План Париж-Палермо

— Ты последний мудак, Берлин. — То же мне, Америку он открыл, — Андрес глядел в потолок, улыбаясь. — Я тебя ненавижу. — Я в курсе. Но, даже несмотря на это, ты лежишь у меня на груди и почему-то не предпринимаешь попыток сломать мне пару ребер. — Я говорю совершенно серьезно, Берлин. У меня не было момента рассказать тебе обо всем, что я пережил, — Андрес заметно напрягся. Пролегшая меж бровей морщинка стала заметнее. — Я любил тебя восемь лет и не мог признаться. А теперь уже пять лет виню себя в твоей смерти. Я строил безумные планы, как можно было бы тебя спасти. Я искал каждую крупицу информации о тебе, мучая себя этим. А ты, блять, все это время был жив, — голос звякнул, и щеку Мартина обожгло слезой. — Да, Мартин, я жив. К сожалению или к счастью, — мужчина тяжело вздохнул. — И мечтаю только, чтобы ты меня простил, если сможешь. Я всегда тебя любил, но не понимал этого. И если ты мне позволишь, я сделаю все, чтобы залечить твои раны, — и Мартин изо всех сил хотел верить в эти слова. Месяц рядом с вернувшимся из мира мертвых Андресом пролетел для Берроте незаметно. Андрес все время работал, читал, обсуждал планы на жизнь только рядом с Мартином, в его непосредственной близости, пока тот собственнически занимал место в чужой постели; они пили вино, заслушивали до дыр любимые пластинки времен их далекой юности, спорили за столом с Ракель, наблюдая, как она злится и сердито краснеет. Мартин спал теперь под боком Андреса каждую ночь, пытаясь поверить до конца, что этот самый нужный человек действительно рядом и больше никуда не исчезнет. Мартин запер болезненные воспоминания о Банке глубоко в подсознании, стараясь не тревожить их лишний раз. Он понимал, что и в Монетном было так же несладко. Поэтому вечер за вечером они говорили обо всем, что не касалось ограблений. То ли Андрес был отличным собеседником, то ли Мартин искал любую возможность не тревожить старые раны — диалоги завязывались легко и, порой перерастая в жаркие споры, заканчивались далеко за полночь. Но Мартин все не мог получить от этого удовольствия. Назойливая, липкая тревожность мешала в полной мере чувствовать себя счастливым рядом с дорогим сердцу человеком, отравляя разум изо дня в день. Ему постоянно казалось, что, открыв поутру глаза, он не застанет больше Андреса в постели. Мартин стал снова думать, что сходит с ума, проверяя по тысяче раз вещи, записи, картины Фонойосы, когда он покидал комнату, — все, чтобы убедить себя, что воскрешение ему не привиделось. Он саркомой мозга терроризировал Серхио вопросами об Андресе, он спрашивал все: где тот сейчас находится, когда вернётся, о чем они говорили утром, что думает о нем Ракель. Да, тревога эпизодически интермиссировала, но, покинув мужчину на сутки-двое, возвращалась с новой силой. Но Мартин никогда это не обсуждал. Ни с кем. Он молчал, выставляя свои вопросы влюбленностью и зависимостью. Он молчал и о том, что главное, чего ему не хватало, — подтверждения от самого Андреса, что тот никогда и ни за что больше не оставит Палермо одного. Одним тихим вечером, теплым ветром заполняющим пространство под крышей монастырской башни, Мартин, оторвавшись от работы, застал обнаженного по пояс Андреса. Бесшумно скользнув к нему, он замер, задерживая дыхание, в метре от смуглой спины. Андрес вновь взялся за рисование. Холст на мольберте покрывался темными тяжёлыми красками. Мартин отчётливо угадывал в подмалевке свое лицо. Аккуратно, почти нежно касаясь ткани тоненькой кистью, Андрес добавлял деталь за деталью. Сбившиеся набок волосы, складки на рукаве комбинезона, рацию, зажатую в ладони. — Что думаешь? — смеющийся голос Андреса заставил Мартина, уверенного в своей незаметности, вздрогнуть. Унимая дрожащий голос, он, насколько мог, безразлично ответил: — Крови на лице не хватает. — Крови? — И повязки на левый