По велению сердца

────༺༻────

      Весна наступила невероятно быстро, хотя на дворе уже середина апреля. За два дня сошел весь снег, обнажив мягкую зелень травы. За неделю всё зацвело и зазвенело, как будто и не было никакой зимы. По ночам можно было слышать в нежной весенней тишине, как трещат почки на ветках, как мягко свистят молодые побеги бамбука. Еще через неделю птичьи переливы доносились отовсюду, и воздух наполнился невероятным опьяняющим ароматом цветов. Именно в это время весеннего буйства красоты природы, в жизни юноши появился Симидзу Сан — мужчина-воин, самурай.       В тот день, главная площадь Кёнбоккуна, Кванхвамун, была украшена для встречи высокородных гостей — главный наместник сёгуна Токугавы Симидзу Фумико прибыл с официальным визитом, во главе большого посольства. Этому гостю в императорском дворце Чосона были одновременно рады и не рады. Рады, потому что князь Фумико единственный, из правящей верхушки Японии, кто не был настроен агрессивно по отношению к Корейскому государству; не рады, потому что приезд столь внушительного посольства означало только одно — соседняя страна настроена усилить свое влияние здесь. Но все же, гостей встречали пышно, со всеми почестями. Почему-то император отдал приказ, всем служителям и чиновникам одеться в цвета национального флага Тхэгыкки — в синий, красный или белый, а представителям правящей династии в свои лучшие наряды и драгоценности. Чимин выбрал красный, просто красный шелк без вышивки и жемчугов, с традиционной черной подкладкой. Он надеялся, что не станет выделяться среди других в столь простом наряде — о, как он ошибался!       Юноша идет по дорожке к главной площади, где сейчас много людей, скромно опустив глаза, вежливо отвечая на приветствия, но неизменно с прямым разворотом плеч и чуть приподнятым подбородком. И снова взгляды, перешептывания, восхищенные вздохи, но на этот раз слишком уж явственно. И Чимин слегка недоумевал, что сегодня в нем такого особенного — более скромного наряда у него еще не было?! Но юноша сам не знает, как он изменился за этот год, за эту долгую зиму: тонкий стройный стан, столь долго скрываемый мехами, теперь плотно обхвачен красным шёлком, соблазняя узкой талией и плавным изгибом бёдер; прекрасное лицо с заострившимися чертами, острая линия подбородка, высокие скулы, чуть острый носик, прямой разлет бровей, и губы, вводящие в греховные мысли многих мужчин. Волосы, отросшие ниже плеч, умаслены и не стянуты ничем. С того дня, когда Чимин сжег все свои драгоценности, он ни разу не одевал золотых украшений и благородных камней. Все что он себе позволял — это серебряные серьги и кольца. И сейчас на нем только змейки в ушах, и колечки на указательном и среднем пальцах. Так что — да, Чимин не понимал, чем он мог вызвать такое большое волнение. Едва он встал на подобающее место в свите принцессы, чтобы сопроводить ее на площадь, Суин зовет его ближе, а от главных ворот уже слышны звуки барабанов.       Всадники величественной кавалькадой въезжают на площадь. Впереди едет сам князь — даймё Симидзу Фумико — крепкий, жилистый мужчина, чьи седые волосы указывают на почтенный возраст. За ним четверо всадников фудай-даймё — и все воины-самураи в великолепных доспехах с благородным оружием наперевес. К их лошадям прикреплены родовые знамена — знак их принадлежности к домам санкэ. Среди них — гордость и надежда Фумико — его внук — Симидзу Сан, чье имя отражает весь внутренний мир воина — «чистая вода»!       Сан молод, он недавно встретил свою двадцать пятую зиму, прекрасен и телом, и душой, благороден в мыслях, скромен в воспитании, но горяч в страсти. Он едет позади своего деда, своего кумира, преисполненный спокойствием и радушием, любуется красотой дворца украдкой. Глаза опускаются на каменные плиты, где замечает розовые лепестки цветущей вишни, кружившиеся в весенней поземке. Но взгляд цепляет красный шелк чужого наряда, и глаза поднимаются выше, отмечая стройность юноши. Мир перестает существовать в том виде, в котором он знал до этого, когда Сан увидел лицо. Нет на земле более совершенной красоты, более прекрасных черт, более изысканного совершенства чем то, что сейчас видит перед собой молодой самурай. Руки крепче сжимают поводья, конь под ним чувствует волнение хозяина, тревожится, потряхивая чёрной гривой, и с лёгким ржанием мотает головой. Сан наклонился к шее коня, мягко укладывая широкую ладонь меж его ушей, успокаивая, а сам глаз с прекрасного видения не спускал — перед всей нарядной толпой жадно ласкает взглядом.       Юноша в красном стоит не шелохнувшись, опустив глаза скромно, сцепив крохотные пальчики меж собой. Волосы светлой гладкой волной струятся по плечам. Мягкое колыхание ветра, заставило тонкую прядку прилипнуть к божественным губам, и Сан умирает. «Подними глаза! Посмотри на меня! Посмотри… на меня!» — мысль распирает его, заставляя сжиматься, и дышать судорожно. Но происходит чудо — прекрасный юноша смотрит на него, являя под ресницами невероятную глубину янтарных глаз. Сердце бешено заходится, и воин выпрямляется с улыбкой — он заметил как вспыхнули нежные глаза, что тут же скромно опустились вниз. От охватившего его чувства, воин неконтролируемо натягивает поводья и лошадь встает на дыбы, еще больше привлекая внимание к мужественному всаднику в черных доспехах. За его спиной широко развивается синее полотно родового знамени, и драгоценная сбруя коня сверкает под весенним солнцем. Самурай величественно прекрасен — рваные длинные пряди черных волос развеваются, белое лицо не тронутое загаром и щетиной, гладкое и чистое. Мягкий хлопок серого кимоно с синими широкими лентами, под сверкающими доспехами, обхватывает крепкий стан мужчины.       Всадник почти проехал мимо прекрасного юноши, а глаза все на нем же, и голова до неприличия поворачивается в его сторону. Кавалькада все движется сверкающей рекой, шелестя знаменами с глухим стуком доспехов. Встречающие их хозяева слегка растеряны — столько самураев, словно пришли уже захватывать страну! Всего Чимин насчитал тридцать всадников даймё и около пятидесяти самураев низшего сословия секио. Примерно столько же челяди и слуг. Такого большого посольства они еще не принимали во дворце! Это было и величественно и страшно!       — Чимини! — юноша услышал тонкий голосок принцессы и поклонился. — Этот всадник, что был смущён твоей красотой великолепен. Ты не находишь? — улыбается девушка, прикрываясь веером.       — Если Ваше Высочество так считает, то пусть так и будет, — вежливо улыбается юноша, и все же невольно посмотрел вслед всаднику, и совсем не ожидал, что на него все еще смотрят. Чимин вспыхивает, словно его поймали за подглядыванием, и опускает взгляд, не зная какую бурю в душе самурая вызвал этим.       Всадники спешились, отдав своих великолепных коней под узды слугам. Фумико подзывает даймё ближе, что уже вовсю смеются над Саном.       — Я видел красный цветок, смутивший твой взор и, думаю, сердце. Он прекрасен, — голос князя, обращенный к внуку, спокоен, но полон мягкости.       — Да, мой господин. Мои глаза не видели ничего прекраснее.       Князь усмехается в седые усы, смотря на самурая:       — Вознесем молитву духам предков, чтобы наш визит закончился удачно, и ты смог увести с собой прекрасный цветок.       И сердце воина поет хвалебные речи всем духам и все богам, которых он знает, и сам себе клянется — он увезет столь дивный цветок с собой!       