that's rough, buddy

      Однажды Катара говорит ему: «Поверь, ты можешь увидеть в наших захватчиках людей — в некоторых из них — потому что ты хороший человек, но они не увидят в тебе человека никогда, если уже заклеймили тебя врагом и отсталым дикарём». Что-то вроде этого. Дословно Сокка не помнит, но он улавливает этот посыл, слегка парадоксальный, ведь сама Катара тоже давно не видит людей в людях, носящих чёрное и алое.       Возможно, она права. Возможно, Сокка просто наивный глупец.       Он размышляет над этим, когда кучка солдат Народа Огня окружает его в мастерской. Его назовут «грязной южной крысой» и обвинят в умышленном вредительстве, вынюхивании секретов инженерного мастерства «превосходящего вас, примитивных деревенщин, народа» и прочее, прочее; Сокка как раз сидит над одной из частей паровой машины, осматривает поршень, по локоть в густой чёрной смазке, в руках у него разводной ключ. Конечно же, когда сержант начинает орать на него, рука у Сокки срывается — она срывается раз десять подряд, к несчастью, прямо на сержанта, прямо разводным ключом.       Потом Сокку заламывают остальные, огненный всполох — и жгучая боль, следующая за ним. Ключ вырывают у него из рук. Пахнет дымом, палёной масляной смазкой, металлические цилиндры скатываются со стола друг за другом, громко звенят, падая на пол. Как раз его Сокка уже изучает взглядом, а намазанные воском военные сапоги раз за разом пинают его по рёбрам. Больно, но самое забавное, что Сокка думает вот о чём: этот самый сержант слёзно молил его помочь с поломкой в обмен на талоны, ссылаясь на то, что скоро проверка — нам так не поздоровится и бла-бла-бла. Он расхваливал навыки Сокки и много ругался на начальство. И Сокка ему поверил.       Стало быть, сам виноват.       Когда он приходит в себя, отдирает от пола и поднимается на ноги, в ангаре уже никого нет. Сев за верстак, Сокка утыкается лбом в сложенные перед собой руки и тихо стонет: это кошмар. Он должен был быть тем, кто останавливает драки, а не ввязывается в них, и вот…       — Что же теперь будет? — спрашивает Сокка у разложенных на верстаке в идеальном порядке муфт, клапанов и лопастей. Шестерни и валы, записки, которые он вешал на них, баночки с маслами, инструмент… На мгновение Сокке показалось, что всё это — его вещи, его мастерская. Но солдаты любезно напомнили ему, что под их надзором ничего своего у него нет. Лишить его этого, только из-за одной потасовки? Задачка для них простейшая.       Спустя несколько часов за ним никто не приходит. Вымотанный, он засыпает в пыльных, наполненных железными запахами сумерках ангара — в той же позе, в которой размышлял о том, как потеряет то почти единственное, что радует его в этой бесконечной череде дней.       Сокку будит прикосновение к плечу. Аккуратное, почти бережное — само по себе как будто продолжение сна. Но его достаточно, чтобы Сокка резко распрямился и широко раскрыл глаза.       — Нет, я не сплю, — бормочет он, но собственный голос звучит для него словно бы через воду. — Как же темно… Сейчас, я зажгу фонарь. Где же…       Длинные бледные пальцы, которые стали причиной его пробуждения и которые Сокка видит лишь краем глаза, щёлкают неподалёку от его уха. Над ними вспыхивает огонёк.       Ну и дерьмо. Неужели пришли добавить? Он медленно оборачивается, ожидая увидеть лица своих обидчиков, но вместо этого видит знакомый шрам и янтарные глаза, в которых пляшет отражение пламени… или, может быть, это пламя рождается в них точно так же, как над его пальцами.       — Принц Зуко, — удивлённо произносит Сокка. — Раз ты здесь… что, плохи мои дела?       — Я ждал, что это ты придёшь ко мне, — резко говорит Зуко. Его голос уходит в низкие, хриплые вибрации. Сокка морщится. — Но не дождался. Как можно догадаться. Почему ты не пришёл?       Сокка пожимает плечами. Обнаруживает, что даже это простое движение вызывает боль. Видимо, гримаса на его лице озадачивает Зуко.       — Я… решил, что твои люди и сами справятся с докладом.       — Справятся? О да, они справились.       