Долгая счастливая жизнь

Перелистывал Плутарха и обнаружил, что совершенно забыл латынь. Нет больше Аркадия Ивановича, чтобы подсказать мне значения слов. И нет словарей, чтобы подсмотреть. Надо попросить прощения у Закарчука за то, что я обвинил его в краже книг. Я и забыл — он ни в зуб ногой ни в одном языке, кроме русского. Ах, сколько книг на английском, немецком и французском осталось в библиотеке Лихеевки! Когда-то я читал их взахлёб, сидя в полутёмной комнате, счастливый донельзя. Я читал и оказывался в ином мире, где не было крикливой тётушки и неизбывных печалей Аркадия Ивановича. Конечно же, в детстве моём были счастливые моменты: Джалиля стала для меня той женщиной, что утешала и могла приласкать, когда я болел или печалился. Она заботилась обо мне робко и с оглядкой, потому что Алевтина Егоровна не только сама ненавидела, но и покрикивала на всех, кто выказывал мне добрые чувства. И Закарчук, тогда ещё круглолицый румяный мальчишка, всегда мог поднять настроение. Помню, как Алевтина Егоровна оттаскала меня за уши, потому что я стащил с кухни пирожок, и расцарапала всё лицо. Закарчук нашёл меня в саду, где я безутешно рыдал, размазывая кровь и слёзы по щекам. Уже через полчаса я весело хохотал. Джалиля рассказывала, что когда тётушка услышала мой смех, её затрясло от злобы, и лишь Аркадий Иванович удержал её от того, чтобы устроить мне повторную трёпку. Счастливыми были и моменты, когда я уже отроком возился с малыми детьми Джалили, а она трудилась как пчёлка, отрабатывая свои хлеб и крышу над головой… Но довольно детских воспоминаний. Завтра придёт Закарчук и снова потащит меня на вечер в салон Алевтины Егоровны. Сказать по правде, я и рад. Пусть Закарчук начнёт докучать своими сплетнями и восхвалениями Наденьки, и сама она будет неловко молчать под его трескотню, однако я окажусь в свете, окружённый живыми людьми. Кроме того, я надеюсь свидеться с тем забавным юношей, Василием Шуйским. Он наивный и восторженный ребёнок, но его восхищение льстит. И пусть его родители состоятельны и благородного рода, он совершенно не кичится ни богатством, ни происхождением. Здесь я должен признаться сам себе, что вечер у тётушки был мне приятен и потому, что гости видели во мне героя войны, важную персону. Алевтина Егоровна оттаяла окончательно и стала называть меня «мой герой» через слово. Последнее признание бумаге — мне не даёт покоя незнакомка в платье из атласа и белой шубке, с которой я столкнулся, когда уже уходил. Она даже не удостоила меня взглядом, но слегка мазнула шалью по лицу. Я и сейчас чувствую это нежное меховое прикосновение к щеке. *** Проклятый Закарчук! Я наконец удовлетворил любопытство, но теперь противно видеть его. Мерзкая привычка — злословить о других, будто ты старая дева без своей семьи и потому с жадностью глодаешь чужую жизнь. Мы припозднились, и когда явились в Лихеевку, моя таинственная незнакомка уже сидела у камина и о чём-то разговаривала с тётушкой. Она была прекрасна, хоть и на свой манер: детские мягкие черты, большие глаза, короткий вздёрнутый нос, округлые щёки. Медно-рыжие волосы уложены в сложную причёску, однако кудрявые прядки выбиваются и обрамляют прелестное лицо, придавая ему озорной вид. Телосложение у неё под стать: миниатюрное, деликатное, тонкие руки, маленькие кисти, под платьем из серебристой парчи едва угадывается грудь, несмотря на явные ухищрения портных. Я осознал внезапно, что за мной внимательно наблюдает Закарчук, и вся кровь бросилась к лицу. Он произнёс вполголоса с препохабнейшей усмешкой: — Не заглядывайся слишком на эту красавицу, друг мой. Не знаю, что ей нужно здесь, но надеюсь, её интерес обойдёт стороной и тебя, и меня. И пусть я был заинтригован, но не успел расспросить ни о чём. К нам сразу же подскочил Шуйский, улыбаясь во всё своё румяное лицо в окружении пшеничных кудрей. Следом за ним меня обступили другие тётушкины гости, ещё