На ступенях послов встречали наследные принцы, и среди них не было ни Хосока, ни Чонгука, что почти месяц как в отъезде. Тронная зала, в которой Чимин бывал не раз, сверкала густой позолотой, и черное дерево колонн обвивали цвета Тхэгыкки, а сам символ Великих Начал — единение черного и белого, инь и ян — притягивал взгляд сразу, едва оказавшись в этом величественном зале.       Чимин стоял в самом углу, практически спрятавшись за спинами других. Но даже отсюда он чувствует взгляд черных глаз, что так похожи… на его глаза! Зачем он только посмотрел в них, зачем только поднял свой взгляд — сердце разорвалось кровавыми кусками, едва он увидел лисий разрез и черные омуты! Юнги! Он поклялся не вспоминать этого имени, но юноша давно клятвопреступник! Нет никаких сил противостоять своей любви… любви к единственному мужчине, к Юнги! И едва увидев эти глаза незнакомого самурая, лицо Юнги до сих пор стоит перед глазами — ресницы подрагивающие во сне, бледные губы целующие его руки, нос-бусинка, такой же как у Минхо, черный огонь глаз и голос… голос сводящий с ума, до сих пор звучащий в ушах прекрасной хриплой музыкой.       Чимин опомнился, когда церемония коленопреклонения завершилась, и гонг возвестил о начале праздника. Главный дворцовый распорядитель чимрэ объявил о пятидневных состязаниях, в честь дорогих гостей. Но юноша словно находился в прострации, ничего не слышал и не видел, и лишь ориентировался на синюю юбку принцессы. Он покидает площадь в свите Суин, но сама принцесса направляется в паланкин императрицы. Чимин же спешит во флигель, надеясь за работой позабыть об охватившем его воспоминании. Он мысленно считает каменные плиты под ногами, чтобы отвлечься, когда сталкивается с серой тканью широких оби, и дальше скользит по черным доспехам вверх, ошеломленно уставившись в лисьи глаза.       — Даймё Симидзу Сан, — и мужчина склоняется перед застывшим юношей.       Вокруг них замерли несколько людей, тоже из свиты принцессы, и с интересом смотрели на них. Чимин растерянно осматривается, беспомощно озираясь — что он должен делать? К нему подошел один юноша из придворных писцов, и обратился к Чимину:       — Он представился Вам, господин. Сказал, что его зовут князь Симидзу.       — Я тоже должен ему представиться? — немного недовольно спрашивает юноша, и получив утвердительный ответ, продолжает, так же хмурясь: — Передайте князю, что я простой чинсэ, недостойный быть представленным столь высокородному самураю. Но раз он желает знать мое имя, можете передать — меня зовут Паке Чимин.       Юноша все перевел, вызвал легкую улыбку воина, что отрицательно качал головой.       — Ками! Канэко ками! — воин склонился еще раз.       Юноша переводчик смотрит непонимающе на князя, потом на столь же растерянного Чимина.       — Он сказал, что Вы… дух, небесный дух? То есть золотой небесный дух. Ангел, наверное… — и хлопает глазами странно.       Чимин слышит легкие смешки за спиной, и смущение накрывает его.       — Какой еще дух? Вы же сказали мое имя? — юноша рассержен, но видит утвердительный кивок переводчика.       Мужчина вновь заговорил, снова закончив легким поклоном, и смотрит горящими глазами, что Чимин, на секунду, вновь впал в прострацию от этих лисьих глаз.       — Князь приглашает… В-вас с собой н-на праздник, господин… — переводчик аж заикается, когда обращается к юноше.       — Нет! Скажите, что я занят… у меня дела… я не могу.       — Вы откажете иноземному князю?! Это немыслимо! — ошеломленно выдыхает переводчик.       — Да, откажу! Пускай катится к черту! — юноша сдерживает себя из последних сил, а смешки вокруг становятся громче. — Я ухожу! — и коротко поклонившись, стремительно уходит, оставив растерянного переводчика плести небылицы перед самураем.       Сердце заходилось в бешеном ритме от только что пережитого знакомства. Князь Симидзу — красивый, высокий, мужественный. Он совсем не похож на Юнги, только глаза смущают душу и тревожат сердце… но это не Юнги! Чимин практически не притронулся к бумагам за день, он так и не смог отпустить воспоминания о мужчине. Теперь, когда расстояние между ними огромно, а время убивает разлукой, каждый взгляд, каждое слово, каждое объятие вспоминается с особым трепетом и болью. И нет от них спасения несчастному влюбленному юноше.       Уже ночь на дворе, и юноша поднимается с насиженных колен, расправляя красный шелк. Едва он вышел из флигеля, устало закрыв за собой дверь, видит мужчину, что сидит со скрещенными ногами, приосанившись и одной рукой опираясь на рукоять катаны. Фигура князя столь впечатляющая и величественна, что юноша застыл, уставившись на мужчину. Симидзу поднялся столь грациозно, сразу надвигаясь на Чимина мягкими, плавными движениями, словно гибкий серый тигр, сверкая черными глазами, что юноша попятился назад. Князь замер, заставляя этим остановиться юношу, и медленно поклонился, боясь испугать еще сильнее. Чимин вздрогнул, когда услышал прекрасный английский говор:       — Я бы хотел принести свои извинения, за неподобающее поведение сегодня днем. Прошу простить меня, Ками! — и вновь склоняется перед юношей.       — Вы говорите по-английски? — немного ошеломленно спросил юноша, но быстро опомнился, и поклонился сам. — Князь Симидзу, думаю, это мне надо принести свои извинения.       — Нет, все правильно. Это я пренебрег правилами приличия, и нагло подошел знакомиться с Вами без разрешения. Позволите представиться еще раз? — и получив утвердительный кивок, вновь склоняется. — Меня зовут Сан, князь Симидзу.       Чимин улыбается мягко, слегка опустив глаза, и говорит легко, без страха:       — Очень приятно! Меня зовут Чимин, — и протягивает руку для пожатия, лишь потом осознавая свою глупость. Но он не успевает опустить ладонь, как ее обхватывают трепетно, нежно сжимая, и голос низкий волнует до мурашек.       — Я знаю этот европейский способ знакомства. Мое сердце преисполнено радостью, от того, что увидел Вас, прекрасный Ками!       Чимин немного сжимается от непонятного волнения, не смея взглянуть на мужчину:       — Я тоже… рад знакомству, господин Симидзу…       — Сан… Прошу Вас, доставьте еще радости моему бедному сердцу, назвав меня по имени.       Юноша вспыхивает еще сильнее, и буквально выдавливает из себя:       — Сан…       Он молча отворачивается и спускается по деревянным ступеням террасы, мягко шелестя шелком. За ним тенью идет мужчина, отставая на шаг, что довольно близко, и юноша чувствует как горят глаза князя, как жадно он смотрит на него, как вздымается грудь мужчины в сером кимоно с синими лентами. Они идут молча некоторое время сквозь весеннюю ночь в свете мерцающих фонарей и серебра полной луны. Юноша сам не понимает почему позволяет Симидзу идти за ним, позволяет любоваться собой, но они все так же идут почти рядом.       У самых дверей в покои, князь просит юношу прийти завтра на состязания лучников, где он будет принимать участие, на что Чимин согласился, вновь удивляясь сам себе. И лишь когда, простившись с мужчиной, юноша оказался один, он понял свою непонятную покорность перед князем — он представлял себе, что это был Юнги! Это он шел за ним в тишине нежной ночи! Это Юнги смотрел на него горящими глазами, лаская точёный профиль! Это его сердце заходилось в бешеном ритме так, что грудь вздымалась от любовного волнения! Юнги! И сердце вновь разрывается, в который раз, от невозможной любви и боли — его здесь нет! И это был не Юнги…