глаз, в ней я выглядел… опасно. — Мартин, я не понимаю, — Андрес обернулся к Мартину, который, не ожидая, что они окажутся так близко, инстинктивно шагнул назад. — В первой перестрелке, — он нервно сглотнул, поежившись, — я выбрал не самое удачное место, чтобы подразнить Гандию, помнишь этого членоголового урода? Стеклянные осколки после его выстрела порезали мне щеки и задели глаза. Я носил пиратскую повязку. Был просто неповторим. — Как и всегда, Мартин, — Андрес сокращал расстояние между ними уверенной поступью. — После такого я соглашусь с тобой по поводу характеристики Гандии. Но, Мартин, — лицо его приобрело обеспокоенное выражение, — ты мне ничего об этом не рассказывал. — А зачем? Все это осталось там, в Банке. — Я ведь говорил тебе, что хочу помочь тебе залечить твои травмы. — Берлин, — Мартин снова отошёл назад, пока Андрес медленно сокращал между ними расстояние, — я совершенно здоров, мне ничего не нужно залечивать. — Не отказывайся раньше времени. Андрес вздохнул, отбросил до этого зажатую в пальцах кисточку куда-то в сторону, встряхнул подрагивающими руками, будто собираясь с силами, и, подобно лесному коту, в мгновение оказался так близко к Берроте, что тот мог почувствовать, как их дыхания смешиваются в воздухе. Мартин сделал ещё шаг и встретился со стеной позади. Окутавшее его чувство дежавю сковало органы внутри сладким спазмом. Он перестал дышать, напряжёнными мышцами вжимаясь в холодную стену, будто пытаясь пройти сквозь нее, только бы отстраниться от мужчины, стоявшего непозволительно близко. Андрес почти боязливо опустил длинные пальцы на щеку Мартина. Осторожно, будто Мартин мог рассыпаться фарфоровыми черепками от прикосновения, он огладил кожу замершего мужчины. — Берлин, — едва слышно выдохнул Мартин, — не мучай меня. Мартин оглядывает улыбающегося ему Андреса и впервые хочет, чтобы эту улыбку он дарил только ему. Мужчина уже не гнал от себя мысль, что Фонойоса выглядел так, будто сошел с полотна лучшего художника в мире. Блестящие карие (родные, ловит себя на мысли Мартин) глаза темнели в свете зажженных тут и там свечей и отражали их беспокойное тусклое пламя. Он был красив. И Мартин отказывался признавать чью-либо красоту, кроме его. Андрес опустил руки, и сердце Мартина твердо решило покинуть грудную клетку. Берлин всегда так делал. Он прикрыл глаза и нежно, прощупывая почву и наблюдая за реакцией, коснулся своими губами холодных губ Мартина. Мужчина вздрогнул, но не отстранился, а Андрес почувствовал, как на языке становится солоно. Роняющий слезы Палермо мелко дрожал, и Андрес всё-таки отстранился, прижав ставшего вдруг совсем маленьким мальчиком Берроте к себе. — Мартин… — он взял Палермо за подбородок, ненастойчиво заставляя поднять на Андреса лицо. Он легко остановил тянущиеся к глазам руки, целомудренно целуя Мартина в закрытые веки. — Мартин, я готов вечно просить у тебя прощения за то, что не был рядом, за то, что не уберёг тебя от боли и ран, — перемежая слова с поцелуями продолжал Берлин, — за то, что столько лет ты был один, а я ни разу не написал, — и снова заключил мужчину в свои объятия. Забарабанивший по крыше дождь заглушил слабый всхлип Мартина. Прижатый к широкой груди Берлина, он ни о чем не думал. Впервые в голову не приходили мысли о смерти, вине, самоубийстве. Впервые он чувствовал себя на своем месте, там, где он должен был быть все это время — в руках самого дорогого ему человека. — Андрес. — Впервые называешь меня по имени. — Могу и перестать, — фыркнул сквозь слезы Мартин. — А ты совсем не меняешься, — Берлин помолчал секунду, прежде чем добавить: — мой милый. — Твой. Двое стоящих в полутьме и тишине мужчин в унисон думали о том, что ничего не существовало до этого момента. Не было пяти жён и попыток самоубийства. Не было жалости к себе и тюремных пыток. Ни скорби, ни слез, ни тысяч