Георгины от призрака

      Настал день отъезда.       В последние дни я не приходил к Алисе и, соответственно, Никите тоже, сутки напролет проводил за инструментом. Училище, в которое я поступал, было самым престижным в нашей немаленькой стране, и я жутко нервничал, мало ел и плохо спал, почти все время отрабатывая программу.       В ночь перед отъездом, когда я без сна лежал в кровати, рядом кто-то появился. Я открыл глаза и мгновенно резко отпрянул к стене. Прямо передо мной стоял Никита.       — Это я, — шепотом сказал он. Да я уже понял. Сердце бешено билось от испуга, даже дыхание сбилось.       — Не пугай так! — воскликнул я, садясь в кровати. — Теперь точно не усну. Ты что здесь делаешь?       В комнату падал лунный свет из приоткрытого окна, Никита стоял как раз в полосе голубоватого света, и его силуэт еле виднелся.       — Прости, не хотел напугать. Просто ты совсем про меня забыл, — обиженно поведал призрак и подошел вплотную к кровати. Свет остался за его спиной, и теперь силуэт виднелся довольно четко. — Ты не приходил, поэтому я решил прийти сам.       — Извини. Я к экзамену готовился, ты же сам знаешь, — виновато сказал я и пожаловался: — Я совсем уснуть не могу, так волнуюсь.       Я обхватил колени руками и уткнулся в них подбородком. Вздохнул.       — Для тебя это очень важно, да? — тихо спросил Никита, подойдя ближе.       — Конечно.       Я снова глухо вздохнул.       — Ложись, — вдруг почти приказал парень. Я поднял взгляд. Никита смотрел на меня сосредоточенно и как-то обеспокоенно, чуть подавшись вперед. — Ложись, — повторил он. — Если для тебя это важно, сейчас ты должен поспать, чтобы завтра ты был бодрым. Спи, заставь себя.       Я молча кивнул — мозг-то понимал, что парень прав. Лег, накрылся тонким одеялом. Закрыл глаза. И почувствовал, что Никита сел рядом. Я открыл глаза и посмотрел на него.       — Можно посидеть? — спросил Никита, чуть склонив голову и улыбнувшись. При этом глаза его оставались все такими же безжизненными, и от этого зрелище было жутковатое, хоть улыбка и была доброй. Черт, и ведь улыбка, не усмешка…       — Можно, — разрешил я и снова закрыл глаза. Присутствие Никиты меня настораживало. Не привык засыпать рядом с парнем, пусть и не лежащим, а сидящим рядом. Я не слышал его дыхание — его и не было — но ясно чувствовал присутствие.       Завтра экзамен. Возможно, самый важный в моей жизни — я не мог не волноваться.       — Мне все равно страшно, — вдруг высказал я свои мысли. Я почувствовал, что голос предательски дрогнул. — Если сейчас не поступлю, никогда себе этого не прощу. В меня больше никто не поверит…       Я замолчал, потому что не мог продолжать говорить. Никита вздохнул где-то над моей головой.       — У тебя все получится. Сыграй так, чтобы понравилось тебе. И тогда ты сделаешь все, что в твоих силах. — Он перевел взгляд с окна на мое лицо. Лунный свет отражался в его темных глазах, придавая им еще более стеклянное выражение. — Остальное неважно, поверь мне. Верь в себя.       Я сглотнул появившийся в горле ком.       — Спасибо, Никита, — прошептал я. Подумав, добавил: — Мне так жаль, что я должен уезжать. Ты стал мне настоящим другом. Я никогда тебя не забуду.       Парень кивнул, не смотря на меня.       — Только обещай, — вдруг попросил он, — что когда-нибудь ты вернешься. Хоть на пару минут. Хотя бы проверить, не приснилось ли тебе это все, — нервно улыбнулся Никита.       — Обещаю, — тихо сказал я.       Никита снова кивнул. А потом коснулся моей руки и вроде сжал ее в немой поддержке — если быть точнее, его рука прошла сквозь мою, но создавалось ощущение, что он держит ладонь. Его рука была холодной. Я чувствовал мертвый холод его пальцев, но то, какой теплой была его душа, заставляло меня не обращать внимания на лед ладони.       Так, чувствуя холодные пальцы на своей ладони, я уснул.       Утром я уехал.