────༺༻────

      О, как прекрасна весна в этом году в Чосоне! Как восхитительны ее нежные цветы, как ароматны ее бутоны розовых пионов, как чист ее небосвод в синеве, как музыкой звенят ручьи, и все живое вокруг тянется к теплу и любви. Ничто не сравнится с изумрудом первой листвы, с алмазом первой росы, с золотом первого луча… Но спроси сейчас сердце самурая, что прекрасней на земле, оно ответит без промедления — «Ками! Нет прекрасней и нежнее него! Нет совершенней красоты, чем лицо Канэки! Нет большего восхищения для меня, только Ками Чимин!»       Сан ждет… со сладостным волнением в сердце ждет прекрасного юношу! Как же сильно он утонул в омуте золотых глаз, в светлом переливе дивных волос. Как быстро любовь охватила его сердце, и что в этом виновато, он не знает. Может опьяняющая весна? Может невозможная красота юноши? Или одинокое сердце само захотело тепла и ласки, да так, что бросилось в пучину нежной страсти с головой. Сегодня он будет бороться с лучшими метателями стрел Кореи за весьма символическую награду — маленький букет весенних цветов из рук первой красавицы императорского двора. А у самого воина чувство, будто он будет бороться за сердце Ками. Он уверен — если он выиграет состязание, прекрасный юноша посмотрит на него другими глазами. И он выиграет!       Место состязания — искусственный пруд дворцового парка, весь утопающий в розовом буйстве цветущей вишни и королевских пионов. По ровной глади темного пруда плавают белые и черные лебеди — подарок китайского императора. К середине пруда ведут четыре моста, а в центре, на сваях, стоит широкая площадка с резными перилами. Это место для лучников. Их цель — мишени в северной части пруда — красный Чосона, синий Японии. Среди огромной толпы зрителей, устроившихся на берегу, отважный самурай ищет глазами дивного юношу, и не находит. Сердце стучит волнительно — неужели не придет?!       Лучники отвешивают поклоны императору и князю Фумико, что взошли на специальный помост, уместившись в кресла. Пора начинать состязание. Их четверо от каждой стороны, у каждого пять стрел — всего двадцать выстрелов. Мишень на расстоянии ста футов (32 м), через десять выстрелов их отодвинут еще дальше. Победит та сторона, чьих стрел окажется больше в центральном круге мишени. Первым натягивает тетиву лучник Чосона, и затаившая дыхание толпа, взрывается аплодисментами и одобрительными криками, когда воин попадает точно в цель. Следующая стрела самурая Токугавы также попадает точно в цель, вызывая восторженные охи и боевой клич товарищей по оружию.       Сан все так же смотрит, не видит его и пелена перед глазами встает от непонятного чувства горечи. Следующие метатели оба не были столь точны как первые, но и их подбадривает радостная толпа. Некоторые гости так входят в азарт наблюдаемого ими действа, что взбираются на мосты, ближе к лучникам. Людей на берегу меньше, но среди них нет того единственного, кого хотят видеть глаза самурая! Нет Чимина! Третий выстрел, и удача на этот раз на стороне воина Чосона, от чего люди просто взрываются радостными криками. Тетива в руках князя Симидзу звенит от напряжения. Тёплое гладкое дерево ясеня изогнулось причудливой дугой, раскрываясь на концах хвостами драконов. На пластинах слоновой кости символы его предков, дарующие силу духа. Перо черного ворона привычно проходит меж длинных пальцев, когда серебро стали касается сердцевины дуги. И плечевая мышца самурая бугрится от напряжения, когда натянутая тонкая стрела касается щеки. Но тут, глаз цепляется… и он видит… видит, как плывет по берегу… невозможное, восхитительное, невероятное чудо — его Ками!       Чимин долго сидел, не хотел выходить, не шел на уговоры своей совести, что напоминало — обещал ведь прийти! Он давно готов, наряжен, накрашен, надушен — приказ принцессы, который не обсуждался! И вот, он в восхитительном длинном ханбоке, цвет которого он назвал «цветом зреющего лимона», ибо такого нежного желтого оттенка он еще не видел. Суин прислала украшения, которые она сама выбрала, и юноша сейчас смотрел на них. Золото! Принцесса прислала золотые серьги и браслеты! Сможет ли он пересилить себя — прикоснуться к драгоценному металлу…       Он идет через весь парк к пруду, медленно и неуверенно, словно сам боялся, что может повернуть обратно. Людей мало, только придворная челядь и служители — все сейчас смотрят зрелище у пруда. Но даже они замирают, увидев юношу, проходящего по мощеной дорожке. Солнце играет бликами в мерцающем золоте на тонких запястьях, в маленьких ушках переливается драгоценным цветком, и сам он, как весна — прекрасен и нежен. Людей все больше, возгласы и шум рукоплесканий все четче. Юноша идет еще медленней, и, застыв на мгновение, все же идет к пруду. На него смотрят, оборачиваются, глядят вслед. Перед ним расступаются ошеломленно, пропуская столь дивное создание. Сидящие привстают в восторженном порыве, и повсюду лишь перешептывания и вздохи о его красоте.       Он видит открытый шатер принцессы и направляется к нему по берегу, но чувствует — что-то не так! Все слишком… тихо, и непонятное напряжение повисло в воздухе. Чимин оглядывается вокруг тревожно, ловя на себе взгляды — это он причина этой тишины! Не зная, куда деть себя от смущения, он идет ещё медленней от волнения, обхватил свои волосы рукой, мягко перекинув их на одно плечо — как будто это закроет его от взглядов.       — Чимин~и, ты срываешь состязания! — весело смеется принцесса, а вслед за ней — девушки и юноши из ее свиты, на что юноша лишь охнул беспомощно, и все же встал позади нее, опустив глаза.       — Чимин! Он ждет твоего взгляда! — тихо шепчет Суин, вполоборота к нему, и только потом, юноша вскидывает глаза на помост.       Натянутая тетива с тихим скрипом сжимается, и стрела скользит вниз по щеке, не видя больше цели. Руки беспомощно опускают дугу вниз, и глаза лихорадочно горят — он пришел! Самурай слышит недовольный ропот своих, чувствует тревожный взгляд деда.       — Сан, опомнись! — но он ждет взгляда юноши. А когда мужчина видит глаза Ками, устремленные на него, сердце растекается от сладости чувства. «Смотри на меня, не отводи глаз!» — мысленно молит Сан, и дуга скрипит деревом, тетива звенит силой, стрела со скрежетом проходит по сердцевине. Длинные пальцы, словно лаская, распускаются цветком лотоса, и черная стрела разрывает воздух в стремительном полете, насквозь протыкая самую середину мишени. Выстрел сильного мужчины! Волна ошеломленного вздоха прокатывается в толпе, и с нежных губ юноши тоже. И все дальше как во сне — выстрел за выстрелом, крики, рукоплескания — а для самурая лишь взгляд, что действительно смотрел не отрываясь. Сан стреляет как бог! Вся его поза, стойка ног, наклон головы, изгиб локтя столь грациозны, мягки и сильны одновременно. Рваные пряди закрывают пол лица во время стрельбы, а после, он зачесывает их наверх, пропуская сквозь пальцы. Чимин смотрит… смотрит не отрываясь на его руки — сильные, крепкие, длинные… как у его мужчины! Как у Юнги! Юноша опомнился только тогда, когда вновь установилась мертвая тишина — последний выстрел! И стрелял Сан! От его выстрела зависело выиграет ли Чосон или же Токугава — ровное количество стрел было в мишенях.       Нога самурая мягко скользнула вперед, носком тонкой кожи сандалий, находя опору, ставя пятку под нужным углом. Колено вывернуто для большего усиления, прямая спина развернута так, что лопатки сходятся. Рука широким плавным кругом над головой, со сверкающей черной стрелой меж длинных пальцев, ложится к опущенной вниз дуге. И сам он наклоняется, сильнее упираясь коленом, грациозным движением сгибая локоть, и звук натянутой тетивы режет уши в полной тишине. Самурай величественно выпрямляется, слегка пружиня и застывая для решающего выстрела, но происходит то, от чего аж все задохнулись воздухом — стрелок поворачивает голову! Он не смотрит на цель — он смотрит на юношу, что вмиг побледнел!       «Что он делает?» «Куда он смотрит?» «Он с ума сошел!» — отовсюду возмущенный шепот толпы, и даже его товарищи взволнованно переглядываются меж собой. Краем глаза Сан видит своего деда, что медленно привстал в нескрываемом волнении, но он не промахнется — его Ками смотрит на него!       Чимин почти падает в обморок, когда глаза самурая устремляются на него. И лисий взгляд над натянутой стрелой, так взволновал юношу, что он еле держался на ногах. «Только не промахнись! Только не промахнись! Посмотри на цель!» — молил юноша глазами, вцепившись пальцами в пояс ханбока. Но стрела, пущенная грациозно раскрытыми пальцами, летит свистя в воздухе, и юноша закрывает глаза в тот миг, когда стальной наконечник с силой вонзается в самый центр мишени. Теперь он понимает, что мужчина, на самом деле, смотрел точно в цель — он был его целью!       Восемь рук поднимают мужчину над землей в восторженном волнении. К ним тут же присоединяются еще с десяток, а толпа рукоплещет победителю. Теперь можно улыбнуться, расслабить плечи. Сан победно поднимает над головой свой лук — он заслужил. Он ловит полный гордости взгляд деда, но тут же замечает стремительно уносящегося от пруда юношу, и взгляд его загорается — значит он достиг своей цели! О, смелый самурай! Он не знает еще, что его сражение только начинается, а его противник — призрак, которого не разрубишь катаной, не проткнешь стрелой, ибо его нет. Но его руки, глаза, слова — навсегда поселились в сердце Ками, и фантомом держат его. Бороться с призраком — гиблое дело…