неотправленных писем и лжи. Не было всей жизни. Мартин крепко держал за плечи Андреса, целующего широкий лоб без единой морщинки. Мартин был безмятежен и впервые за годы не чувствовал гнетущей тревоги. И он простил. Мартин в ту же ночь со всеми вещами переехал в часовню. Он снова перетащил книги, массивный копировальный стол, целый ящик чертёжных инструментов к рядам картин, горам старых тюбиков акрила и масла и рулонам акварельной бумаги. «Мой дорогой инженер», — шептал ему на ухо из-за спины Андрес. Тогда Мартин уже привычно откидывал голову назад, подставляя шею губам и зубам Андреса. Он всегда говорил: «Не отвлекаю», прежде чем увлечь Берроте за собой в постель. Мартин начинал привыкать к холодным сухим рукам, блуждающим под бордовой рубашкой (цвет которой, по мнению Андреса, безумно шел Палермо), повторяя изгибы рельефа мышц. Мартин любил эти руки и не терял возможности прижать их к сердцу. Он был романтичным, а Андрес, хоть и обходительно вежливым, всё-таки более порывистым. Серхио, который чаще смотрел под ноги, чем вперёд, застав Андреса увлеченно выцеловывающего сложные узоры на животе Берроте, бормотал что-то о закрытых дверях и заливался краской. А Андрес хохотал. И Мартин, забыв о смущении, терял от этого смеха голову. «В любви нужно больше храбрости, чем на войне», — вспоминались Палермо слова Хельсинки, и он чувствовал, насколько серб был прав. В Банке, когда ни одна мышца не дрогнула даже тогда, когда им всем грозила смерть от рук Гандии, он ни секунды не чувствовал страха. Не колебался, отдавая приказ взорвать бронемобили. А теперь, когда Андрес властвовал над его телом, пусть и весьма невинно, Мартин думал, что умрет на месте от волнения. И в один день настало время положить этому конец.

***

— Guantanamera, guajira guantanamera. Guantanamera, guajira guantaname-era. Едва слышное пение заставляло притаившегося за углом Мартина улыбаться. Берлин добрался до второго куплета, когда, набравшись смелости, Палермо выпрямил спину и с тяжёлым стуком ботинок вошёл в часовню. — Может быть, вместо девушки из Гуантанамо вы выберете военного из Буэнос-Айреса, сеньор де Фонойоса? — Мартин, стоя перед столом Андреса в том самом камуфляже, сложив руки в черных перчатках на груди. Андрес глядел со своего места на Мартина снизу вверх, держа в зубах кончик карандаша и солнечно улыбаясь. В почти черных в этом освещении глазах плясали хитрые искорки. Андрес чувствовал, как в брюках становилось тесно, и думал, что Мартину бы подождать час, и момент был бы идеальным: — Кхм, — он потупил взгляд, прикрывая ладонью обезоруживающую улыбку, — Серхио, — сердце Мартина упало куда-то вниз, а на лице отразилась поднимающаяся паника, — будь добр, зайди когда-нибудь потом. Может, даже завтра. Серхио, и так не знающий, куда себя деть от неуместности своего присутствия, стремительно выскользнул из комнаты. Оставшись наедине с Берлином, Палермо обводил глазами все вокруг, не зная, куда деть взгляд от стыда. — Мартин… — Наверное, мне стоит уйти. — Нет, Мартин, не вздумай. Забудь это, все в порядке, — Андрес обогнул стол и встал перед мужчиной в форме. — Ты так соблазнителен в этом. Но я считаю, что на тебе слишком много всего, — Фонойоса прошёлся пальцами по шее Мартина, нащупывая спрятанную молнию, чем вызвал сладкую дрожь во всем теле. — Ты такой красивый, я говорил тебе? — Не красивее, чем ты, Андрес. — Чшш, не спорь, — Андрес приложил палец к губам Берроте. — Хотя эта форма и предназначена для полковников, приказы сегодня отдаю я, милый. Андрес легко толкнул Мартина назад, и тот сел на стол, уперевшись руками позади себя. Китель, а за ним и бронежилет («И зачем ты его надел?», — беззлобно шипел Андрес) отправились куда-то в сторону, и Мартин остался в одной футболке. Берлин медленно, обжигая кончиками пальцев нежную кожу на животе, тянул ткань вверх и