Зуко обходит его, наконец-то, и Сокке больше не приходится выворачивать шею. На нём тёмно-алое одеяние, подпоясанное золотым поясом, драконьи силуэты вышиты на груди и плечах, по краю рукавов — Зуко выглядит в нём, на взгляд Сокки, просто великолепно, но этот наряд слишком лёгкий для этой холодной весенней ночи. Отросшие волосы Зуко убраны в небрежный пучок, выпавшие пряди змеятся по плечам. Как будто он пришёл к нему в страшной спешке.       — Они рассказали мне, что ты проник в мастерскую, куда не имел права даже смотреть, не иначе запланировал саботаж, сломал несколько механизмов и напал на них. Нанёс сержанту увечье.       Сокка усмехается. Проник в мастерскую, как же.       — И какого рода наказания они потребовали?       — Бросить тебя в ледяной карцер, — отвечает Зуко, — изъять у тебя инструменты, ограничить доступ в мастерские…       На карцер Сокке плевать, но вот последние слова причиняют ему боль похлеще пинков по рёбрам. Он поднимает на Зуко растерянный взгляд. Огонёк над пальцами принца всё ещё единственный источник их освещения. Но даже в нём Зуко выглядит мужчиной, сотканным из тьмы. Его гнев ощутим.       — Почему ты не пришёл ко мне? — снова вопрошает Зуко.       — Я могу объяснить. — Сокка пытается подняться, кряхтя. — Я…       Огонь над ладонью Зуко разгорается ярче; нахмурившись, он изучает его взглядом. Касается опалённого рукава Сокки.       — Ты ранен? — спрашивает Зуко.       — Нет. Немного? Я просто хочу сказать, ладно, карцер, но, может быть, я могу хотя бы рассчитывать на то, чтобы от мастерских меня не убирали? — Сокка скашивает глаза вниз, глядя, как Зуко тянется было к обожжённой коже на его руке и тут же отдёргивает себя. — Я очень полезен там. Полезнее, чем где-либо ещё, если по правде…       — Я знаю, — обрывает его принц. — Я же не идиот. Я знаю, где и чем занимается сын вождя. Я знаю, в чём он талантлив и к чему питает интерес. Я знаю, чем он дорожит…       Голос Зуко внезапно меняется — становится почти обиженным.       — …и с кем составляет договорённости о починке.       Сокка невольно пятится. Зуко провожает это движение уязвлённым взглядом.       — Знаешь?       — Это мой долг, знать о таких вещах.       В ангаре вдруг становится тихо. Вернее, и до этого было, но теперь Сокка слышит в этой тишине шепотки своей нечистой совести. Он отворачивается и зажигает фонарь, стоящий на столе. Что же, этого следовало ожидать.       — Плевать. Знаешь — и тем легче. — Сокка непроизвольно хватается за бок. Не стоило ему так резко поднимать руку. — Где мой ледяной карцер?       — Тебе больно, — не спрашивает — утверждает Зуко. В его голосе проскальзывает что-то, что он тут же пытается скрыть, но неудачно. Странно слышать в его голосе беспокойство, когда он приказывает: — Покажи.       — Зачем это? — ощеривается Сокка. — Маги огня пока не научились исцелению… И вроде бы не планируют. По крайней мере, не первая задача на повестке дня, да? Возможно, третья после захвата мира и истребления враждебных народов…       — Я распоряжусь, чтобы это не сошло им с рук, — говорит Зуко.       — Кому? Народу Огня? — давит Сокка. — Это было бы славно.       Терпение, которое до этого проявлял Зуко, испаряется тут же, как капли воды, упавшие в жаровню. Зуко хватает его за воротник и дёргает к себе.       — Я пытаюсь сказать, что тебе ничего не грозит. Ничего! Не тебе — им придётся поплатиться. Это правда, Сокка. — Он умудряется звучать обвиняюще и виновато в одно и то же время. Воистину человек многих талантов. — Почему ты не веришь мне?       Сокка вздыхает и раздражённо заворачивает остатки рукава, шипя, когда лоскуты ткани отрываются от кожи.       — Это… ерунда. Просто царапины. Но видел бы ты другого парня. Ты его так же тщательно осмотрел?       Сокка отводит взгляд, когда брови Зуко страдальчески изгибаются — ему правда жаль. И в тот момент, когда по расчётам Сокки Зуко по всем правилам должен уйти, Зуко трёт лицо усталым жестом, говорит:       — Хватит. Я устал препираться с тобой.       — Разве мы препирались? Я ещё даже не начал.       — Хмф. — Зуко дёргает уголком губ. — Вообще-то, я ожидал, что ты можешь быть… не в лучшем состоянии. И я надеялся облегчить твои страдания.       