Хим

«От рук чудовищ чаще всего гибнут люди невинные: припозднившееся купцы, неосторожные дети, путешественники, завлеченные под сень леса нездоровым любопытством. Однако всем им не следует опасаться хима. Ведь этот призрак выбирает себе в жертву людей исключительно негодных, тех, кто виновен в жестоких преступлениях. Для посторонних глаз он абсолютно невидим. Даже тем, кого он преследует, он показывается исключительно редко — обычно в виде высокого, сотканного из тени человекоподобного силуэта с длинными когтями.» Ведьмак 3: Дикая охота

      Страх. Для любого человека это слово звучит по-своему. По-своему пахнет, по-своему выглядит. Но мало кому хватило бы сил посмотреть своему страху в глаза, посмотреть на страхи других, вдохнуть ужас и войти в его брод.       Что такое страх? Одно большое бегство. От чего угодно. От страха, от реальности, от собственной тени или от других людей. Кто начал жизнь с побега, тот будет бежать до самой смерти. В этом отношении жизнь трусов весьма однообразна. Страх подобен клейму, или, если угодно, гнили, которая поглощает душу человека без остатка. Неважно, от чего ты бежишь. От смотрин ли в детстве, от убийц в отрочестве, от своих детских грешков в юности. Это гонка в которой нет победителей и нет смысла, но, чтобы понять это, надо остановиться и подумать.       Цири не имела на это времени: гаркаин в одном селе, два-три утопца в рыбацкой деревушке, волколак и крысолак у смолокуров, старик, что любит человечину, скоя’таэли, попытавшиеся ограбить ее в глухом лесу. Преимущественно, конечно, чудовища. Иногда в людской шкуре. Чаще всего за небольшие деньги. Потому что Цири желала помогать людям. Даже бедняки заслуживали избавления от терзающих их тварей. И когда под луной Цири плясала с очередным гадом, когда в воздухе шипел клинок и плескалась кровь, она любила думать о том, что защищает людей от зла. Искупает вину за свое зло. И находила в этом утешение.       Пока ночные голоса на границе яви и сна не начинали шептать ей, как жестоко она ошибается:       — Спаси хоть сотню жизней, ты не вернешь тех, кого убила… Ты виновата, ты ужасный человек…       В такие моменты Цири просыпалась в бреду и стряхивала с себя бусинки пота: вся липкая и грязная, и на душе было гадко. Будто ее лапали и щупали как шлюху.       Весь следующий день она проводила в седле. И ночью снова плясала в темноте. И засыпая, слушала, как тени ей напевали колыбельную:       — Одна жизнь другой не стоит. Ты убийца. Ты отвратительна, Фалька. Ты ужасный человек…       Дни превращались в недели, а недели в месяцы. Когда Цири смотрела в зеркало, она отмечала болезненный цвет кожи, худобу, синяки под глазами. Она почти не спала по ночам. Это ненормально, но кому пожалуешься на плохие сны? От них нет ни лекарств, ни спасения. Цири перепробовала все. Не помог алкоголь, не помогли партнеры на одну ночь. А фисштех она побоялась употреблять: помнила, как отощала Мистле, когда подсела на эту дрянь.       Ей оставалась работа. Пока машешь мечом — нет времени терзаться прошлым. Ты просто рубишь плоть, и с каждой убитой тварью на душе становится легче. И принимать улыбки благодарных людей уже почти не стыдно.       — Ты виновата. Ты ужасный человек.       И в которой раз Цири проснулась со слезами. Ей было горько и обидно за этот шепот в темноте. Она встала, тихонько ругаясь сквозь зубы, зашуршала по углам заброшенной хаты, тыкая в них мечом. Как было бы просто, если бы там притаилась какая-нибудь пакость! Но там было пусто. В лучшем случае парочка крыс.       — Ты виновата…       «Знаю, — подумала Цири. — И знаю, кто ты! Заткни пасть! Я победила тебя! Ты мертв!»       Только теперь она поняла это. С обреченностью, но без удивления. Будто бы предвидела, что так и будет.       Еще полгода тому назад никакого голоса не было. Была мысль или, скорее, настроение, послевкусие после ночного кошмара. Потом родился тембр, появилось звучание. И это был ее голос. Странно холодный, чужой, колкий. Осуждающий. И месяцами он вырождался, грубел, пока не превратился в холодный, насмешливый бас.       — Ты мертв! — Цири в бешенстве обернулась назад, готовая броситься и выцарапать глаза заклятому врагу. Но наткнулась на силуэт, подбоченившийся на освещенной луной стене. Огромный, трехметровый, знакомый до каждой складки на стеганом плаще.       — Да. Ты перерезала мне глотку. Всего лишь. Обычное, бездумное, механическое действие. Но ты не победила меня. Победа — это нечто большее, Крыса. Нечто большее. Или в Каэр Морхене не учили этому?       — Заткнись, сукин сын, — Цири покачала головой. — Ты мертв. Это все просто дурной сон!       — Сон, говоришь? Но я реален. Ты видишь меня. Слышишь меня. А я чувствую, как у тебя по заднице бежит холодок от моего голоса.       — Тебя не существует!       — Нет, — Бонарт сделал шаг к Цири, и та попятилась на два. — Я существую.       — Это просто дурной сон. Такой же, как и вчера, позавчера и месяц назад!       — А твоя вина? Это тоже сон?       — Вина?! — Цири впервые за годы сорвалась на фальцет. — Нет у меня никакой вины!       — Неужели? — с легким удивлением спросил Бонарт. — Не лги мне. Ты знаешь, в чем виновата.       — Ни в чем.       Спровоцированная на конфликт Цири не могла признать свои преступления. Только не перед ним. Только не перед тем, кто карает за подобное.       — Ты убивала людей. — холодно сказал Бонарт.       — Они это заслужили! — отчаянно выкрикнула Цири.       — Все?       — Все! — запальчиво выкрикнула Цири, вжавшись лопатками в дверь.       — Да неужели?       На Цири дохнуло холодом и мраком, а тень Бонарта заполнила собой полуразрушенную хату.       — Давай. — Цири вытянула Ласточку из ножен и встала в боевую стойку.       Она очень надеялась, что призрак не увидит, как дрожит кончик ее меча.       — Старый пес, седой ублюдок. Я уже убила тебя один раз. И сделаю это снова. Ты ведь за этим пришел? Хочешь потанцевать, да?       — Да… Да… Да… — вторило ей эхо из темных углов.       Бонарт дернулся, закачался, стиснул руками виски и взвыл от злобы и непристойного торжества. Его корежило, раздваивало, разтраивало, словно его агонизирующее бесплотное тело разрывали на части корни лешего. Тень заколыхалась, зарычала, разорвалась, распростерла руки по стене и лопнула, разбрызгав потоки чернильной крови по стареньким бревнам.       Цири вскрикнула, когда капли потеряли плоскость и обрели объем, обожгли ей руки, ноги, пронзили их, выбили меч и поставили на колени, чтобы затем вжать в землю. Это была уже не кровь, а гибкие прутья из длинных, скрюченных, старческих пальцев:       — Не тебе решать, кто достоин сдохнуть. Ты никто и ничто, Крысиха.       Он орал, смеялся, выл, и ему вторил визг Цири: она не могла выдержать истошный монструозный рев, раздающийся из самых глубин ее разума, вызывающий тошноту и страх.       Лео навис над ней — круглая голова с длинными усами и лохматым чубом. Тень на потолке. Бонарт открыл пустые глаза, харкнул на Цири жидкой тьмой, вязким потоком прямо в рот. Как плевал ей в рот и целовал потом когда-то. Та скривила губы, пытаясь отвернуться, но чернота заливала рот и нос, душила маслянистым натяжением, в котором Цири чувствовала ненасытные, жадные до ее плоти руки. Цири с ужасом осознала, что сейчас захлебнется, не в силах вынести, как с одной стороны давила тьма, а с другой давила тошнота, густым комом стоящая в горле.       — А эти люди, — прорычал Бонарт, — тоже дурной сон?!       Пасть Лео — чудовищная белая воронка с частоколом из клыков — разорвалась от уха до уха, и он изрыгнул на нее первый труп.       Цири с ужасом посмотрела на него. Узнала. Это был купчишка, которого они с Крысами зарубили в Гесо. А заказали его, потому что он был одним из конкурентов гильдии Хотспорна. Следом упал другой мертвец, путник, которого они вырезали вместе со всей семьей. Третьим рухнул излишне бдительный стражник и разбил голову о доски, его мозг вылетел на пол и заляпал Цири волосы. Хлоп. Мертвый старик, не выдержавший шутливого удара Цири. Хлоп. Мертвый ребенок, из числа тех, кого они оставили над трупами родителей в голодный сезон. Еще один. И еще. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Мертвые торгаши, мертвые бандиты, эльфы, краснолюды, низушки. Все, кого убила Цири. Все, кто погиб из-за нее. Хлоп. Мертвая Калантэ. Хлоп. Мертвая Мистле.       Цири завизжала, и с новым приступом хохота Бонарта вырвало, трупы повалились как из рога изобилия. Она уже не видела ничего от переплетения бледных людских тел. А они все падали, падали, складывались друг с другом как мозаика, перекрывающая ей кислород и свет. Смрад от разлагающихся тел едва не вынудил Цири потерять сознание. И она была бы этому благодарна. Но Лео никогда не позволял ей отделаться так просто.       — Это сон? — торжествующе заревел Бонарт.       — Нет, не сон! Ты доволен?! Не сон! — зарычала Цири и отчаянным, рвущим мышцы усилием, вынырнула из переплетений омертвелых тел. Выкарабкалась с самого дна. Стала жадно ловить ртом воздух, сколько могла, пока в легких не начало резать острой, кинжальной болью. Пальцами она все еще скребла шершавые, необработанные доски.       Цири испуганно огляделась. И не увидела ничего. Возможно, из-за слез, возможно, из-за того, что в темноте ничего и не было. И не могло быть. Ведь все эти люди давно уже в земле. Не было и Бонарта. И быть не могло. Она вспомнила, что он мертв. Была только темнота и шум ее дыхания. Когда Цири перестала хрипеть, не стало и его. Погасло мерцание клинка, истаял белый лен рубашки. Когда Цири завопила — пропал голос. А когда ее накрыло болото мрака, она и сама растворилась. И погружаясь, выдохнула с облегчением: больше не будет ничего.