целовал каждый открывшийся ему участок тела Мартина. От каждого прикосновения все тело сковывала судорога и выбивала из головы инструкцию, как дышать. Мартин только и мог, что отрывисто и мелко глотать ставший вдруг таким горячим и душным воздух. — Андрес… — М? — протянул довольный мужчина. — Для чего люди изобрели кровать? Вместо ответа Фонойоса помог едва стоящему на ногах Мартину перебраться в постель и, уперев согнутые в локтях руки по обе стороны от его лица, наклонился за таким желанным поцелуем. Андрес целовал совсем не так, как бывало раньше: с настойчивой лаской и кружащей голову страстью. Ладонь мужчины скользнула куда-то вниз, и Мартин почувствовал, как Андрес тянется к застёжке на армейском ремне. — Можно? — оторвавшись на секунду от губ Палермо, заглянул ему в глаза Берлин. Тот не смог выдавить из себя ни слова, только слабо кивнув головой, позволяя. Щёлкнул язычок ремня, и Мартин охнул. До этого каждый раз в каждой из своих коротких связей он был ведущим, а теперь, отдав право управлять Андресу, он переживал совсем новые, неизведанные ощущения. Властный и требовательный, он целовал и гладил так и там, что Берроте, хватаясь то за одну хаотично бьющуюся в голове мысль, то за другую, пытался угадать, когда он умрет от переизбытка желания. Андрес ловко стянул брюки Мартина вместе с бельем, при этом все ещё оставаясь в синей тройке, ткань которой неприятно царапала кожу. Палермо ощущал себя незащищённым и совсем немного смущался от неизвестности момента, и Андрес, замечая это, улыбался и прикусывал губу. Коленом Андрес развел ноги Мартина, который уже не видел ничего, закрыв глаза. Нежные и мягкие руки мужчины не шли ни в какое сравнение с собственными руками Мартина — грубыми, мозолистыми и слишком горячими, чтобы приносить удовольствие. Мартин почувствовал, что внутри стало слишком тесно от вторгшихся пальцев, и, тщетно скрывая тяжёлый стон, вцепился рукой в плечо Андреса, который не сводил с Мартина глаз. Он был под ним. Его дорогой инженер лежал на спине и комкал простыни, шепча единственное имя. «Андрес…», — срывалось с пересохших губ, и хозяин этого имени расплывался в хищной улыбке. — Смотри на меня, Мартин, — шепотом командовал он, прикусывая мочку уха, пока рука скользила по напряженному члену, — я хочу видеть твои глаза. Подернутый поволокой взгляд встретился со ставшими совсем угольно-черными глазами, в которых ясно читалось желание удовлетворять. В соседней комнате Ракель, вдруг уловившая едва слышимый стук изголовья кровати в стену, закатила глаза и, усмехнувшись, легла рядом с Серхио, который упорно делал вид, что ничего не слышит, не видит, и книжка у него до жути интересная. Да уж, в попыхах схваченная «История кельтского народа» вряд ли могла сейчас интересовать покрасневшего мужчину, поглядывающего на часы. Сколько времени прошло? Минут двадцать? Или полчаса? Он завидовал и молил бога, чтобы мужчины за стеной прекратили. Но звуки смолкли лишь тогда, когда Серхио дошел до трети книги. Андрес упал рядом с тяжело дышащим Мартином и сиплым голосом спросил: — О чем думаешь? — Думаю, — Мартин прочистил горло, — что ждал чего-то более интересного, — и рассмеялся. Куда-то пониже спины прилетел влажный шлепок. — По тебе видно, как тебе не понравилось, Мартин. — Извини, Андрес, я шучу. — Знаю, но спешу тебя заверить, что выдавать все секреты и показывать все, на что у меня хватает фантазии, за один раз, — неверная тактика. У меня много, что осталось на потом, не беспокойся. Лениво потянувшись, как сытый кот, Андрес задремал, а Мартин сосредоточился на мысли о том, что, кажется, терпение — единственная сила, которая была ему нужна все эти годы. Он не знал, стоило ли ждать так много лет, чтобы теперь получить такого важного ему человека в, считай, вечное и единоличное пользование, но был просто счастлив, что наконец дождался.