Георгины от призрака

      С этого дня я подружился с двадцатичетырехлетним призраком Никитой Александровичем Горбовицким, живущим на чердаке соседнего дома. Я стал каждый день приходить к Алисе и подговорил ее делать вид, что она играет со мной, а на самом деле отпускать меня к другу на чердаке. С ней я, конечно, тоже играл, но часто уходил наверх, к Никите, а девочку подкупал мороженым или новыми интересными играми и рассказами о «домовом». Алиса радовалась, что в ее доме есть настоящий домовой, и очень хотела его увидеть. Я говорил, что домовой очень стеснительный, но он любит читать, поэтому ему можно передать книжку, и Алиса дала прочитать — неудивительно — «Домовенка Кузю». Никита сказал, что ему понравилось, но он совсем не похож на Кузю. Я передал его слова Алисе, и она спросила:       — А на кого он похож?       Я задумался и ответил:       — Ни на кого. Он особенный.       Никита действительно был удивительным, и дело даже не в том, что он призрак.       Никита, узнав, каким способом я выкраиваю время для общения с ним, смеялся и говорил, что я «бегаю к нему, как к принцессе в заточении». Он оказался очень веселым, все время пытался меня подколоть, но в то же время был рассудительным, наблюдательным и вообще хорошим человеком. Только к семье, живущей в его доме, относился не очень хорошо. Он их не любил и поэтому часто пакостил. Несерьезно, конечно: то ключи спрячет, то вещи переложит, то заберет что-нибудь. Но мне кажется, на его месте я бы тоже так делал. Знаете, а я понимаю и поддерживаю призраков. Сотню лет назад ты умер в старом скрипучем доме в надежде, что будешь целую вечность спокойно здесь жить, бродить из комнаты в комнату и спать на чердаке, а тут к тебе вваливается молодая семья и начинает громко шуметь. Я бы тоже был зол. И пакостил бы, разумеется. А так Никита очень хороший.       Он очень любит животных, в особенности собак. Когда-то у него был пудель по имени Кофе — самое близкое существо для парня. Однажды, когда они гуляли, кто-то в толпе перерезал поводок собаки, и Кофе убежал. Его так никто и не смог найти. Никита долго горевал и постоянно ходил в черном — как бы в трауре из-за смерти любимца. Он был уверен, что пес уже мертв. С тех пор у Никиты стало очень много черных вещей. Но парень говорил, что «выбора особо и не было. А моя любимая одежда — вот» и показывал на свою: черные рубашку и брюки. Еще у него был темно-синий пиджак и ярко-синий галстук с серо-голубыми полосками, которые он почти не носил, хотя, должен признать, галстук ему очень к лицу, о чем я ему поведал. А еще я повторил его фразу: «А чего это у тебя одежда в голубых тонах, ты что, «голубой»?» Только я не учел то, что синий и голубой — разные цвета, и подкол не удался. Никита только посмеялся надо мной.       Парень раскритиковал мой внешний вид: сказал, что мне больше подойдет, например, светлая джинсовая куртка с белой футболкой, чем моя бесформенная серая футболка, и джинсы вместо спортивных штанов. Еще сказал, что мне бы подошло проколоть правое ухо, и при этом так загадочно улыбался, что я понял, что что-то не так. Позже я прочитал, что правое ухо прокалывают те самые геи, с которыми меня постоянно в шутку сравнивал Никита. На следующий день спросил, на что это призрак намекает, но он лишь весело рассмеялся в ответ.       Раньше Никита играл на фортепиано, как и я. Ему очень нравились этюды Шопена. В его шкафах нашлись ноты, которые он великодушно отдал мне со словами: «Мне не пригодится». Я подумал, что он имел в виду, что теперь он призрак и не может играть, но ответ удивил: «Теперь я знаю все наизусть». Не теряет времени даром, молодец. Или ему просто нечего делать.       У меня дома тоже лежал тоненький сборник этюдов, в Никитином их было гораздо больше. Я открыл книгу и поискал глазами один этюд…       Нашел.       — Я… учу вот этот, — нерешительно сообщил я. Никита подошел и заглянул в ноты через мое плечо. Тихо пропел мелодию. Его брови взлетели вверх.       — Это мой любимый! — воскликнул призрак и радостно хлопнул в ладоши. — Играешь? На вступительных играть будешь?       Я в задумчивости поджал губы.       — Нет. Нет, скорее всего не буду, — я грустно улыбнулся. — Учитель говорит, для меня этюд сложный, да я и сам это понимаю. Играю для себя, наизусть знаю, но на сцене, да еще и с волнением… нет, это вряд ли. Хотя я его тоже обожаю, всегда мечтал сыграть.       Никита нахмурился. Его пустые глаза уставились на меня и, казалось, собирались проделать в моем лбу (или носу, или куда он там смотрит) дыру.       — Неужели ты так просто упустишь возможность сыграть то, что хочешь? — неожиданно жестко сказал он.       Я в немом удивлении расширил глаза.       — Но я не могу его сыграть! — попытался оправдаться я.       — Ты же сказал, что знаешь текст и играешь для себя? — напомнил Никита.       — Да, но это же совсем другое, не на сцену!       — Сколько у тебя времени? — прошипел Никита. Темные глаза сощурились, хриплый голос со злым свистом вырывался из груди. — Больше недели! Некоторые всю программу за два дня переучивают! А ты один несчастный этюд подлатать не можешь?! — Он подошел ближе, наклонился и почти выкрикнул мне в лицо: — Ты сможешь! У тебя есть возможность, руки-ноги-голова на месте, а главное — ты, в отличие от меня, живой! Живой, черт тебя подери! Не смей так просто пренебрегать своими желаниями!!! — Он вдруг успокоился и ледяным тоном отчеканил: — Ты должен. Должен сыграть его, если хочешь. Если по-настоящему хочешь, то всегда найдешь способ добиться желаемого.       Эту фразу я запомнил на всю жизнь. Призрак правильно сказал: если хочешь — надо добиваться, пока живой, воплощай свои желания, пробивайся, добивайся и будь счастлив. Пока живой — потом будет поздно. Никита, хоть и был наподобие живого человека, — это все равно не то. Это не жизнь, а жалкое подобие, типа-жизнь-после-смерти. Призрак больше не спал, не ел, в общем, никаких телесных потребностей у него не было. Хоть он и мог брать книги и сидеть, но это было, как он говорил, «полуматериальное состояние»: ты хоть и можешь касаться предметов, но другие тебя касаться не могут. Странная вещь этот чертов мир.       Мы с Никитой взялись учить «Евгения Онегина» — это была его давняя мечта. Он запоминал все гораздо лучше меня, и вскоре я выдохся.       — Знаешь, ты мне чем-то Ленского напоминаешь, — сказал Никита.       — Я? Ленского? — удивился я.       — Ну слушай: «…В свою деревню в ту же пору помещик новый прискакал и столь же строгому разбору в соседстве повод подавал. По имени Владимир Ленский, с душою прямо геттингенской, красавец, в полном цвете лет, поклонник Канта и поэт…» Чем не ты? — хитро прищурившись, улыбнулся парень. Я не знал, возмущаться мне или радоваться.       — А ты, что, Онегин? «…От хладного разврата света еще увянуть не успев, его душа была согрета приветом друга…» Кхм, — я кашлянул, не желая продолжать. — Ты не очень-то на Онегина похож.       — Ты тоже стихи не пишешь, — парировал Никита.       — Так ты сам сказал, что я как Ленский! — воскликнул я, а призрак, улыбаясь, лишь пожал плечами.       Обделенный возможностью есть, Никита выучил половину кулинарной книги как минимум. Когда он узнал, что я часто пеку пироги и вообще неплохо умею готовить сам, он чуть ли не завизжал от восторга. Он сказал, что обожает яблочные пироги и мечтает попробовать шоколадные маффины, но уже не может — он же призрак, а призраки не едят и не спят. Соскучился по еде, вот и читает кулинарные книги.       Никита как-то сказал:       — Тебе повезло, что ты живешь в такое время. Мир над головой, жилье есть, еды полно — идеал! Если бы в мое время так было, моя семья бы, может, не умерла… — он осекся, словно сболтнул лишнего, и я решил ничего не говорить насчет семьи и голода.       Раньше Никита рисовал. Одна картина, написанная еще при жизни (как ужасно звучит!) обнаружилась в глубине шкафа. На ней был изображен старый поломанный рояль среди вовсю разросшихся деревьев. Никита называл ее «Рояль в лесу». Мне она безумно понравилась, и в глубине души мне даже захотелось поиграть на этом, пусть и изломанном, рояле — так живописно была написана картина.       Мы обсуждали много всего: и литературу, и музыку, вообще искусство в целом, даже до современных мультипликаций дошли. Никита обожал трогательную историю про призрака Каспера. Неудивительно, что ему понравилось. Он страдальческим тоном пожаловался, что у него нет того, ради кого он мог бы пожертвовать собой и своими желаниями, и что это было мечта его жизни — найти «слоумейта», то есть соулмейта. Парень таинственным голосом сообщил, что идеальная внешность его «избранного человека» — пшеничные волосы, светло-карие глаза, хрупкость и длинные красивые пальцы.       — Мой избранный человек, — говорил Никита, — любит читать, любит музыку, особенно фортепианную, умеет рисовать и вкусно готовит!       — Ты говоришь так, как будто он у тебя уже есть, — хмыкнул я. Перенял его привычку хмыкать, ужас.       — Нет, но я знаю, что он должен быть таким! — с жаром воскликнул парень. И тише добавил: — Рисование необязательно.       Кого-то мне это описание напомнило.       Еще Никита много спрашивал меня о моей жизни, и в конце концов я рассказал ему абсолютно все, даже то, что никогда никому не рассказывал. И о не самом счастливом детстве, ссорах родителей, вечных переездах, о разводе и жизни с мамой, опять ссорах между родственниками. О том, как меня не совсем добровольно отдали в музыкальную школу, а потом, когда я обрел в музыке свой смысл, вдруг поменяли решение и заставляли бросить. О своей первой и единственной влюбленности. О том, что на носу поступление в училище — моя мечта. И о том, что в этом меня никто не поддерживает.       