Сказки Черного леса

Метки: Охотники на нечисть, Инквизиция, Средневековье.

Человеческая природа пугается необычного. — Освальд Кобблпот

— Я охотился на тварей всякого рода, но без сомнения, это чудовище самая дикая нечисть из виденных мной! — Она расправится с вашими детьми, пока она жива, клянусь Богом, никто не может быть в спокойствии! — Жизнь этого существа должна прерваться! — Убить чудовище! — Покайся, ведьма! Он волок ее вдоль бушующей бормочущей и разъяренной толпы. К ней тянулись скрюченные конечности, отростки трясущихся рук, готовых растерзать, грязные худые лица с глухой грубой крестьянской и простодушной ненавистью, они коршунами высматривали их переплетенную пару. Мир сужался узким конусом темных веток к одному простому и яркому концу. Она видела, как из прутьев деревьев, похожих на ссохшиеся трупы повешенных, выступает огромный, будто бы достающий до небес предгрозового неба, позорный столб. И подле него лежали целые вязанки хвороста. Такие ломкие и сухие, что они смогли бы воспламениться и от дуновения горячего воздуха. — Убить чудовище! Тянувший ее вперёд мужчина дернул за раздражающую грязную кожу веревку, и она упала. К земле. Но перед тем ощутила на себе нежное касание дорогого чёрного бархата камзола. Она падала, зная, что утонет в последующем шквале вала криков и ненависти. Такой глухой праведной и ядовитой ненависти, какой не заслуживал ни один грешник. Помои размытых дорог и колдобин пропитывали разорванные ошмётки платья и кудри. Ее бесконечные огромные кудри спутывались в стоячее беснующееся месиво, скрывающее тонкое изломанное лицо. В спину приземлилось что-то смачное и липкое, острыми краями пронзившее кожу связанных лодыжек. Яйцо скатывалось вонючей липкой лужицей к грязи. И чернь благодарно возрадовалась. — На костёр ведьму! Он наклонился. Бледные кожа и волосы красивого лица светились в свете несчастливой луны. Тёплые руки холёной кожи коснулись ворсистой стяжки на шее. Он навис над лежащей так, что лишь она одна могла приметить, а толпе было этого не разглядеть, но из потайного кармана бархатной мантии виднелся серебряный наконечник темной волшебной палочки. — В последний раз я обращаюсь к тебе. В моих руках все изменить и сделать тебя моей. Ты видишь этих людей? — он быстро коснулся ее взглядом. А в том взгляде горело страшное сжигающее пламя, несравнимое с ужасом грядущего. В нем была безумная страсть. Глаза сверкнули. И он хрипло забормотал. — Стоит лишь мне поманить их, как они растерзают тебя и без помощи огня. Подумай, грешница, восход ночи может и не забрать твоей жизни. Подумай обо мне... всего лишь одно слово, я спасу тебя и сделаю своей! Точеные истощённые черты лица задрожали, наливаясь детскими нарывами боли и злобы. Темные нежные глаза сверкнули. — Нет! Он посмотрел на неё в последний раз. Разочаровано. Но на долю секунды лицо его омрачила какая-то сатанинская искра ярости, смешанная с рыком. Он прищелкнул языком. Все разгладилось. — Спасём наши жизни и наших детей, братья! Поднимайте свои факелы! Чудовище умрет! Ее терзали, пока несли к столбу-наковальне. Страшные отвратительные люди волной неслись к тому месту, что скрывали и заковывали в свои мертвые цепи ветви деревьев. Они дёргали веревки и не гнушались ударами, сопровождаемые глухим белым терском. На неё высыпалась и выливалась вся мерзость, что могла оказаться в руках этих полунищих крестьян и бродяг. Она не чувствовала боли. Может, догадывалась, что ей выбили несколько зубов и сломали пару костей. — Пусть свершится воля Божья. Он поднёс факел к веткам. С сухим треском, с горелым жженым ароматом мяса и с ломающимися фарфоровыми криками Гермионы он изгонял демонов.