Законы природы.

      Мы не знаем. Правда, мы не знаем почти ничего об этом мире. Большая часть нашей планеты не изведана, а мы всё рвёмся в космос, стараемся изучить что-то ещё. Начали бы с себя. Да даже не в масштабах планеты, в масштабах одного человека. Мы же всё рвёмся дальше. Зачем? Для чего? Может, нам настолько плохо в нашей реальности, что мы ищем способ сбежать от этой? От самих себя, от опостылевшего уклада и образа жизни. Самое забавное, что даже если мы обретём то, что ищем, то всё равно возьмём с собой неизменное — себя. И всё начнется по новой. Ничего не изменится. Это почти аксиома. Но ведь не проверишь — не узнаешь.       Наш мозг изучен на крупицы. А душа — и вовсе нечто эфемерное, основанное лишь на догадках. Что это? Это разум? Игры мозга? Или действительно что-то запредельное, что нам не понять никогда. И ведь болит же что-то, рвётся на части, и это не имеет ничего общего с физической болью. Особо впечатлительные и романтичные натуры говорят, что боль физическая и рядом не стоит с душевной. Ойкава думает, что у всех на этот счёт свое мнение, но данное он не разделяет. Тот, кто так говорит, по мнению Тоору, не знал реальную боль своего тела. Но в большинстве случаев, любая рана затягивается по прошествии какого- либо времени. Есть мази, есть лекарства, а вот чем лечить раненную душу — не понятно. И рана ноет, пусть уже и не так остро, как раньше — а всё равно. Неприятно. И душа, видимо, всё же глупая субстанция. Как же ещё объяснить, что она, подобно наивному ребёнку, трепещет, при звуке знакомого до боли имени. Будто есть ещё надежда. Иваидзуми говорит, что надежда есть всегда, пока мы живы, ведь только со смертью, только с нашей кончиной мы ничего не сможем сделать. А ведь Ива-чан никогда не был оптимистом. Скорее, реалистом. Хотя, в Тоору же он верит безоговорочно, верит, что он справится со всем. А это ли не оптимизм?       Шатен едва заметно улыбается уголками губ и запускает пальцы в каштановые пряди. Сегодня он летит домой, в родную Японию. К родителям. Сто лет их не видел. Соскучился безумно. А раз выдалась возможность, почему бы и не проведать их. Они переехали в Токио, когда Ойкава купил им квартиру тут, однако эта жилплощадь превратилась во временное пристанище между перелётами родителей, или же нейтральной территорией, когда приезжал любимый сын. Всё же, отношения с матерью и отцом были не из лучших. Выше среднего, конечно, но напряжённые. Однако это не значило, что они друг по другу не скучали. Скучали, ещё как. Но помимо этого в душе что-то колеблется. Глупая душа, снова она, тихонько шепчет, что только бы увидеть, одним глазком посмотреть, чисто из любопытства. Нет, не для того Ойкава боролся с собой столько лет, чтобы так лихо проиграть. Он сильнее. Время пройдёт и всё забудется, как сон. Непонятно: то ли страшный, то ли самый сказочный в мире.       Ему лететь больше полутора суток, делая пересадки в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, времени подумать навалом. И он устанет, сильно. Хоть организм и привык к частым перелётам из страны в страну, всё равно утомлял Тоору. Жалко, что Ива-чана рядом нет, так бы хоть время скоротал. Странное ощущение: всё давно решено, выбор сделан, и пути назад нет. И глупо надеяться, что Суга кинется к нему в объятия, только завидев и станет признаваться в вечной любви. Нет, этому не быть, скорее, Савамура кинется с кулаками на Ойкаву, чем Коуши повиснет радостно на его шее. Вот только все они выросли. И он сам.       Сейчас, оглядываясь назад, Тоору понимает, как сглупил из-за чертовой гордости. Вместо того, чтобы выслушать нервного Коуши и обнять, стараясь успокоить, он принял всё на свой счёт. И совершенно по детски обиделся, продолжил скандал. Слова ранят иной раз похлеще любого ножа, а когда ты весь существуешь гормонами, очень сложно прекратить поток взаимных шпилек и успокоиться, не дать развиться крупной ссоре. Очень жаль, что мозги начинают работать лишь со временем. Хорошо, если вообще начинают. У Ойкавы вон начали, поэтому он и не объявляется никак в жизни Сугавары, не хочет лишний раз мешать, бередить старые раны. У его серебряного чуда своя жизнь, у него, у Тоору, своя. И не нужно лезть, не нужно становится перед глазами каменным изваянием, напоминающим о боли. Он любит парня, всё ещё любит, поэтому не полезет к нему в душу, выворачивая её наизнанку. Не посмеет. Ойкава может врать Ива-чану, психологу, что оглядывается в прошлое редко. Ложь. Он каждый день думает об этом. Каждый чёртов день, за исключением, может, тех дней, когда он бешено тренируется. Теперь Тоору старается себя беречь — сеансы самобичевания с последующими тренировками на износ никак ситуацию не улучшат. До этой простой истины помог ему дойти Хаджиме, за что ему большое человеческое спасибо.       Объявляется регистрация на рейс. Он едет домой…