Как я доверил все свои переживания и волнения этому почти незнакомому парню? Я сам не очень понимаю. Почему-то он вызвал во мне доверие, и я открыл перед ним душу. И сделал это так просто: не раздумывал, стоит ли говорить, как он отреагирует, а просто взял и рассказал. Никому не рассказывал, а ему рассказал. И теперь парень-призрак, с которым мы познакомились полторы недели назад, но казалось, общаемся вечность, знал обо мне больше, чем любой родной мне человек.       Никита внимательно выслушивал все, что я ему рассказывал, и давал советы, поддерживал, но был суров. Иногда он, слушая о кажущихся очень проблемными мне событиях, качал головой и горько произносил: «Да разве это проблемы? Вспомни о том, как живут другие. Люди голодают. Их убивают. Или во время войны — что творилось тогда?! Вспоминай об этом, и твои «проблемы» уже не будут казаться такими уж проблемными. Подумай, будет ли это волновать тебя через, скажем, пять лет. Если нет, то это не стоит твоего волнения и сейчас». И после этих слов я чувствовал, что моя жизнь на самом деле прекрасна, и мне не на что жаловаться.       Я мог расспросить призрака о том, как жили в его время, что было, чего не было, но Никита дал понять, что не хочет сообщать время своей жизни. Я уважал его решение и ни о чем не спрашивал. Хотя я все же догадался, когда он жил — во время войны. Но ему об этом не сказал.       На мое удивление, призрак очень хорошо разбирался в цветах и знал, что означает тот или иной цветок. Это оказалось действительно интересно! Один раз мы вышли погулять — это было очень странно: я не видел Никиту, только слышал его хриплый голос, никак не соответствующий дневному свету, и разговаривал как будто сам с собой. Возле дороги мы увидели выброшенные ветви жасмина. Призрак вздохнул и, наверное, покачал головой.       — Мне жалко того, кто подарил этот букет. Не повезло, — с горечью усмехнулся он.       — Почему? — не понял я.       — Ну, во-первых, подаренный букет выбросили, так что вряд ли объект его воздыхания отвечает ему взаимностью, — скептически заметил он. — А во-вторых, жасмин означает: «Полюбишь ли ты меня когда-нибудь?» Парень, видимо, и не надеется. Может, он ей еще дельфиниум дарил… Ну или ему.       Я проигнорировал замечание насчет «ему» и спросил:       — А что означает дельфиниум?       — Скромность, «я готов быть твоей тенью», «позови меня».       Голос начал отдаляться, я понял, что Никита пошел дальше, и поспешил за ним.       — Ты знаешь значения всех цветов? — полюбопытствовал я.       — Не всех, но многих, — отозвался призрак. — Вот какие цветы тебе нравятся?       — Хризантемы, — я, если честно, сказал то, что первым пришло в голову. Никогда не задумывался о том, какой цветок мой любимый.       — Какого цвета? — уточнил Никита.       — Ну… предположим, белого. — Надеюсь, такие бывают?       Бывают.       — Белые хризантемы означают: «Старая любовь не забывается». Похоже на тебя, — засмеялся парень. Я молча залился краской.       Некоторое время мы молча шли, наверное, рядом. Иногда было слышно, как под ногами Никиты хрустят листья или веточки, но, думаю, если бы я не знал, что он идет рядом, я бы и не заметил.       — Тебе скоро уезжать? — нарушил молчание Никита.       — Да, осталось четыре дня, — с легкой грустью ответил я.       Уезжать не хотелось. Этот городок, эта улица стала для меня чем-то привычным и неотъемлемым, и даже не верилось, что я жил там всего-то полтора месяца. Но в то же время по возвращении меня ждала новая жизнь — учеба в, можно сказать, лучшем музыкальном училище страны. Только вот поступить бы в это лучшее…       — Знаешь, когда ты вернешься, я буду ждать тебя с букетом хризантем. Только не белых, а желтых, — вдруг сказал Никита, и голос его звучал далеко не насмешливо.       — С чего бы это? — удивленно спросил я.       — Желтые хризантемы означают: «Я верил в тебя», — веселым и в то же время каким-то серьезным голосом сообщил он. Я засмеялся.       — Мне еще никто не дарил цветы, — улыбаясь, сообщил я. И оповестил: — Хризантемы цветут в ноябре, а я, надеюсь, вернусь в конце лета, — мечтательно вздохнул я. Мечтательно не оттого, что хризантемы не будут цвести, а оттого, что мысль снова оказаться здесь, с новым другом, казалась очень и очень заманчивой. Вот бы и правда поступить и счастливым вернуться сюда…       — Тогда буду ждать тебя с георгинами, — тихо прошелестел рядом Никита. — Они сообщат тебе, что я рад тебя видеть.       В его голосе мне послышалась улыбка. Не усмешка, не ухмылка, а простая, искренняя улыбка.