────༺༻────

      Месяц, посольство Токугавы наслаждалось гостеприимством императорского двора, а сердце самурая прекрасным юношей. Уже отцвели пионы, вишни осыпали розовым ковром все вокруг. Цветки сливы белыми звездами усеяли все пространство. На холмах Кёнхверу зацвел жасмин, и их аромат разносился повсюду, кружа голову и заставляя сердце биться сильнее. Аллеи Кёнбоккуна утопали в розах, а самурай замечал, что прекрасный Ками все чаще останавливается у белых цветов. Значит вечером покои юноши украсят белые розы. Так же как камеи до этого, и орхидеи еще раньше. Сан влюблен безумно, и готов осыпать любимого цветами и подарками. Он не забудет, с какой ненавистью Чимин посмотрел на золотой браслет, преподнесенный им в один из вечеров. С каким страхом отодвинул его от себя, словно он принес змею вместо украшения. И мужчина запомнил — никакого золота! Но цветы нежный юноша любил, и не только белые.       В один из дней, император устроил красивое состязание в искусстве стихосложения хайку. Искусные поэты, и даже самураи, знающие в этом толк, соревновались в столь утонченной битве. Каждый из присутствующих мог предложить тему о которой должна быть хайку. Сан смотрел, с какой жадностью юноша слушал поэтов, как загорались его глаза, слушая столь изысканные слова.       Один зритель предложил тему «Жизнь», и Чимин замер, слушая тихий голос поэта:

«Долгий день напролет Поет — и не напоется Жаворонок весной»

      Да! Он думает и не надумается, ждет и не дождется! И так весь день! Всю весну!

«Мотылек сгорел? Но важнее, что он решился Лететь на свет»

      И юноша опускает ошеломленно свой взгляд, пряча горечь от всех. Сгорел! Сгорел еще год назад! В пламени любви, в огне страсти, в жаре нежности! А сейчас тлеет обугленными крыльями… В ту ночь Чимин не смог заснуть, и снова тихо плакал — о своей любви, столь жестоко потерянном; о мужчине, теперь далёком и чужом.

«Страстей пламя Раздувать — безумие. Загасить — смерть»

      Он безумец ждущий смерти или умирающий в страсти?

«Зачем много слов? Прошепчу твое имя, И сказано все»

      Юнги! Все в этом имени, весь мир бедного юноши, и он готов шептать его до конца жизни! Осталось два месяца… Всего лишь два месяца, и Хосок вернется, и привезет с собой… или жизнь или смерть! Но в эту ночь, у него есть надежда… и воспоминания. Заплаканные глаза опускаются на сложенный лист бумаги с красивыми иероглифами, а внизу выведено английскими буквами

«Всего-то половинка любви — Любовь без ответа, — Но разве она пылает не ярче Слепящего солнца в высоком небе?»

      Чимин знает, кто автор этих красивых слов. И, наверняка, черноглазый воин стоит сейчас в тени серебристой березы и ждет… ждет хоть какого-то знака, внимания… любви. Но что ему может дать юноша?! Сердце, в котором чужой образ? Кровь, в которой чужое имя? Поцелуи, со вкусом чужих губ? Он не будет давать ему несбыточных надежд, потому что надежда все еще есть у Чимина!

────༺༻────

      Вновь даймё стоят на площади Кванхвамун. Вновь Кёнбоккун весь в цветах и знаменах — всадники Токугавы уезжают из гостеприимного дворца. Князь Симидзу доволен пребыванием в империи Чосона, так же как и сам император был рад гостям. В тронном зале их одарили ценными подарками, в память о пребывании в Корее, и довольные улыбки князя говорят о радости от пребывания в столь дивном месте.       — Ваше Императорского Величество несомненно щедр. Сёгун по достоинству оценит красоту даров от Вас, — даймё Симидзу склоняется почтительно. — Но все же, я осмелюсь попросить у Вас еще один дар — самое прекрасное, что когда-либо видели мои старые глаза!       — И что это, наш друг Фумико? Что же Вы хотели получить для себя? — немного шутливо спросил император, в полной уверенности, что князю приглянулся драгоценный меч или породистый скакун.       — Не для меня. Для моего внука — наследника санкэ Симидзу. Я прошу позволить моему внуку увезти с собой чинсэ Паке Чимина, как человека, покорившему сердце моего внука!       Ошеломленные возгласы пронеслись по тронному залу — всех ввело в шок прошение князя! Кое-где послышались отчаянные крики «Невозможно! Немыслимо!». Чимин лишь вскинул изумленно глаза, сталкиваясь с горящим взглядом Сана, у которого на лице было столько затаенной радости. Он слышит тихий вскрик Суин, за спиной которой он стоял. Видит слегка побледневшее лицо императора, непонимающего, что ему ответить — это не меч, это человек! Да, все знают о древней традиции самураев иметь любовников и наложников мужского пола, и даже супругов, но в его государстве такого непотребства не будет никогда! Но и отказать важному гостю, возможно даже будущему сёгуну Японии, он не мог. И почти открыл правитель рот для ответа, как принцесса Суин, стремительно подбегает, шелестя юбкой и лентами, и падает ниц, упираясь лбом в каменную ступень пьедестала, отчего жемчужинки ттольчама звенят глухо.       — Мой владыка! Позволь твоей рабыне сказать слово!       — Говори, дочь наша, принцесса Суин.       — Чинсэ Паке… не может быть отдан даймё, ибо он не подданный Чосона! Паке Чимин… подданный французской короны! Он иностранный господин, хоть и находится в моей свите, — еще более ошеломленные возгласы пронеслись по залу, и у императора вытягивается лицо. — Паке Чимин свободный гражданин Французской империи, и по законам его страны — он несовершеннолетний. Его официальный опекун — глава банкирского дома Кимов в Корее, господин Ким Сокджин! И без его разрешения, выезд господина Паке из страны невозможен! — Суин замолкает, ожидая приговора.       Чимин дрожит и задыхается от того, что сейчас происходит. Все смотрят на него, выпучив глаза и затаив дыхание. Он видит сидящую на коленях перед императором принцессу, что ради него пошла на отчаянный шаг. Но сердце падает вниз, когда он видит лицо Сана, пылающее отчаянным гневом, и глаза горят досадной обидой, как у охотника, что по-глупости упустил добычу. Император и князь о чем-то еще переговариваются, выражая сожаления и уверения друг другу, когда Сан начинает надвигаться на юношу, смотря на него потемневшим взглядом. Он идет к нему словно затаившийся хищник — мягко и плавно, и лишь глаза блестят злой влагой, и пальцы до побеления сжимают рукоять катаны. Вокруг юноши все расходятся, пятятся в страхе назад, оставляя его одного. Охрана, стоявшая у колон, заметно напрягается. Все смотрят, нервно вцепившись в одежду, в полной уверенности, что самурай просто схватит юношу, перебросит через свое плечо и вынесет из зала.       Чимин дрожит, смотрит в глаза надвигающемуся тигру, и не знает куда спрятаться, как закрыться. И не придумал ничего лучше, чем прикрыть лицо длинными, светлыми прядями, прижав ладонями и зажмурил глаза сильно. Доли секунды, и юноша чувствует теплые руки, судорожное дыхание, чувствует, как его пальцы раздвигают и тянут вперед. Сан, наклонившись, целует его руки, целует волосы, жмется щекой к ним, снова целует. Чимин медленно распахивает глаза, увлажнившиеся от страха, и смотрит сквозь пряди на мужчину, что так трепетно склонился к нему. Сан мягко тянет прилипшие прядки с лица, с губ, с ресниц, убирая их нежно за плечи. Он обхватывает прекрасное лицо, побледневшее от волнения, и шепчет тихо:       — Я вернусь! И всё сделаю для того, чтобы ты сам захотел уйти со мной! Всё сделаю, чтобы ты полюбил меня! Я вернусь за тобой, Ками! — в последний раз, на глазах у всех целует руки, а затем, поклонившись, уходит.