***

      Бывает такое, что какие-то слова клеймом отпечатываются в душе, как будто их выжгли там огнем. Ты вспоминаешь, вспоминаешь их снова и снова, они даже против твоей воли всплывают в голове и заставляют вновь пережить момент, когда они были сказаны. И ты переживаешь его. Снова и снова.       «Сыграй так, чтобы понравилось тебе. И тогда ты сделаешь все, что в твоих силах. Остальное неважно».       Сейчас, когда последний аккорд пьесы завис в воздухе, и я снимаю руки, я не могу не вспомнить Никиту. Потому что следующее, что я играю — этюд Шопена, тот, что нравится ему.       «Ты должен сыграть его, если хочешь».       Я все-таки решился. Этюд сложный, но эффектный, и пусть я не так хорошо его исполняю, не во все попадаю, но я твердо решил сыграть его. И то время, что я сидел за инструментом в дядином доме, было попыткой довести этюд до концертного состояния. Учитель — уже бывший — был против того, чтобы на вступительных экзаменах я рисковал, и часть моей души, в общем-то, тоже, но другая часть твердила: «Играй, пока можешь». И эта другая часть перевесила.       Я ударил по клавишам, оттолкнулся от первого звука. Он завис в воздухе, проходя через следующий за ним пассаж.       Басы уверенной опорой выходят из-под моих пальцев, а остальные звуки лишь легко пробегают по слуху, как волны. Не зря этюд называется «Океан».       Он чем-то напоминает мне Никиту. Гулко отдающиеся в корпусе инструмента басы — как его уверенные, мудрые, вбивающиеся кольями в сознание слова, которые дали мне опору и заставили по-другому посмотреть на жизнь, поверить в себя. А пассажи, если сыграть их с другой интонацией — как беспечные разговоры, шутки и подколы. Все вместе сейчас это звучало беспокойно — этим общая картина этюда отличалась от первого представления о Никите. Этюд волновался, в нем слышался взволнованный океан, накатывающие волны, усиливающаяся буря. А призрак казался веселым, беспечным и отстраненным от жизни. Но это на первый взгляд. Я разглядел бурю в его душе. Ему многое пришлось пережить за свою короткую жизнь, и он очень переживает за тех, кто живет сейчас. Я как будто чувствую на своей ладони его холодные пальцы и тихий шепот: «Верь в себя». И это придает мне сил.       Последний аккорд растворяется в воздухе, отхлынув, словно волна. Я снимаю руки, несколько секунд сижу в воцарившейся тишине и встаю.       Вечером я узнал, что поступил.       Я поверил в себя.

