Долгая счастливая жизнь

Воз дров — 10 копеек Заплатить Адине за бельё — 6 копеек Две (зачёркнуто) три бутылки вина — 24 копейки *** окорок свиной — 12 копеек каравай — 4 копейки две (зачёркнуто) четыре бутылки вина — 32 копейки *** Заплатить Адине за уборку — 5 копеек (ниже, неровным почерком) не разбились бы, были бы вде бутлки вина *** Заплатить Адине за разбитые бутылки и уборку — (чернильное пятно) *** Деньги пропали. *** Заплатить Абдулу за услуги лекаря и порванное платье Каравай — 4 копейки Три бутылки вина — 24 копейки Жбан настой (дальше залито чем-то тёмным, неразборчиво) *** Отчего не желает спуститься и поговорить со мной? Я ведь так и не попрощался с ним, я рассорился перед отъездом, но разве знал я, что это навсегда? Теперь я жалкий пьяница, тень живого человека, а он лишь призрачная тень под потолком, тень из жирной сажи и пустого праха. Salva et custodi animam meam, Domine!* * (Спаси и сохрани душу мою, Господи! — лат.) *** Потребовать у Закарчука оба тома Плутарха назад 3 (зачёркнуто) 4 бутылки вина Дрова кончаются, попросить Абдула привезти ещё дров (и спросить, сколько стоит местный самогон, не будет ли дешевле вина) Осталось: 150 рублей 15 копеек, деньги перепрятать снова, но не забыть в этот раз куда *** Поговори со мной (зачёркнуто, полстраницы залито чернилами и вином) *** Давай же, Закарчук, смейся надо мной и моими записками. Пинай меня, когда засыпаю я прямо за столом, не выпустив перо из руки. Вспоминай мне случай с деньгами, хотя я сам не могу простить себе бедолагу Абдула. Но лучше принеси мне, друг любезный, той настойки, что делает твоя матушка, и мы поднимем бокалы за её и твоих милых сестриц здоровье. (ниже приписано другой рукой) Не видать тебе, друг любезный Пётр Лексеич, наливки моей матушки как своих ушей. Лучше глянь-ка ты в зеркало, что стоит у двери, да полюбуйся на одну опухшую рожу. А ещё лучше заходи к нам в гости, и матушка угостит тебя наливочкой. Оденься поприличнее да веди себя подобающе, а то совсем одичал в горах. Не брал я твоего Плутарха, на кой чёрт он мне? Я не знаю латыни, да и ты скоро смоешь вином всё то, чему учил тебя твой дядюшка. *** Закарчук предлагает мне бросить моё вольное житье и наняться, по примеру Аркадия Ивановича, учителем к одной из носатых дочек местных князьков. Я в смятении: то ли это тонкая издёвка, то ли он никак не уразумеет, что после войны я не могу смотреть на здешних жителей, даром они не турки. Пусть в наших чернявых горцах нет ни капли турецкой крови, но выглядят они точь-в-точь, и даже противнее, потому что кичатся богатством, всё норовят увешать своих супруг и дочерей золотом с ног до головы. Однако ещё Лукиан говорил: Simia est, etiam si по его aurea gestet insignia!* * (Обезьяна остается обезьяной и в золотых знаках отличия — лат.) (приписано другой рукой) Уважаемый друг мой Пётр Лексеич лишился на войне последних остатков разума и воротит нос от мирных (запись обрывается, низ листа усеян чернильными пятнами) *** От ночной боли нет спасения, и всё же я нашёл способ обмануть беспощадного мучителя. Когда мои пальцы сжимают перо, когда я вожу им по бумаге, складывая свои смятенные чувства в слова, тогда ослабевает хватка невидимой руки, и мигрень уходит. Призраки прошлого, что обступили меня, замирают в ожидании. Через эту крохотную точку, через соприкосновение пера с бумагой, я лишь и соединён с реальностью, меня целого в ней нет, меня не достать. И только Он, тёмный, с единственным горящим алым глазом, не перестаёт мучить меня. Он свисает с потолка в углу, костлявые пальцы без роздыху сучат пряжу из пепла и праха. Я путаюсь в ней, я дышу тьмой и задыхаюсь, а он ползает вокруг и всё кашляет надрывно, и приговаривает: — Ах, Петруша, не дождался тебя старик. Не дождался и помер, вот и весь сказ. Чёрт сидит под горой, ждёт в гости нас с тобой! Пахнет гарью, и я горю вместе с ним, а страшный чёрный продолжает ходить, трясёт за плечо (пятно) … жарко, Петруша, жарко мне и душно. Он теребит себя за верёвку на шее и бормочет, и глядит мне в лицо своим страшным глазом. — Чёрт сидит под горой! — повторяет он, и наклоняется, и дышит мне в лицо гарью и смертью… (низ листа заляпан вином и чернилами) *** Меня зовут Пётр Алексеевич Лихеев. Мне двадцать один год. Два месяца назад я вернулся с войны, где почти погиб, и я снова умираю раз за разом. По ночам, когда тьма наступает и кошмары набирают силу, лишь кончик пера, скользящий по листу, удерживает от падения в бездну. Сколько этих листов, исчёрканных безумными