*

      Всадники Токугавы уехали, а Чимина, под охраной, сопроводили в покои принцессы. Еще четыре дня Суин не выпускала юношу из флигеля, боясь, что его просто похитят. И лишь когда пришло известие о том, что корабли сёгуната отплыли, освободила его от вынужденного заточения.       — Чимин~и, я боюсь князя, и того, что он может сделать, — призналась принцесса юноше, в один из тихих вечеров, когда они сидели на террасе внутреннего дворика — Князь Фумико, один из главных претендентов на сёгунство. Если он станет следующим Токугава, то ему ничего не будет стоить забрать тебя. Он просто потребует тебя в качестве наложника для наследника Симидзу, и император не сможет ему отказать. Если такое произойдет, боюсь, тебе снова придется покинуть страну.       — Я думал об этом, моя госпожа, — после недолгой паузы ответил юноша. — Возможно, я действительно вернусь во Францию, но не в Париж. Поселюсь в Монпелье. Может и Тэхён поедет со мной обратно, — грустно добавил Чимин.       — Ах, Париж… Монпелье… Такие красивые названия! Наверное и выглядят очень красиво. Как бы я хотела поехать в дальние страны, увидеть новые места и разных людей, — восторженно шептала юная принцесса, едва отметившая свое семнадцатилетие.       — Вы супруга дипломата, моя госпожа. Вы можете объехать много стран с Его Высочеством. Уверен, он с радостью возьмет Вас с собой.       — Если бы! Хосоки~я считает меня слишком… маленькой. Говорит, что мне надо… вырасти немного, и не понимает, что желания человека не зависят от его возраста. Я выжила в гареме своего отца! Поверь мне — это многое значит! Снаружи красота, грация, утонченность, а внутри — клубок змей, готовых поубивать друг друга. Это то место, где ты сидишь в золоченной беседке, наслаждаясь сладкими персиками, а через час — холодный труп с синими губами, проглотивший яд вместо фрукта.       — Вы многое пережили, моя госпожа. Но все же столь искренни к людям и добры бесконечно…       — Так же как и ты, Чимин. Вряд ли найдется человек, переживший столько испытаний, и оставшийся так же прекрасным душой, как ты, мой Нефритовый Лотос. Я бесконечно рада, что могу быть твоим другом. Только, скажи, Чимин~и — тот самурай, князь Симидзу, тронул ли он твое сердце? Может, мне не стоило… вмешиваться? Ты бы хотел уехать с ним?       — Нет, моя госпожа, — без раздумий ответил юноша. — Я не люблю его! И вряд ли… Я благодарен Вам, что вступились за меня, защитили перед даймё. Я этого не забуду! — с улыбкой ответил юноша, но потом добавил тихо. — Он сказал, что вернется за мной… что сделает так, чтобы я… полюбил его.       Суин смотрит ошеломленно, хватаясь за ленты платья, и выдыхает восторженно:       — Поражаюсь тому, как ты можешь пленить сердце человека, так сильно и глубоко, не прилагая никакого усилия. Ты даже сопротивляешься этому — зарождающимся чувствам! Ах, мне бы так, чтобы навсегда покорить сердце… — принцесса замолчала резко, опомнившись, и прячет глазки.       Чимин растерян от услышанного, смотрит ожидающе на девушку.       — Сердце… кого? — осторожно спрашивает юноша.       Принцесса вспыхивает цветком мака, и снова судорожно выдыхает:       — Х-хосоки~я…       — Он Ваш супруг, госпожа, — непонимающе напоминает юноша.       — Да, но… — девушка отчаянно заламывает руки, и глаза начинают блестеть влагой. — Хочу, чтобы он полюбил меня — сильно и трепетно, так же как я люблю его! — принцесса в отчаянии хватает руки юноши. — Я так люблю его, Чимин! Он прекрасен, он великолепен, он так красив! Я бесконечно влюблена в своего мужа, а он… со мной, как с ребенком… — от обиды выступают слезы. — Мы… даже не были… близки с ним, никогда… по-настоящему, — и прячет взгляд, низко опустив голову.       Чимин бледнеет и краснеет, удивленно смотря на сидевшую перед ним девушку, и нервно сглатывает.       — А что вы делали в… Кёнхверу… в брачную ночь? — тихо спрашивает юноша, нервно сцепив пальцы.       — Играли в китайские шашки, — такой же тихий ответ.       Юношу бросает в жар, и голова идет кругом, стоило только ему вспомнить, чем они с Юнги занимались в брачную ночь монарших особ… и снова нервно сглатывает.       — Ага, шашки… А потом… в другие посещения Вашего супруга? — совсем настороженно спрашивает юноша.       — Читает книги для меня, рассказывает, что видел в других странах. И… тоже в шашки играем, — Суин чувствует, что от жара ее щек можно свечу зажечь.       Чимин молится всем богам, дать ему сил, и не умереть от смущения, прямо здесь перед принцессой. И что сказать бедной девушке, он не знает. Он открыл было рот, выразить что-то наподобие сожаления и уверений, что все будет хорошо, как слышит плачущий голос:       — Я так тоскую по нему, Чимин! Умираю от того, что не могу видеть его лицо, слышать его голос, касаться его руки! Я не видела его почти пять месяцев! Что мне сделать, чтобы он полюбил меня?       И юноша не выдерживает — порывисто обнимает плачущую принцессу, хотя прикасаться к монаршим особам запрещено под страхом смерти.       — Не плачь, Суин! Я уверен, что принц так же любит тебя! И так же тоскует! Его Высочество бесконечно добрый и прекрасный человек! И он вернется обязательно! Посмотрит в твои черные глазки, и утонет в них от любви!       — Правда? — и такая надежда светится в ее блестящих глазах, и улыбка озаряет ее светлое лицо.       — Правда! — так же улыбается ей юноша.       «Правда! Твой любимый вернется — обнимет тебя нежно, поцелует тебя мягко, шепнет, что любит, и ты будешь счастлива! Я это знаю. Как и то, что мой не вернется, не обнимет, не поцелует, не шепнет… Правда!» Снова ночь без сна, снова голос в темноте и глаза в пламени свечи… Юноша снова сходит с ума, молясь Всевышнему, чтобы все это закончилось… и не кончалось никогда!

────༺༻────

      Всадник, на великолепном гнедом скакуне, обтянутый мягким хлопком турумаги цвета красной глины, спешился у ворот императорского дворца. Его длинные черные волосы развеваются на ветру, когда он широкими шагами направляется к флигелю чинсэ, а ему навстречу буквально летит светловолосый юноша, врезаясь в него объятием.       — Кёнсу! — выдыхает юноша сжимая брата сильнее. — Мой дорогой, мой прекрасный брат, я так тосковал по тебе!       Мужчина смеется счастливо, так же сжимая его в ответ, и шепчет:       — И я тосковал, мой светлый и нежный человечек! И все скучают по тебе! Поэтому, собирайся! Я приехал забрать тебя, — и немного отодвигая от себя юношу, добавляет: — Я забираю тебя на свадьбу! — и видя вопрошающий взгляд Чимина, уточняет, широко улыбаясь: — На мою свадьбу, Чимин! Я женюсь! На Чарли!