***

      Ни в тот год, ни через год, ни через два я так и не смог вернуться в дядин дом. Меня не пускали, да и дел навалилось много: учеба, выступления, подработка. Я стал учиться, нашел временную работу, еще и премии с конкурсов иногда перепадали. Купил свою квартиру — копил с тринадцати лет, так мечтал переехать, да и папа вспомнил о сыне и решил помочь. Мама была против моего переезда, говорила, что мне только исполнилось девятнадцать, да и дома лучше — еда есть, меньше забот. Но я хотел жить отдельно.       Потом я наконец напросился в гости к дяде. Никто не понимал, почему я вдруг стал так рваться к нему, а я не объяснял. Просто говорил, что мне там очень понравилось, и появились друзья. А какие друзья — об этом я молчал.       Только вот это «потом» было через четыре года, и за это время я немного — или много? — изменился. Пшеничные волосы теперь доставали до плеч — мне попросту некогда было их постричь, да и прическа меня не особо волновала, и теперь я ходил с хвостиком. Я проколол правое ухо — нет, не по названной Никитой причине. Просто, увидев у одногруппника проколотое (левое!) ухо, я сразу вспомнил призрака, и что-то на меня нашло — я пошел и проколол ухо, правое, как и предложил Никита. А в гардеробе появились светло-джинсовая куртка, белая футболка и темные джинсы. Действительно, что на меня нашло?       Я уже заканчивал училище и поступал дальше, в консерваторию. Я стал гораздо увереннее в себе, делал явные успехи на сцене. На полках стало вдвое больше наград, я даже принял участие в конкурсе имени Чайковского и– не поверите, да я сам не верю! — стал лауреатом третьей степени!       Никита был прав, когда говорил, что нужно просто поверить в себя.       Интересно, смотрели ли Алиса с родителями трансляцию? И видел ли Никита?..       Девушки у меня не появилось, чему была откровенно не рада мама (слава Богу, она не в курсе, какое ухо прокалывают «эти… педики», иначе меня бы заподозрили в этом «грехе»!), но меня это не волновало. Я хотел только одного: скорее вернуться в маленький городок, в дом, рядом с которым жил призрак. И я наконец вернулся.       Алиса, узнав о моем приезде, в тот же день прибежала к нам домой. Ее кошка принесла котят, и одного из них она назвала Кузей. Я осторожно поинтересовался, а как там домовой.       — После того, как ты уехал, он грустил и все время читал твою книжку, — поведала мне Алиса.       От слова «грустил» мне стало приятно. Нет, я не радовался тому, что Никите грустно, просто это значило, что я ему дорог, и от этого на душе становилось тепло. Хоть я и не понимал, откуда Алиса взяла такую информацию. Может, вообще выдумала… Но меня это не волновало.       На следующий день меня пригласили смотреть на Кузю, его братьев Чумазика, Пятнышко и сестренку Кукурузку. Счастливая мама Маруся лежала в коробке со своими детьми. Мне больше всего понравилась Кукурузка: ее рыже-песочная шерстка, действительно придававшая ей сходство с кукурузой, смешно топорщилась в стороны, а ее обладательница скромно сидела под боком у матери, в то время как братья предпочитали лупить друг друга чуть в стороне. Я стал свидетелем как раз такой детской драки. Серый с черными, как сажа, пятнышками Чумазик навалился на маленького бело-черного Пятнышко, а Кузя — очень похожий на мать, только темнее и с белым животиком, — скакал рядом, не зная, куда влезть.       Полюбовавшись на котят, ощутив всю их хулиганскую силу на своей ноге, я хотел слинять на чердак, но меня подвергли испытанию в виде осмотра новых кукол и книг. На чердак я смог попасть только вечером.       Я забрался наверх. Мою высунувшуюся из лаза макушку тут же обдало прохладой.       — Никит? — мой голос прозвучал тихо и жалко в пустом чердаке.       Ответом мне была тишина.       Я остановился посреди чердака и оглядел его. Ничего не изменилось: те же книги, та же куча вещей, старые холсты, и все это покрыто слоем пыли. Я подошел к столу, провел по нему пальцем, и на нем остался серый слой пыли. Дежавю. Не знаю, зачем, но снял часы и положил их на стол. Постоял, взял грязные часы и надел их на руку. Может, сейчас меня окликнет призрак, и я испугаюсь?..       Тишина.       Я обернулся. Как и несколько лет назад, из открытого окошка падала полоса света, остальная часть чердака оставалась в полумраке. Меня вновь обдало прохладным ветерком.       Где же двадцатичетырехлетний призрак Никита Александрович Горбовицкий, ставший мне лучшим другом?       Я стоял и смотрел, как солнце постепенно спускается к горизонту, окрашивая небо в оранжевые тона. Лучи падали прямо на мое лицо, но я не отодвигался — мне было как-то все равно. Я стоял и думал, где же Никита? Почему его здесь нет? Может, он вышел прогуляться, а может… может, что-то случилось?! Но что могло произойди с призраком? Ответов не было, Никиты тоже. Что мне делать?       Я так ждал этот день. Все думал, как меня встретит призрак — обрадуется или, может, лишь усмехнется и скажет что-то колкое? Или скажет, как тогда: «Опять пришел?» Я с трепетным предвкушением думал о том, как мы встретимся. В конце концов, Никита стал мне самым близким и единственным настоящим другом.       Не знаю, сколько я так простоял. Солнце уже почти зашло. Голос Алисы снизу заставил вздрогнуть:       — Са-аша, ты ско-оро?       Я вздохнул. Никиты нет. Не могу же я вечно тут стоять? Я повернулся к выходу и крикнул:       — Иду!.. Иду, — тихо, со вздохом, повторил я.       Последний раз оглянувшись на окно, я медленно пошел к лазу.       Конечно, я приду завтра, подумал я. Приду и буду ждать. Но в сердце словно появилась огромная темная дыра, поглотившая всю радость. Призрак далеко и больше, чем на полчаса, не уходит — я знал это. Но его не было больше часа точно. Что могло случиться?       Я присел, чтобы вылезти. Но тут скрипнула дверца окна. Раздался удар, звон и до боли знакомый удивленный голос:       — Саша?       Я медленно поднял голову, боясь обернуться. Вдруг послышалось?.. Но все-таки медленно обернулся. Только бы, только…       Никита стоял у окна.       Последние оранжево-золотистые лучи солнца проходили сквозь него, делая целые участки тела невидимыми для меня. Он ничуть не изменился: та же черная рубашка и брюки, ремень с золотой пряжкой, темные волосы, отброшенные назад. Только сейчас они были растрепаны, а под неверяще расширенными глазами призрака пролегли темные тени — почему? Он же в любом случае не должен спать? Он стоял, вытянув руки, словно что-то держал. У его ног валялись осколки вазы и цветы.       Георгины.       «Рад тебя видеть».       Мы смотрели друг на друга ошеломленными глазами, и мне показалось, что в его темно-карих глазах промелькнула искорка жизни.