каракулями, я находил после мучительных ночей, просыпаясь в поту. Но я всё ещё жив и всё ещё в своём уме, хоть безумие понемногу завладевает мной. Закарчук уговаривает меня сходить к Алевтине Егоровне, грозится устроить повторное купание в проруби. О, мой единственный друг. Кто знает, что было бы со мной тем вечером, когда Он почти добрался до меня, когда весь опутал мёртвой паутиной, если бы не Закарчук. Кто знает, каких сил ему стоило выволочь наружу меня, обезумевшего, отбивающегося, и дотащить до реки, и окунуть мою воспалённую голову в полынью, чтобы привести в чувство. Однако он же, мой верный друг, сейчас увещевает меня нанести визит проклятой старухе, и кланяться ей, и улыбаться её гостям, и вести себя так, будто и не было между нами безобразной сцены прощания. Да и захочет ли она видеть меня после того плевка? Но нет, мне совершенно всё равно, что чувствует эта раздутая жаба. Я не пойду, и Закарчук не соблазнит меня ни выпивкой, ни миловидными девицами, ни шёлковой лентой для волос, что он выпросил у сестры. «Приберём твои кудри, Петруша, пусть дамы видят лицо героя, — посмеиваясь, приговаривает он. — Эх, жаль, что ты не бородат и не усат, дамы падки на усы». Проклятый, не упускает случая подтрунить надо мной за то, что лицо моё до сих пор гладкое, как у младенца. Лишь редкие светлые волоски пробиваются на подбородке и щеках, и те впору принять за девичий пушок. Ещё армейские товарищи смеялись, и один возжелал как-то проверить, не девица ли я. Тогда первый раз я попытался убить… (часть листа оторвана) *** Мой разум не верит тому, что пишет моя рука, но до чего же прекрасный вечер был у Алевтины Егоровны. Или воспоминания играют со мной злую шутку, и я счастлив вновь оказаться в родных стенах, пусть стены эти отмыты от пыли с паутиной и покрашены. Он смеётся, мой друг Закарчук, похохатывает в косматую бороду и качает головой. Так и слышу слова, что скачут на кончике его языка. «Я ведь говорил тебе». Будь ты проклят, Закарчук, будь ты проклят во веки веков, но я счастлив. И сегодня ночью впервые не явился Он. Я так счастлив, что распишу, пожалуй, весь вечер. К закату явились ко мне Закарчук с сёстрами; я встретил их чисто вымытый, причёсанный и одетый в свою старую форму, которую ранее привела в порядок Адина. Сёстры поахали, поохали, похвалили мой цветущий вид, и самая прелестная из них, Елена, убрала мои волосы лентой. Рука моя дрожит, когда я пишу о том, как вернулся под крышу отчего дома. Будто и не было трёх лет отлучки, будто не расплевались мы с Алевтиной Егоровной после возвращения, и она не швырнула мне в лицо жалкую подачку, и с тех пор я перебиваюсь в захудалом флигеле с дырявой крышей, потому что иное жильё мне не по средствам. Я в который раз подивился тому, как посвежел особняк: окрашенные стены белели в темноте, двор окружали постриженные деревья, а перед крыльцом красовалась яркая клумба. Внутри всё сияло богатством и безвкусицей; на стенах висели картины с пасторальными сценками: полуголые пастушки, сахарные цветы, марципановые херувимы. Мне стало дурно ещё в холле, размалёванном под мрамор: я помнил это место запущенным, затянутым паутиной, но именно таким оно было мне дорого. Мои деды и прадеды жили в этом доме, оставили здесь свой след, но теперь, когда дом был покинут последним Лихеевым, вздорная старуха выпотрошила его и велела припудрить и нарумянить труп. Как и говорил Закарчук, она устроила у себя культурный салон. В просторной гостиной, лоснящейся в свете свечей, сидели, стояли и прогуливались люди. Я попытался сосчитать их, но они дробились в огромных зеркалах на стенах, множились и рябили в глазах. Кого-то я знал: доктор Кородубов, старый друг Аркадия Ивановича, местный литератор Буков, который писал роман, сколько я себя помню; художник Гурий Мелентьевич Павлюченко: он, верно, и сотворил те чудовищные картины с херувимами. Но попадались и незнакомые лица. Удивительное дело, обычно приезжие появлялись у нас лишь поздней весной, когда начинался курортный сезон. Алевтина Егоровна восседала в глубине гостиной у камина и обмахивалась веером; заприметив меня, она царственно кивнула и протянула полную руку. Закарчук ткнул меня в бок, округлил глаза. «Только не вздумай всё испортить!» — говорил его отчаянный взгляд. В поведении тётушки, таком безмятежном, я видел страх: она ждала, что я снова вспылю. Да как же ещё я должен был поступить, если старая карга оставила меня без крова, если переломала всю мою жизнь! Однако я ясно понимал: плюнь ей в лицо сейчас — и придётся вернуться в свою каморку, где уже поджидает, плетёт паутину из сажи и праха Он. Я наклонился и церемонно поцеловал руку моей дорогой тётушки, не достав губами до перчатки совсем чуть-чуть. Она одарила меня синей сморщенной улыбкой дряблого рта, которую я и ныне вижу перед глазами. Она победила меня, сломила окончательно. — Мой герой. Иди, голубчик, развлеки гостей, — добродушно сказала она, но для меня это было всё равно как пощёчина. Я выпрямился, не отрывая от неё взгляда; она переменилась в лице и пробормотала: — Развлекись с гостями, неужто не расслышал, Петенька? Закарчук, не медля ни секунды, подхватил меня под локоть и увлёк прочь от старой карги, тихо приговаривая: — Ай молодец, ай красавец, Пётр Лексеич. Вот так, долг этикету отдан, а теперь быстрее отсюда, пока мы не задохнулись от запаха её туалетной воды. Он затащил меня в какой-то угол, вручил невесть откуда взявшийся бокал с вином и зашептал на ухо, щекоча бородой: — А развлечься тут есть чем, друг мой. Ты человек дикий, недавно из запоя выбравшийся, мало кого знаешь из новоприбывших. А меж тем это самые верные, самые стойкие друзья нашей замшелой femme fatale, и на них полезно произвести впечатление. Авось пристроим тебя к кому-нибудь учителем французского или латыни, раз уж с прошением о пенсии нас с тобой завернули. Я-то, конечно, поспрашиваю ещё в канцелярии, но надежды мало. Так что придётся тебе ходить сюда как на службу, Пётр Лексеич. — Чтобы я пресмыкался перед старой дрянью и её?.. — начал я, но он крепко обхватил меня за шею, почти придушив, и зашептал: — Тише, если уж решил пойти на капитуляцию. После драки кулаками не машут, Петруша. Ты лобызал её руку, поздно отплёвываться. Да и с кавалером её дружба тебе тоже будет полезна. Я снова повернул голову в сторону Алевтины Егоровны и, к своему удивлению, обнаружил подсевшего к ней доктора Кородубова, который лечил меня ещё мальчишкой. Кородубов говорил что-то Алевтине Егоровне, она шла красными пятнами, жеманно улыбалась и так неистово обмахивалась веером, что погасила все свечи вокруг. — А чему ты удивлён? Она, конечно, уже в годах и не способна на безумства юности, но в этой обвисшей груди бьётся сердце, которое желает любви… Я ткнул Закарчука под рёбра локтем, и он со стоном отпустил мою шею. Но тут же вцепился в локоть, будто боялся, что я кинусь защищать честь тётушки. — Вот ещё, смотри! Если главная femme fatale здесь — Алевтина Егоровна, то homme fatal этого вечера, несомненно, вон тот господин. Он указал мне на молодого мужчину, который устроился в кресле в дальнем углу комнаты и посматривал на остальных гостей из-под полуприкрытых век. Весь облик его говорил о заносчивости и дурном характере. Одет он был хорошо и по последней моде, как я полагаю, потому что я ничего не смыслю в нынешних нарядах, а он походил на человека, который обязательно в этом разбирается. Для непритязательных женщин и охотниц за женихами он, возможно, даже представлял интерес с этой его белой кожей, светлыми глазами и рыжеватыми волнистыми волосами. Я же невзлюбил его с первого взгляда за презрительный вид, будто он оказывал одолжение своим присутствием здесь. — Господин Рогоза, Роман Евгеньевич, — сочащимся от яда голосом сообщил Закарчук. — Леночка, сестрица моя, находит его совершенно прелестным, и почти все присутствующие дамы тоже. О, вот кого рекомендую! Он указал мне в другой угол, где я заметил ещё одно кресло, а в нём — девушку в довольно скромном для тётушкиного салона платье. — Она читает книгу, — растерянно произнёс я. — Вот именно! — торжествующе воскликнул Закарчук. — Чистый бриллиант в этой компании образованных людей. Пока они наперебой рассказывают друг другу о новой статье Герцена и повести молодого Достоевского, Наденька единственная, кто не словом, а делом доказывает свою любовь к литературе! Меня одолел смех; в ответ на обиженный взгляд Закарчука я смог лишь прохрипеть: — Наденька? Если бы не неверный свет свечей, я поклялся бы, что мой ветреный друг покраснел. — Надежда Владимировна, — произнёс он сухо. — Прелестная барышня, нежная маргаритка, против воли очутившаяся в этом напомаженном розарии. Предполагаю, что родители таскают её сюда в надежде найти жениха, а она противится как может, и вместо того, чтобы строить глазки местным кавалерам, огораживается от них книжкой. Книга в руках женщины стращает женихов, как ладан чёрта, особенно если это George Sand*. На последних его словах к нам подошла сестра Закарчука, Елена, и (залито вином) *Жорж Санд