────༺༻────

      Первый день середины лета, за окном раннее утро — рассвет мягким золотом ложится на крыши домов. Отсюда не видно моря, но мужчина уверен, рассвет над зеленой гладью так же прекрасен. Но для него нет сейчас прекрасней той картины, что он видит сейчас перед собой. Едва длинные ресницы распахнулись, сердце прострельнуло от счастья — его любимый, его мужчина, тихо играл с их ребенком, что лишь совсем недавно появился в их жизни. Ёнджуну всего восемь месяцев — такой кроха, пухленький, с темными прямыми волосиками, глазами-пуговками, и ямочками на щеках! Сокджин затаился, не показывает, что проснулся, из-под ресниц наблюдает тихо.       — Мы ведь не будем будить мамочку, правда Ёнджун~и? Ты же хороший мальчик, и будешь слушаться папу?       Глубокий, бархатный голос запускает мурашки по коже, и Джин содрогается от подступающего желания. Он смотрит на руки мужа, что держат ребенка на груди, совсем легко поглаживая его спину — руки, которые горели на его коже прошедшей ночью. Он поднимает свой счастливый взгляд выше, не таясь — смотрит в лицо: на ямочки, что он целовал упоительно всего лишь несколько часов назад; на губы, что шептали горячо как любят сильно и доказывали ему это, сразу же, столь трепетным движением бедер.       Намджун укладывает сына между ними, и смотрит прямо в глаза прожигающим взглядом полным любви, и улыбается мягко и светло. Малыш силится засунуть в маленький ротик сразу два кулачка — не получается. Трет беззубые десны о костяшки крохотных пальчиков, и слюна стекает мутной капелькой по подбородку. Намджун тихо смеется, отбирает мокрый кулачок от такого же влажного ротика, но тут же в плен попадает палец мужчины.       — О, боже! — сквозь смех стонет тяжко Намджун. — Клянусь, я почувствовал как в мой палец вонзился зуб! — и кривит лицо, будто ему больно, и стонет в подушку. — Сокджин, спаси меня!       А Джин умирает от счастья, просто лежа на их мягкой постели рядом с любовью всей своей жизни, а между ними — крошечное существо, их сын. Но сердце мужчины просто разрывается от вселенского счастья, когда слышит топот босых ножек по полу, чувствует теплое тельце, что прыгнуло на него и светлые кудри посыпались ему на лицо.       — Он проснулся? — звонкий голосок Субина как журчание весеннего ручейка, и сам он как нежный цветок весны. — Папа, он что нибудь говорил?       — Нет сынок, ему еще рано говорить, — смеется Намджун, протягивая руку старшему сыну. — Слезай с папы, Субин~и, он… устал немного, — подмигивает мужу светловолосый, от чего Джин вспыхивает розовым цветом.       — Доброе утро, мои любимые! — Сокджин наконец-то обрел способность говорить, и медленно перевернулся на спину, тихо охая, от чего муж смеется еще больше, еще счастливее.       — Доброе, любовь моя. Мы тебя разбудили, — словно извиняется мужчина.       — Я хочу просыпаться так каждое утро, — и Намджун видит самую красивую улыбку на свете, и сердце заходится в рваном ритме и дыхание срывается.       — Я знаю более приятные способы пробуждения, любимый…       Сокджин чувствует, под одеялом, горячую руку мужа на животе, что мягко поглаживает, и боится посмотреть в его глаза — знает, что утонет. Рука скользнула по нежной коже бедра, и Джин понимает — его сегодня точно зажмут в темном углу, и залюбят до потемнения в глазах.       Между ними копошатся дети — Ёнджун пытается поймать палец старшего брата, что перевесился через предплечье отца, нависая над малышом. Субин хохочет каждый раз, когда младший промахивается, а вместе с ним их отец, что придерживает старшего одной рукой и все потуги крохотного малыша, брыкающегося ногами и руками, напрасны. Джин наклонился медленно к ребенку, и целует мягко в щеку, чувствуя губами упругую округлость, носом зарываясь в темных пух волос. А его щеку сверху целуют сразу двое. И Джин смеется, слезы выступают на глазах и он не знает, как пережить это счастье! Счастье, что поселилось в их доме, в их комнате — настоящее земное счастье…

────༺༻────

      Всадники уже подъезжают к особняку, и волнение охватывает юношу еще сильнее — он вернулся домой, к своей семье! Они выехали засветло из придорожной гостиницы. Чимин захотел проехаться на лошади остаток пути — полюбоваться летним утром, буйством зелени и свежим воздухом родных полей, хотя все так же плохо сидел в седле и еле управлял лошадью. Он десять раз перепроверил все котомки и сундучки — все ли на месте, все подарки и наряды. Он так радовался этой свадьбе, счастью своего брата и Чарли, а последнему был невероятно благодарен, что согласился. Чимин понимал, что только невероятная любовь и терпение Кёнсу позволили быть этому прекрасному событию — их свадьбе!       Чимин видит стоящего на ступенях Тэхёна, что застыл в ожидании — они не виделись с того самого злосчастного вечера, когда юноша узнал об их любви с младшим принцем. Видит вышедшего следом невероятного Сокджина, и Чимин поражается и не понимает, как можно становиться все красивее и прекраснее с каждым годом! Но юноша знает — это любовь, равной которой нет на земле! Он кидается в их объятия одновременно, и все трое стоят сцепившись и плача, хотя сами не понимают от чего. Слишком многое пережито вместе, слишком тесно переплетены их судьбы, боль и счастье одного, это боль и счастье двух других. И так будет всегда!       — Пошли в дом. Хватит плакать в такой прекрасный день, — смеется Кёнсу. — К тому же, Чимину нужно познакомиться кое с кем. Так ведь, Сокджин?       — Да, идём. Всё, мы не будем плакать… — и выдохнул, словно с души свалился камень.       Уже сидя в каминном зале, Намджун, держа одной рукой малыша, а другой Субина, вошел, сияющий как медная рында на корабле, и представил своего младшего сына. Юноша пищал и визжал от умиления и восторга. Целовал в щечки и Субина и Ёнджуна, тискал обоих, и ему было так легко, как не было давно.       — Правда он красивый? Это я его выбрал, — гордо выпятив грудь, красовался Субин.       — Это было его пожеланием, — улыбаясь, пояснил Сокджин. — Я спросил, чтобы он хотел на день рождения, а он как скажет «Брата!», я аж заикаться стал. А потом и Намджун стал просто с ума меня сводить, — чуть краснеет мужчина. — Просил очень… все время. Я тоже хотел, честно, просто мне было страшно. И все же… решился. Теперь у меня трое прекрасных сыновей, — нежно обнимает юношу Джин, но добавляет хмуро: — и брат-оболтус, который влюбляется в того, в кого не надо!       — Зачем ты так, хён, — Чимин смотрит на притихшего Тэхёна. — Сердце не выбирает тот или не тот, оно просто любит. Если Тэхён счастлив с ним, мы не имеем права говорить, что его любимый человек не тот, кто ему нужен. Я буду счастлив, если мой прекрасный друг нашел свою любовь.       — Ноги этого принца не будет в моем доме! Даже имени его слышать не хочу! Будь он хоть сто раз влюблен в Тэхёна, и тысячу раз любим моим братом, я его не смогу простить!       — Простишь, хён! Потому что я простил, и принял их любовь, ради Тэхёна. И ты сделаешь то же самое! — юноша ловит обеспокоенный, но благодарный взгляд друга, и решительно смотрит на Сокджина.       — Мы не будем сейчас об этом. Я должен подумать. И… у нас свадьба через два дня, а половина дел не сделана!       — А… где сам жених? Наверняка ты спрятал его от Кёнсу, — улыбается юноша, смотря на своего хёна с ребенком на руках.       — Он вернется скоро. Чарли устроился художником при местном христианском приходе. Ты бы видел какие восхитительные фрески он раскрашивает. Он действительно талантлив! — мужчина говорит о нем с теплотой во взгляде. — Именно благодаря Чарли, у нас появился Ёнджун~и. При приходе есть приют для детей-сирот и после работы он отправляется туда, возится с детьми, помогает прислужницам, заботится о них. Его просто обожают дети! — глаза мужчины светятся любовью, когда он рассказывает и добавляет тихо. — Именно Чарли отвел нас с Субином туда, и мы увидели Ёнджун~и… Просто невозможно было пройти мимо него… и теперь он наш сыночек, — Сокджин почти плачет, прижимая к себе ребенка, но малыш больно цепляется за волосы папы, заставляя смеяться счастливо.       Чимин смотрит умиленно, и сердце его обливается кровью — «своих» сыновей он покинул. Перед его глазами до сих пор стоит лицо Минхо, его полный обиды и непонимания взгляд, его до слез брошенное «Почему?», и Чимин понимает, что отдал бы все, лишь бы увидеть их сейчас, обнять их. От грустных мыслей отвлек Сокджин, что повернув голову в сторону двери, за которой стояли Кёнсу и Намджун, и говорит довольно громко:       — Да, Чарли приедет сюда и останется здесь до свадьбы. А Кёнсу поедет домой! — в ответ слышится приглушенный смех Намджуна, и ворчливое бормотание Кёнсу. Но против Сокджина никто никогда не пойдет, даже собственный муж.       Вечером, после теплого семейного ужина, Чимин утянул Чарли в свою комнату, и развернул перед ним свой свадебный подарок — великолепный небесно-голубой ханбок, вышитый жемчугом в виде цветов. Юноша был приятно удивлен, увидев как загорелись глаза художника.       — Я знаю, ты не носишь такое. Но и переделывать в европейский костюм у нас нет времени. Я был бы бесконечно счастлив, если бы ты надел его в день свадьбы с моим братом!       — Это невероятно красиво, — Чарли трепетно проводит пальцами по шелку, трогает белые ленты. — Я с огромным удовольствием его надену! Спасибо тебе, Чимин!       — Он подходит цвету твоих глаз, Чарли, — улыбается юноша тепло. — И это тебе спасибо! Спасибо, что согласился стать мужем моему брату! Ты будешь счастлив с ним!       — Я уже счастлив! Бесконечно и беспомощно счастлив! Невозможно не согласиться, когда тебе делают предложение в четвертый раз, — юноша смеется счастливо, обхватывая лицо ладонями. — И я согласился! Потому что понял — Кёнсу мой подарок судьбы, моя награда, мое счастье! И я не буду от него отказываться… больше не буду!       Чимин обнимает юношу мягко, но отстраняется, пряча глаза.       — Прости меня, Чарли. Я виноват перед тобой! Обидел тебя из-за своего… эгоизма…       — Из-за любви, Чимин! И ты не обидел меня. Ты защищал свою любовь, это твое право.       — Любовь, которой больше нет. Рассеялась, как горький дым после пожара…       — Никогда не поверю, что такая любовь, как у вас с Юнги, была мимолетной, и рассеялась, как ты говоришь, дымом. Я знаю его, больше чем вы все. Поверь — он любит тебя! Любит глубоко, навсегда! И ты любишь его, не отрицай! — улыбается Чарли, все еще мягко поглаживая нежный шелк.       — Не отрицаю, — после некоторой паузы, ответил светловолосый. — Люблю… очень. Но…       — Нет никаких «но»! Вы будете вместе! Не сегодня, не завтра, но будете. Вот увидишь!       Надежда в сердце Чимина загорелась еще сильнее — пусть не сегодня, не завтра, но они обязательно встретятся! И снова вся ночь в мечтах и воспоминаниях, но теперь наполненных ожиданием и с легкой улыбкой на лице…