не насытившиеся видом героя. По природе я человек замкнутый и стыдливый, мне ближе уединение и люди бумажные, придуманные. Кроме того, я отчаянно косноязычен. Насколько свободно я излагаю мысли и чувства на бумаге, настолько запинаюсь и с трудом подбираю верные слова в разговоре с живыми людьми. Ах, если бы можно было общаться исключительно письмами, да сделать так, чтобы они приходили к адресату молниеносно!.. Бедность моей семьи не добавляла мне привлекательности в глазах других. За семнадцать лет жизни в Норах-Герёзе из друзей я завёл только Закарчука — сплетника, болтуна и повесу. Но сейчас мне радостно видеть людей вокруг, внимающих моим рассказам, тем более что война отгремела недавно и была животрепещущей темой для обсуждения. Тётушка принимала наши беседы внешне благосклонно, и лишь я подмечал, что на мягком диване она сидит будто на иголках. Боится, старая дрянь, что я расскажу, как она выгнала меня из дома моего отца. А я ведь мог бы поведать многочисленной публике и о моём детстве, полном тумаков и оскорблений, и о причине, по которой я вызвался воевать, потому что оставаться под одной крышей с нею было невыносимо. Но поддайся я искушению — путь сюда будет мне заказан. И снова ночи, полные муки и кошмаров, а наутро — смятые бумажные листы с неразборчивыми каракулями, которые лучше и не разбирать. Незнакомка будто не замечала меня: она присела на край дивана к тётушке и начала расспрашивать её о чём-то, указывая то на платье, то на туфли. Алевтина Егоровна, зардевшись, отвечала с видимым удовольствием. Лишь через время, когда я, запинаясь, рассказывал о том, как брали штурмом крепость Крас, раздался женский голосок: — Что же вы всё про горы и горы, поведайте нам, что ли, про сражение у Белой Речки. Шуйский встрепенулся, обернулся к говорившей, взметнув кудрями: да, то была моя незнакомка. — Но ведь там имело место позорнейшее поражение, — укоризненно ответил он. — Да и Пётр Алекcеевич воевал по большей части в горах. Незнакомка улыбнулась, чуть прикрыв губы веером, и произнесла с лёгкой насмешкой в голосе: — Так потому, видимо, и не победили, что Пётр Алексеевич не участвовали. С этими словами она снова повернулась к тётушке и как ни в чём не бывало продолжила с ней разговор о туфлях и булавках. Я замолчал в растерянности. Мне показалось, что ей неприятно внимание других ко мне, или она с самого начала предубеждена. Но с чего ей невзлюбить меня, коли мы в первый раз заговорили? — И то верно! — громко сказал Закарчук. — Пётр Алексеевич покрошил бы турка в капусту, вот и вся битва у Белой Речки. А теперь извините нас, господа, мы с Петром Алексеевичем сходим подышим воздухом. Взяв меня под локоть, он зашагал на балкон. Шуйский двинулся было следом, но Закарчук небрежным жестом остановил его, мол, не о чем беспокоиться. И уже на балконе, таком широком и просторном, будто архитектор сам не мог определить, строит он балкон или террасу, Закарчук плотно прикрыл двери и повернулся ко мне с горящими глазами. Это значило, что он нахватался свежих сплетен и жаждет поделиться. Моя незнакомка оказалась обрусевшей немкой, её звали Кристина Генриховна фон Хаузер, урождённая Фогельгезанг. Родом она из северной колонии немцев; отец её, рано овдовевший, слыл там уважаемым человеком. Когда юной Кристине было всего пятнадцать лет, а её единственному брату Рихарду — восемнадцать, в дом их проник грабитель и, столкнувшись с отцом семейства, прирезал его и бежал. Убийцу видела лишь Кристина, но в силу большого душевного смятения не смогла запомнить внешность. — Однако ходили слухи, — говорил Закарчук, весь сияющий от удовольствия, — что Кристину в совсем раннем возрасте растлил отец, и она сожительствовала с ним, пока её брат, который тоже имел на неё виды, не решился убить соперника. — Какая же мерзость, — только и смог вымолвить я. — О да, это натуральное семейство Борджия! — выпалил он в