лекарь сообщил, что это просто глубокий сон — так организм юноши защищал его стресса. Ким окончательно разорвал все связи с Мином, сообщив, что ноги их будет ни на корабле, ни в поместье! Тэхён серой тенью стоял у двери, а бледному Юнги вход был закрыт. Кёнсу узнав о ссоре за ужином, действительно хотел убить герцога, но слезы Чарли его остановили. Он плакал от страшного волнения, за юношу, за любимого — если Кёнсу вызовет герцога на дуэль, его просто вздернут на веревке на рее. Лишь Намджун был спокоен и рассудителен, успокаивая всех, убеждая, что все наладится. Да только все понимали — ничего как раньше не будет! Чимин проснулся на третий день, с трудом разлепив глаза, и увидел перед собой человека, которого ожидал увидеть меньше всего — рядом с ним сидел Минхо. Мальчик так смотрел на него — взволнованно, жадно, с надеждой. Он держал в своей маленькой ладошке руку юноши, тихо поглаживая его. Едва Чимин посмотрел в эти черные глазки, так похожие на глаза отца, он расплакался — громко, горько, навзрыд. Мальчик кидается ему на грудь, обхватывает его лицо руками, шепчет успокаивающе: — Не плачь! Не плачь, самый прекрасный ангел! Он больше не обидит тебя! Никто больше не обидит тебя! Никогда! — и смотрит так серьезно, словно он не семилетний мальчик, а семнадцатилетний юноша. Чимин кивает, и все равно плачет, но уже тише. Когда в каюту вбежали Сокджин и Тэхён, юноша немного успокоился. Минхо пробыл с ним до самого вечера, пока герцогиня, пришедшая проведать юношу, не забрала его. Еще день Чимин не выходил из каюты: не хотелось видеть никого, ни хёна, ни друга, ни даже брата. О Юнги хотелось думать в последнюю очередь. Пустота внутри была такой ощутимой, что казалось, ее можно потрогать руками. Чимин успокоился, смирился, принял — не будет ничего, и ни к чему все это было. Все эти чувства — любовь, эйфория, радость, ревность — абсолютно ничего не значили! Его хён оказался мудрее и проницательней, ведь прав же был во всем! Юнги не нужны его теплые чувства, его любовь и нежность. Но, почему-то не было горечи. Она была бы, будь от герцога хоть какой-то отклик, хоть какое-то ответное чувство. Поэтому есть только пустота. Единственное о чем сожалел юноша — это о том, что ревновал к Чарли. Хотя прекрасно знал, что юноша нежно влюблен в Кёнсу. Как он мог заподозрить такого прекрасного юношу в предательстве. Чарли был первым, с кем он заговорил. Он извинился перед ним. Просил прощения за то, что безосновательно подозревал, хотя сейчас ему уже все равно. А сам Чарли, буквально дрожал от страха по ночам, думая, что будет, если Чимин узнает правду. Минхо приходил каждый день, практически с утра до ночи был с Чимином рядом. Мальчик не слушал никого — ни бабушку, ни гувернеров, ни даже отца. Минхо был первым, кому Чимин подарил свою улыбку, впервые за много дней, и наверное — свое сердце! Мальчик так искренне тянулся к Чимину, так смотрел восхищенно, как смотрит, наверное, ребенок на свою маму, которую не видел долго. И юноша отвечал ему душевным теплом и нежной лаской. Именно Минхо уговорил Чимина, подняться на палубу, покормить чаек, что шумно летали за бортом. Едва юноша ступил за порог каюты, сразу же столкнулся с Юнги. Он стоял в каютном проходе, нервно меря шагами коридор. Он его практически не покидал, вот уже как три дня. Все надеялся, что его пустят к нему, что сможет хоть глазком посмотреть на него, сможет попросить прощения. И вот он перед ним. Поклон вышел каким-то нервным, скомканным. Глаза мужчины горят так, что можно костер зажечь от них. Пальцы подрагивают, а горло сжимает комом нервов. — Чимин?!.. Как Вы… себя чувствуете? Вам лучше? Я… волновался… надеюсь Вам лучше? — Благодарю. Мне гораздо лучше. Не стоило волноваться. — юноша и сам не подозревал, что его голос может быть таким спокойным, что он сам может быть таким спокойным! Чимин делает шаг к выходу, крепко держа Минхо за руку. Ему преграждают путь. — Я… я хотел извиниться… попросить прощения. Прошу простить меня. Я вел себя крайне неуважительно. Я ошибался. И я на самом деле не думаю о Вас так, как… говорил в порыве…*
С того дня все стало наоборот — Юнги практически стал тенью Чимина. Он шел за ним повсюду и везде, сопровождал до каюты, пока перед его носом не захлопывалась дверь. Он с трепетом ждал встречи с ним — готовился, подбирал тщательно одежду, заводил беседу за ужином, пытаясь заинтересовать интересной историей или забавной шуткой. Да, Мин Юнги пытался шутить! Впервые в жизни он сам рассказал об охоте, где заколол кабана, вызывая неподдельный восторг у слушателей. Он сам над собой смеялся, рассказывая как принял танцовщика за девушку и пытался всучить ему цветок в руки. Удивительно, как Юнги превратил один из самых драматичных моментов в своей жизни в забавную историю. И это только ради него! Рассказывал о своем лучшем друге Чон Хосоке, обещая, что непременно познакомит с ним