***

      Первые пару дней после прилёта всё замечательно. Ойкава отдыхает, общается с роднёй, проводит время с Такеру, любимым племянником, приехавшим на соревнования в тот же Токио. Малой гордится своим дядей, хоть и манера подкалывать его никуда не делась. Ещё один капитан Аоба Джосай — тоже Ойкава. Такеру даже признаётся, что его раздражает, когда их сравнивают, но ведь без этого никуда. Однако племянник очень целеустремлён, и оставаться в тени любимого дядюшки долго не собирается, орёт, что превзойдёт его. И Тоору смеётся, ерошит волосы, отпускает безобидные колкости, но не сомневается в его словах, совсем нет. Его племянник альфа, что уже чувствуется, хоть сущность ещё не до конца себя проявила. И чёрт возьми, как же он быстро вырос!  — Тоору-чан, отведи, пожалуйста, Такеру в больницу на плановый осмотр. Мы с папой уходим на работу с утра, — просит мать, и шатен кивает в ответ на просьбу. А что ему, побудет с парнишкой чуть побольше, тот скоро обратно отчаливает, восвояси. Поэтому идея матери ему очень даже нравится. На часах десять утра, а Тоору по все радары долбит разница во времени, не привык пока, хоть и перелёты между континентами уже не в новинку. Видимо, к этому парень не привыкнет никогда.       Тоору сидит в кепке и очках, потому что на улицах узнают. Вот она, обратная сторона известности — без людей, которые достают тут и там не обходится. У него и раньше внимания было навалом, а уж сейчас и заикаться не стоит. В очереди сидеть очень скучно, Такеру чуть ли не в наглую дрыхнет на его плече, разве что пузыри не пускает — не выспался из-за игры в приставку с Тоору полночи. Ничего беды не предвещает, ровно до того момента, пока Ойкава не видит табличку на двери, сообщающую, что детского врача-терапевта зовут не иначе, как Ямагучи Тадаши. Сначала шатен не понимает, где слышал это имя, а когда осознание приходит, оно обухом бьёт по голове. Один из воронов Карасуно. Надо же, а Токио всё же тесен. Новость неплохая конечно, но даже несколько волнующая, и Ойкава честно думает, как общаться с тем, кто наверняка ему хотел бы дать в нос. Во всяком случае, несколько лет назад точно.       Поток мыслей обрывается внезапно и не самым приятным способом — входные двери приёмной с грохотом распахиваются. Ойкава морщится от громкого неприятного звука, Ойкава младший вздрагивает и просыпается. В помещение влетает суровым ангелом возмездия никто иной, как Цукишима Кей. Цукишима Кей, который стал ещё выше, всё такой же очкастый и в белом халате доктора. Тоору подводит зрение, и он не видит на бейдже каким именно врачом работает очкарик. Не сказать, что ему любопытно, но всё же, привычка подмечать детали никуда не делась. Сегодня что, общий сбор Карасуно в этой поликлинике? Тоору закатывает глаза, слыша, что сейчас пройдёт человек без очереди — а ведь следующий должен был идти Такеру. Но случается внезапное. В дверях стоит он. Тоору теряет своё самообладание, которое катится вниз вместе с челюстью. Это и правда он, не мираж, ему, Ойкаве, не чудится, он почти в этом уверен. Сугавара Коуши. С длинными, до лопаток, растрёпанными после бега, волосами цвета серебра и с золотистыми глазами, в котором такое море паники, что впору утонуть. Он так же прекрасен: светлая кожа, шатен даже помнит, какая она мягкая, нежная родинка под глазом и плавные черты лица. Тоору забывает как дышать, в грудной клетке раздаётся давно забытое «тудум», которое однозначно не сулит ничего хорошего. Воспоминания давят на мозг так, что шатену кажется, что у него взорвётся голова, почти физически становится больно. Сердце начинает трепетать. И мгновенно разбивается на осколки — он прижимает к себе плачущую черноволосую девочку двух лет…  — Хиёри-чан, потерпи, сейчас Ямагучи-сан посмотрит, что с твоим носиком, — тихо говорит Суга, но Тоору слышит отчётливо. Знакомый голос отдаётся эхом в ушах, заставляет глупое сердце отзываться на его вибрацию. И такая тупая боль по вискам бьёт, что хоть вешайся от безысходности. У Суги есть ребёнок? У его омеги — ребёнок. И не от него. Как же Ойкава мог так облажаться… Мир замирает в ту секунду, когда Сугавара, почувствовав пристальный взгляд, поворачивает голову — лёгкие пряди шевелятся с движением головы — и встречается с Тоору взглядом…