восторге. — Нет, мерзость — то, что ты пересказываешь мне эти грязные слухи. Закарчук пожал плечами, не теряя восторженности. — За что купил, братец, за то и продаю. И это далеко не конец! Год она, говорят, жила вместе с братом, который унаследовал всё состояние старика Фогельгезанга, а после вышла замуж за ещё одного почтенного господина, уважаемого в Санкт-Петербурге торговца тканями. И ты не поверишь, но спустя год супруг юной сироты скончался — свалился с лестницы в своём прекрасном имении. Безутешная вдова недолго горевала, тем более после смерти супруга вскрылось, что у него долгов как шелков, и они повисли на ней. Так Кристина Генриховна лишилась всего своего наследства — отдала кредиторам, а год спустя снова вышла замуж за… Представляешь, забыл. Известный меценат-фабрикант, из купеческого сословия, как же его. Да ты наверняка знаешь, а не знаешь, и Бог с ним. Ну так вот, не прошло и года, как и он отдал богу душу — на фабрике случился пожар, и он сгорел в своём кабинете. И что ты думаешь? Приехал в Россию его деловой партнёр из самого Берлина, уладить дела покойника — и влюбился в молодую дважды вдову с первого взгляда! Пока он выкладывал это мне, я обернулся и через стекло поискал глазами Кристину Генриховну. Наконец мне удалось разглядеть её за фигурами других людей: она стояла у камина, обмахиваясь веером, и с лёгкой улыбкой слушала Кородубова, пока тот отчаянно и смущённо жестикулировал. Она выглядела юной и прекрасной, и вся та грязь, которой делился со мной Закарчук, к ней никак не липла. Я прижал холодную ладонь ко лбу, чувствуя подступающую мигрень. — Ей уже далеко не двадцать, друг мой, — предупредил Закарчук, перехватив мой взгляд. — Пусть её юный наивный вид тебя не обманывает. Почему, ты думаешь, эта нежная невинность сейчас не с новым супругом из Берлина? Он увёз её к себе, в свой собственный замок, но спустя пару лет вслед за первыми двумя мужьями отдал Богу душу. У него прихватило сердце во сне, и супруга обнаружила его утром в постели похолодевшего. А покойник был ни много ни мало бароном, и состояние он себе подкопил ого-го. Но ещё больше, чем денег, оказалось у него родни, и эта родня раскопала, что мужья уважаемой Кристины Генриховны мрут один за другим. Тело покойника велели как следует изучить, привлекли лучших частных сыщиков, опросили всю прислугу, и что ты думаешь? Горничная сказала, баронесса на её глазах капала что-то в вечерний чай барону! — торжествующе выпалил Закарчук, и громкий его голос ударил по ушам, усиливая муку. — Пришлось трижды вдове бежать со всех ног назад на родину. Не удивлюсь, если она ищет себе новую жертву… Что с тобой, Пётр Лексеич? Опять разморило от вина? Я осторожно покачал головой, стараясь лишний раз не тревожить засевшую там боль. — Я устал от твоих сплетен, братец. Сколько мы дружим, и ты должен бы понять, что мне совсем не интересна чужая грязь. Зачем мне знать, сколько мужей было у этой женщины? Ответ Закарчука я услышал не сразу, серая пелена боли обернула голову ватным одеялом, и сквозь неё проникал и терзал мои уши его голос. — …и этот твой вожделеющий взгляд, думаешь, я не заметил? — Да зачем же ей я, нищий и бездомный? — прошептал я, цепляясь за поручень, потому что перед глазами вдруг потемнело, а ноги подогнулись. Издалека слышался голос моего друга: — Знал бы ты, что говорят про твои припрятанные тысячи, оставшиеся от дядюшки… Что с тобой, Пётр Лексеич?! Он скоро притащил мне стул, и я наконец сел и отдышался. Никогда ещё моя мигрень не была такой жестокой, как в этот вечер. Лишь сейчас она притихла, будто чернилами я запер её внутри бумаги. Приступ у тётушки привёл меня в чувство, и это первый, пожалуй, трезвый вечер с моего приезда в Норах-Герёз. Выпивки достать негде, и я сижу в полутьме, с чадящей свечой, и в углу слышно шуршание. Свеча даёт неверный свет, и кажется, будто там, в чёрной тени, притаился кто-то большой и лохматый.