В голове Сокки тут же возникает: он берёт его за руку, ведёт прочь из мастерской, по заснеженным туннелям, прямиком в покои наместника на Южном полюсе. Там говорит ему: «Сокка, снимай одежду» или нечто такое. И вот уже Сокка голый по пояс. В его покоях горят свечи и пахнет деревом. Зуко достаёт какие-нибудь баночки с лечебными бальзамами и, проникновенно глядя ему в глаза, просит его сидеть смирно. Потом наносит на его героические ранения эту зелёную размазню, касается его, сидит близко, недовольно и надменно фыркает что-то про то, как Сокка упрям, а потом…       Тонкий стук чего-то фарфорового о поверхность верстака вытаскивает Сокку из его мечтаний. Сокка опускает взгляд и только сейчас замечает, что Зуко пришёл не с пустыми руками. Кувшин с узким горлышком, заткнут керамической крышечкой.       Зуко смотрит на него, приподняв брови, а потом вскрывает сосуд и подносит к его лицу.       — Ох-х, — смеётся Сокка, когда запах крепкого и чего-то однозначно алкогольного сжигает ему нос, — это даже лучше.       — Лучше чего? — не понимает Зуко.       — М-м? Неважно. Это то, что я думаю? Ваша знаменитая огненная вода?       Гордый кивок служит ему ответом.       — Забудь мои слова про то, что люди твоего народа не умеют исцелять. — Сокка хлопает Зуко по плечу. — Мне уже ощутимо лучше.       — Но у меня есть условие, — предупреждает Зуко. Кивает на верстак. — Считай, теперь у тебя договор со мной. Закончим работу.       — Мы будем пить и чинить? — Брови у Сокки лезут вверх. — Ещё пару часов назад мне казалось, что у меня сегодня неудачный день, но теперь я не уверен. Может быть, мне чаще ввязываться в драки?       — Чаще попадаться на групповое избиение, ты хотел сказать? — Зуко закатывает глаза. — Нет. Пожалуйста.       Да, сначала это неловко, но благодаря принесённому Зуко волшебному эликсиру неловкость быстро проходит. Вместе они наводят порядок у верстака — Зуко двигается куда быстрее и расторопнее, чем сам Сокка из-за своих ссадин, а потому ему предоставляется честь указывать наследному принцу, что и куда ставить. Обретённая власть и огненная вода раскрепощают Сокку, так что чувствует он себя при этом на своём месте. Как будто был для этого рождён.       — Ты запачкаешься, — предупреждает Сокка. — Тут довольно грязно.       И показывает свои руки. Зуко делает вид, что ему совсем не жаль своего роскошного одеяния и отмахивается.       Они зажигают ещё несколько фонарей, отчего тьма ангара рассеивается, смягчается, становится наполненной и едва ли не уютной; топливо тихо шипит, сгорая, калильная сетка, разгоревшаяся добела внутри корпуса из толстого стекла, источает ровный свет. В нём Сокка, предварительно оттерев от разводного ключа кровь, показывает Зуко, над чем он работал.       — Я тут возился… Кажется, проблема могла быть в том, что эти детали оплавились со временем… Видишь, вот тут. Недостаточно было смазки или нагрузка слишком большая…       — Да, я чувствую запах горелого.       — То есть, это не только от меня?       Не без удивления Сокка обнаруживает, что Зуко разбирается в механизмах лучше большинства своих солдат и наравне с некоторыми своими инженерами, и тут же испытывает чувство вины за это удивление — в конце концов, Зуко такой же гражданин Народа Огня, как Сокка — представитель Племени Воды, у него есть увлечения и глубокое знание истории, культуры и достижений своего народа. Он — не просто их личный ночной кошмар, днями просиживающий за столом, только и подписывающий документы о наказаниях и лишениях.       Хотя и без этого некуда.       — Странно, эти двигатели пришли с новой поставкой. Тут есть серийный номер, дай взглянуть… Возможно, следует написать пару писем. — Зуко отпивает из кувшина, и его кадык ходит туда-обратно, когда он делает глоток. Бледная кожа, кажущаяся нежной. Тёплый жёлтый свет падает на гордый профиль его лица. — Я разберусь. На чём ты остановился?       На чём же? Чтобы вспомнить, приходится приложить усилия. Сокка, кажется, слишком не привык к их выпивке. К счастью, у него есть знакомая работа — руки знают своё дело, даже если разум зачем-то подмечает такие ненужные детали, как мягкость чьей-то кожи.       