*

      Тот вечер был необычайно красив, прохладным летним покрывалом накрыл цветущий сад. Огни горели повсюду, мерцая белыми светлячками ламп, золотыми бликами фонарей, красными огоньками свечей, что были повсюду: распустились на дереве, заискрились среди цветов, раскрылись лотосом в пруду. Гости, завороженные убранством сада, сидели в нетерпении и ожидании красивой церемонии. Кёнсу стоял у алтаря в ожидании, и до сих пор не мог поверить в реальность происходящего, в то, что его любимый согласен стать его мужем, разделить с ним свою жизнь. Рядом с ним стояли его брат, с сияющими от волнения глазами, немного нервно переминающийся с ноги на ногу, и, абсолютное воплощение спокойствия и благородства, Намджун — его кумир, его бог Ену, человек благодаря которому Кёнсу стал таким, каким он сейчас есть. Эти два человека сыграли в его жизни большую роль, и то, что оба стоят сейчас рядом с ним, в этот самый счастливый для него момент, делало его вдвойне счастливей. Он смотрит на цветы в руках, что приготовил для любимого, на алтарь, что стоит под этим светящемся от огней деревом, и глаз радуется всей этой красоте, что создал для них Сокджин. Именно он настоял на том, чтобы церемония проходила в саду их особняка, он украсил его огнями и цветами. Сокджин бесконечно добрый и прекрасный человек, и он ведет сейчас под руку, по освещенной свечами садовой дорожке, его любимого, его Чарли! Но нет, это не Чарли! Тот, кого он видит, не может быть человеком из плоти и крови! Это невозможной красоты ангел, сияющий ярче всех огней в саду, ярче всех звезд на небе, и у мужчины сердце замирает от такой красоты.       Чарли улыбается счастливо, глаза горят голубыми звездами, когда он идет к нему, шелестя нежным шелком. Пальчики чуть нервно оглаживают вышитые жемчужинки, когда Сокджин, доведя его до алтаря, вручает будущему мужу. Кёнсу смотрит завороженно, и задыхается, когда видит проколотые уши и мерцающие топазы в них — подарок Сокджина. Он чувствует мягкий толчок в бок, и голос Намджуна, тихо прошептавший: — «Цветы…», немного приводит его в себя.       Чимин видит притихшего Тэхёна, стоявшего чуть поодаль, и подходит к нему, мягко обхватывая его руку. Он смотрит в его бледное лицо, и понимает, что его друг сейчас заплачет.       — Тэхён?.. — голос чуть дрожащий от волнения, и глаза полные неподдельного беспокойства.       — Все хорошо, не волнуйся… — слабое подобие улыбки, говорит лишь, что все наоборот.       Первые слова священника заставляют их замолкнуть, но Чимин обещает себе поговорить с другом сегодня же.        «Дорогие возлюбленные, мы собрались здесь и сейчас дабы стать свидетелями вступления в брак двух влюбленных сердец…»       Намджун замер, не дышит, и стук его сердца, что бьется так сильно и громко, заслоняет все вокруг — его любимый, его супруг до невозможного красив! Черный мерцающий шелк кимоно обхватывает его восхитительное тело, белые жемчужинки в перламутровом сиянии, струятся длинными нитями вокруг шеи, обвивают запястья, мерцает в левом ушке. Белое лицо облепляют темные длинные пряди. Глаза в невозможном сиянии темного шоколада, манят и обжигают. Губы алой розой цветут на восхитительном лице, и Намджун впился бы в них сейчас же, на глазах у всех, но снова слова священника приводят его в себя.        «Если кто-либо из присутствующих знает причины, по которым это не может произойти — пусть скажет сейчас или вечно хранит молчание…»       Все замерли благоговейно, с трепетом ожидая дальнейшего…       «Повторяйте за мной, господин Шин… — Я, Шин Кёнсу, беру тебя…»       Слова клятвы струятся по воздуху, глубоким мягким эхом, волнуя сердце каждого. Улыбка, с которой Намджун и Сокджин смотрят друг на друга, говорит о том, что у них сейчас перед глазами их свадьба, и мысленно повторяют слова своей клятвы друг перед другом. Это уже третья свадьба близких людей, на которой присутствует Чимин, и он с горечью вспоминает, что через несколько месяцев могла быть его собственная свадьба. Тэхён все так же бледен и молчалив, и как бы он не любил и уважал Кёнсу, сердце его так далеко отсюда — за тремя океанами и континентами, с его прекрасным демоном.       — …чтобы с этого дня быть вместе, в хорошие времена и плохие, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас!       «Теперь, повторяйте за мной, господин Дейзил. — Я, Дейзил Чарли, беру тебя…»       Слова священника остались без ответа в волшебной тишине момента, и все замерли смотря на Чарли…       — Наверное… вся моя жизнь, была дорогой к тебе. И все, что я пережил, через что прошел, было ниспослано мне испытанием, чтобы заслужить тебя! — Чарли смотрит не отрываясь в глаза мужа, что потемнели от волнения. — Ты моя награда, Кёнсу! Моя жизнь и моя любовь! И я готов пройти все это сотни раз, если в конце меня будешь ждать ты! И с этого дня я буду с тобой вместе, в хорошие времена и плохие, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас… — юноша замолк, и не замечает как слезы катятся у него по щекам, а губы мужа становятся слишком близко. Кёнсу целует его, и все слова священника о том, что еще не время, тонут в восторженных вздохах и всхлипах гостей.       Они прижимаются друг к другу лбами столь трепетно, обхватывая дрожащие руки, но все же священник просит продолжить церемонию. —       «Я вручаю тебе это кольцо в знак вечной любви и привязанности» — и символы их супружества засияли золотом на безымянных пальцах. —       «Властью данной мне богом, объявляю вас супругами! Вот теперь можете поцеловать друг друга…» — и даже священнослужитель столь растроган этой дивной парой и этой прекрасной свадьбой, что улыбается мягко, когда супруги снова прижались друг к другу в поцелуе, а сад огласили рукоплескания и крики поздравлений. И казалось, фонари сейчас взлетят в небо от невероятной радости, что царила сейчас в саду особняка. И каково же было удивление гостей, когда они действительно взлетели, едва Сокджин подал знак слугам, и небо засверкало золотистыми огнями. И счастью двоих не было предела! Чарли смущенно прятал лицо на груди у мужа, когда тот целовал его руки трепетно.       Шумный и красивый праздник продолжался до глубокой ночи, и гости разошлись довольные и пьяные, когда Чимин пробрался в комнату к Тэхёну, что сидел даже не раздевшись в полной темноте. Юноша зажег свечу на камине, и усевшись ближе к другу, смотрит ему в лицо, что застыло в боли и отчаянии. Глаза полны невыплаканных слез, и смотрят не отрываясь в одну точку.       — Тэхён~и… — и юноша замолкает, обнимая друга. Он пришел сюда не для того чтобы говорить, а для того, чтобы выслушать.       — Я умираю… настолько тоскую по нему. Люблю его так, что сердце разрывается… И повсюду он — куда ни посмотрю, на кого ни взгляну — вижу его глаза, слышу его голос… И сам схожу с ума, настолько глубоко я в нем. Я знаю, осталось совсем немного, он скоро вернется. И в отличии от тебя, я уверен, что мой прекрасный мальчик вернется ко мне. И я абсолютно не понимаю, как ты выдержал, как пережил разлуку с ним… Я думал, что понимаю, что знаю твои чувства… твою боль. Теперь ясно — я ни черта не понимал… пока сам не оказался на твоем месте. Я так люблю его, Чимин! Знаю, что и он любит меня. И если все это время я думал о… каких-то правилах… каких-то запретах, то сейчас готов отказаться и от отца с матерью, и от родины, и от самого бога — лишь бы он был со мной рядом! Ни разу задумался над тем, что он мог убить меня. Что я мог убить его! — Тэхён смеется хрипло и болезненно. — Жертва, полюбивший палача? Воин, полюбивший демона? Или одиночество, наконец-то нашедшее родного человека? Но мою душу рвет на части то, что я строю свое долгожданное и единственное счастье, на твоем несчастье. Мы любим друг друга, лишив тебя твоей любви… — Чимин пытался возразить, но ладонь друга накрыла его рот. — И не смей отрицать это, это абсолютная правда! Даже если ты будешь прощать меня и Чонгука каждый день по десять раз, нам не будет счастья и покоя, пока вновь не соединим вас вместе единым целым, каким вы и были! Прости меня, Чимин… — и слезы, тяжелыми каплями, падают из глаз. — Прости, что люблю… прости, что счастлив…       Юноша остался с ним до утра, успокаивая своим присутствием и мягким пожатием рук, шепча, что все будет хорошо. Свеча так и осталась гореть, потухнув с первым лучом солнца. А солнце в миллиардный раз встает над землей, и это движение вечно и неизменно. Сколько раз рассвет видел боль, слезы, отчаяние людей. Сколько счастья, радости и любви он освещал в глазах влюбленных. И сейчас золотыми бликами играет во взгляде двух, теперь уже супругов, что так и не заснули за эту ночь, так и не насытившись своей любовью. Ласкает влажные тела двух других, давно уже супругов, что запутались в черном шелке кимоно, и играет бликами в рассыпанных от страсти жемчужинках. И лишь двое юношей встречали рассвет хоть и вместе, но сердце и мысли каждого из них были за тысячи миль отсюда, за бушующим проливом холодного Ла-Манша. И все же надежда в сердцах еще есть… у каждого, кто встречает новый рассвет.