Работая, они перекидываются короткими фразами. Сокка жалуется: «…и я ему говорю, если не знаешь — не лезь». Острый инструмент в руках Зуко — как влитой. Он соскабливает неровности с подшипников, волосы падают ему на лицо, уже заработал где-то несколько царапин. Выглядит невероятно нормально. Соглашается, не поднимая взгляда: «Он — идиот». Сокка возится с пеньковой набивкой, пропитанной жиром, трёт нос, чихает от ворсинок: «Да, я, конечно, тоже это впервые видел. Но сомневаться во мне?» Зуко пожимает плечами: «Согласен, недопустимая наглость. Напоминает мне…»       Зуко разговорчив больше обычного. Иногда он даже улыбается, и в такие моменты у Сокки замирает сердце. Он затихает, перестаёт дышать, боится спугнуть момент. Кажется, у него получается на некоторое время заставить Зуко забыть о том, кто он, где и с кем. Забыть о чувстве вины и долга. Возможно, Сокка о многом забывает и сам. Но это так легко — как войти в отбойное течение и позволить нести себя прочь от отмели. От знакомого, от правильного и неправильного. И будь что будет, так?       Закончив, они проверяют работу двигателя. Зуко нагревает воду в котле, попросту прижав к его бокам ладони, пока металл не раскаляется; котёл мелко вибрирует под его руками и пар, рождённый его теплом, начинает своё путешествие по трубам. Пока Зуко нагревает, поршень движется внутри двигателя стабильно, лопасти медленно вращаются, а Сокка скачет вокруг, принюхивается, прислушивается и едва ли не приплясывает от восторга.       — Работает, — заключает Сокка, — ох, мы потрясающие…       — У тебя талант, — говорит Зуко, наблюдая за ним. Он оттряхивает руки от железной крошки — на бледных предплечьях видны старые шрамы, о причине появления которых Сокка может лишь строить догадки. — Безумием было бы не давать тебе доступа в мастерскую.       — О, благодарю. — Сокка склоняется в шутливом поклоне. — Но это было работой двоих, не одного.       Они садятся в молчании, но молчание это правильное — оно дышит спокойствием. Зуко касается двумя пальцами его предплечья, рядом с ожогом. Всё-то он не даёт ему покоя. Движения выходят ласковыми, медленными, успокаивающими. Как будто бы Зуко в действительности надеется, что сможет исцелить прикосновением нанесённые раны.       Странно это было — особенно, когда совсем недавно этими же руками Зуко заставил выкипеть несколько десятков галлонов воды.       Кожа Сокки покрывается мурашками.       — Тебе больно? — спрашивает Зуко тут же.       — Нет…       — Холодно?       — Не-а…       Зуко замолкает и прерывает движения.       — Неприятно?       Сокка некоторое размышляет над этим странным вопросом. Неприятно ли ему? Было, когда его пинали. Было бы, если бы у него отобрали мастерскую. Было бы, если бы он сидел в карцере. Было бы, если бы не Зуко. Зуко пришёл за ним — не оставил в одиночестве.       — Нет, — отвечает Сокка, — мне не неприятно. Вообще-то… наоборот. Продолжай.       И завораживающее, почти гипнотическое движение пальцев Зуко продолжается.       — Спасибо, что пришёл, — говорит Сокка. Искренне.       — Я хотел помочь тебе. — В глазах Зуко плещется тепло. И всё оно — для Сокки. — Я испугался за тебя сегодня. Знал бы ты, что я почувствовал, когда эти трусы явились ко мне в приемную и начали нести этот бред… Я вышел из себя.       — Ох, мой герой. Но я могу за себя постоять, — фыркает Сокка. — И знаешь что? Бояться глупо. Для слабаков.       Зуко дёргает уголком губ.       — Ну ты и засранец. Я раскрываю тебе душу.       — Спасибо?       — Пожалуйста.       Они смеются. Их пальцы — оцарапанные, испачканные чёрными разводами, — переплетаются.       Предательство ли это? Сокка не знает. Он думает о том, что сказала бы Катара, узнай об этом. Но Катара — его сестра, а значит, она бы поняла. Она бы посмотрела в его глаза и всё бы прочла в них. Она, его понимающая сестра, сказала бы, что он…       ***       — Предатель!       Катара в ярости. На них оборачивается несколько человек, но одного взгляда от Катары достаточно, чтобы все вернулись к своим делам, а именно — к поглощению своего рыбного супа. Они сидят в задымлённой столовой: она небольшая, тесная, дым клубится под низкими потолками. Ещё одно чудо инженерии — постройка из малого количества дерева, среднего количества железа и большого количества льда.       Люди сидят на длинных скамьях за длинными столами, толкаясь локтями. Из уважения к ним их стараются локтями не толкать.       Сокка опирается на стол. Что же, семейный ужин не идёт по плану.       — Ты не имеешь это в виду, — говорит он. — Я же знаю.       — О нет, я именно это и имею в виду. — Катара не планирует сдаваться. — Начнём с того, как много времени ты проводишь с ним…       — Несколько дней за месяц — это, по-твоему, много? Ты не хуже меня знаешь, что это полезные для нас встречи!       — …так, что я даже не всегда понимаю, на чьей ты теперь стороне…       — Всегда и во всём — на твоей, Катара. Я всегда рядом, если не брать в расчёт время, когда я навещаю его покои. Здесь, с тобой, со всеми.       — …сначала я думала, что он пользуется тобой, но ведь ты — мой талантливый и умный брат, как он смог бы обхитрить тебя? Чем бы смог купить тебя?       — А вот это уже тянет на оскорбление! По правде сказать, уже второе за вечер.       — …а теперь этот… приём, — Катара выплёвывает это слово, словно оно горчит, — на котором мы должны разодеться и устроить представление перед их семейкой, как будто мы какие-то принц и принцесса…       — Тебя уважает наш народ. Эй, вот ты, уважаешь Катару? Да он боготворит тебя, по нему видно! У тебя столько влияния здесь, ты можешь этим воспользоваться!       — …и притвориться, словно у нас тут добрососедские отношения, а не война!       Голос Катары гремит, и Сокка обрывает её праведный гнев:       — Война закончилась, Катара. Не в нашу пользу, если вдруг ты не заметила!       На секунду Сокка думает, что Катара приморозит его к этой скамье лишь силой своего взгляда прямо сейчас. Теперь она не просто разгневана — она в ярости.       И как ему за такой короткий срок получается вызывать ярость вот уже в двух важных для него людях? Ещё и с таким постоянством.       — Наши родители погибли на этой войне, — говорит Катара. — Она никогда не будет закончена. Странно, что ты этого не понимаешь.       — Не говори так. Я помню о наших родителях — каждую секунду. Но я не могу позволить себе утонуть в ненависти.       Лицо Катары каменеет.       — Значит, ты не любил их так сильно, как я.       — Катара!       Сокка тянется к Катаре, ловит её руку — в каком же она отчаянии, если её боль прорывается таким образом? Катара пытается отстраниться, но Сокка не отпускает её ладонь.       — Наших родителей уже ничто не вернёт, как и всех, кто погиб, сражаясь, — говорит он твёрдо. — Но мы можем помочь тем, кто сейчас рядом. Оглянись вокруг. Мы уже помогаем. Ты сидишь здесь, передо мной, как и другие. Вас больше не держат в этих отвратительных лагерях. Если ради этого я должен был стать предателем — что же, пусть так.       Катара смаргивает выступившие на глазах слёзы. Но Сокка видит — он нашёл нужную форму для слов, чтобы донести до неё смысл своих стремлений. Её рука становится мягче под его ладонью.       — Я понимаю, — говорит она, — но всем сердцем не хочу это принимать. Я так хотела другой жизни для тебя… и всех нас.       — Катара, я знаю. Знаю.       Катара крепко сжимает его пальцы.       — И то, как ты сблизился с ним, — говорит она, понизив голос. — Знаешь, у нас люди говорят разное… Я пресекаю это, как могу, но просто скажи мне, что это неправда.       У Сокки что-то скручивает внутри, когда звучат слова «люди говорят». То есть, про него? За его спиной? Его люди?       — Я не… — Он прочищает горло. — Что же они говорят?       — Мне сложно произнести это, глядя тебе в лицо, ведь это просто оскорбительно. Никто не произнесёт — многие понимают, что ты им это не простишь. И тебя уважают, я знаю. Но слухи есть слухи.       — Не тяни, Катара.       — Некоторые думают, что ваша связь с ним… носит интимный характер.       Сокка отпускает её руку.       — Ты тоже так думаешь? А если бы это было правдой… Я стал бы хуже, чем просто предатель в твоих глазах?       — Что? Нет, Сокка… Прости меня за эти слова. — Катара отводит взгляд. — Я… не знаю, чтобы я подумала, будь это правдой. Но… единственное, что важно… если тебе вдруг придётся что-то сделать, или он обидит тебя, пожалуйста, не делай ничего, что было бы против твоей воли. Не делай чего-то, что будет отвратительно тебе, ради нас. Я не прощу себе этого.       Он тихо смеётся, и Катара непонимающе сводит брови. Её беспокойство отдаётся в нём тихим, забытым чувством. Тёплым, наполенным светом. Признательностью.       — Не волнуйся, сестрёнка, я не дам себя в обиду.       — Обещаешь? — хмурится она.       Сокка подмигивает ей. Улыбается как можно более ярко, чтобы она, наконец, перестала сомневаться в нём.       — Обещаю.