────༺༻────

      В Кёнбоккуне большой праздник — возвращение принцев в родной дом. В сердце юной девушки большой праздник — возвращение любимого мужа. И в сердце бедного юноши, тоже праздник, хотя все же больше страха и волнения, словно его надежде вынесут сегодня приговор — имеет ли оно и дальше право жить!       Лихорадило с самого утра — что ему делать? Чего ждать? Пойти ли встречать принцев или затаиться и ждать неизвестно чего? Сердце стучало так, что заглушало все вокруг, стоило только подумать — а вдруг он приехал с ними?! Голова юноши раскалывалась от мыслей — что если он увидит его глаза… услышит его голос… сегодня?! Как его сердце переживет такое счастье?! И вот, он стоит на площади в невероятном ожидании. Он одел свой самый лучший наряд — черный шелк с золотыми вышитыми цветами — цвет Юнги. Собрал свои светлые волосы в высокий пучок на макушке — Юнги так нравились убранные вверх волосы. Надел золото — подарок принцессы, и стоял позади нее, моля всех богов пощадить его — не дать умереть здесь на площади от разрыва сердца. Он смотрит на принцессу, на ее подрагивающие пальчики, и увлажнившиеся глаза и понимает ее как никто.       Стук лошадиных копыт, шелест знамен, сияние серебряных пик — и всадники въезжают на площадь под приветственный бой барабанов. Но громче этих барабанов стучит сердце юноши, что осмелился поднять глаза. О, с какой жадностью они всматриваются в нарядную толпу всадников — мелькнет ли лицо, засияет ли взгляд, колыхнутся черные волосы под порывом легкого ветра. Раз показалось, что — он… но, нет — показалось, не он! Всадники все ближе, уже спешиваются, уже подходят к ступеням, где их встречает отец. Суин неосознанно делает шаг вперед, выдает свою радость, свою тоску, свою любовь, и горящие глаза Хосока говорят о том же! Сегодня ночью их ждет невероятное волнение и трепет, первое признание и первый поцелуй…       Чонгук даже не смотрит по сторонам, лишь мельком взглянул на Чимина, коротко кивнув. Того, кого ищет его сердце, здесь нет. Он там, в их доме, ждет в невероятном нетерпении и плачет от своей беспомощности перед своей любовью. И принц поскачет туда быстрее ветра, несмотря ни на церемониал, ни на запреты — к его глазам, к его губам, к своей любви. Среди всей феерии радости, одинокий юноша в черном шелке, стоит опустив голову — его нет здесь! Он не приехал! Значит… все зря, и надежды нет. И все, что он себе напридумал за эти несколько часов ожидания — их первый взгляд друг на друга после долгой разлуки, их разговор, их прикосновение — теперь все кажется смешным. Сердце все так же стучит, не может успокоиться, руки так же дрожат, и надо бы выдохнуть, проглотить ком в горле и уйти с площади. Но белое пятно конверта в руках Хосока, заставляет вскинуть беспомощный взгляд увлажнившихся глаз, что загорелись невероятным янтарем затаенного счастья. Колени дрожат, когда он берёт письмо из рук принца, что вёз его лично, глаз с него не спуская. Он не знает, что в нем, но никогда не забудет глаза Юнги, когда он протягивал его ему.       Чимин думает лишь о том, как не упасть в обморок по дороге, когда он практически бежит к своей комнате. Думает, как не сойти с ума от разрывающих его мыслей. Конверт жжет пальцы, когда он буквально врывается в комнату, захлопывая за собой дверь. Сургуч ломается с треском, оседает жесткой крошкой на тонких пальцах. Бумага острыми краями режет руки, черные буквы впиваются в мозг… Письмо падает… Две строки…

«Забудь обо мне… Я не достоин ни тебя, ни твоей любви…»

      Забыть… это то, что ему сказали через почти полтора года разлуки и неведения! Забыть? Это то, что ему не выполнить, он не сможет!       Он сам падает вслед за письмом. Ему даже не надо вновь тянуться за ним — оно так и лежит раскрытым, прямо перед ним. Глаза не могут отвернуться никак, все смотрят и смотрят на эти две строки. Он не может пошевелить руками, не может шевельнуться сам и глаза закрыть не может — юноша пролежал парализованным до самого вечера. И никто к нему не зашел, все заняты своими чувствами, своими желаниями, своими любимыми. Что делать прекрасному юноше, что сходит с ума, что давится собственными слезами. Что делать с умершим прямо здесь сердцем? Что делать с задушенной надеждой? Как пережить эту агонию? Кто поможет?..       Сильные руки мужчины подхватывают его, прижимают к груди. Он что-то кричит, комнату наполняют тени, что суетятся вокруг. А дальше темнота, из которой он больше не хочет выходить… никогда. Он чувствует невероятную мягкость, пальцы могут шевелиться и они обхватывают густой мех. Глаза раскрываются медленно, юноша сглатывает горькую слюну и тихий выдох срывается с губ, когда он слышит голос мужчины:       — Ками!..       Сан сидел у его изголовья не спуская с него глаз. И нет вопросов как он здесь оказался, что он здесь делает. Чимин поворачивает голову, смотря ему в глаза, столь похожие на глаза другого… того, что сказал забыть, и юноша снова плачет. Плачет тихо, безмолвно, не замечая, что слезы, капая, впитываются в роскошный белый мех огромной шкуры снежного барса. Мужчина обхватывает его лицо столь нежно и трепетно, шепчет:       — Не плачь, Ками… Что бы это ни было, не плачь. Я землю переверну, но всё сделаю ради одной твоей улыбки!       — Помоги мне… — еле прошептал юноша. — Помоги мне забыть его… не помнить имени, забыть голос, не видеть глаз, стереть поцелуи… Помоги, Сан…       Мужчина ничего не сказал, но наклоняется неотвратимо, затаив дыхание, смотря глазами полными любви и нежности, и… опускает свой взгляд на губы. Поцелуй накрыл юношу неотвратимо, заставляя понимать, что в нем все еще течет кровь и все еще стучит сердце. Да только горечь от этого поцелуя, оседает на губах, а кровь упрямо пульсирует только одно… «Юнги!..»

────༺༻────