План Париж-Палермо

Назавтра прилетела Ракель. Она не выглядела удивлённой, когда за завтраком увидела Андреса. Мартин не знал, не подала ли она виду или была в курсе. Истерзанный прошедшим днём (хотя, наверное, прошедшими годами), он охотнее верил во второе и злился, что, он кажется, единственный, кому ни о чем не сказали. Четверка сидела за столом в малом внутреннем дворе, Ракель с Серхио тихо обменивались короткими фразами и нежными взглядами, Андрес, погрузившись в чтение какой-то книжки, пил кофе мелкими глотками. А Мартин не знал, куда себя деть. Он снова ощущал себя лишним, одиноким среди этих людей. Он исподлобья поглядывал на Берлина. Тот, явно любуясь собой, периодически поправлял невесть откуда взявшийся бутон в петлице пиджака. Андрес был похож на шафера, но, видимо, его это мало беспокоило. Мартин же смотрел на этого мужчину и убеждал себя, что он попросту элегантен в костюме, не более. Он давил мысли о том, что Андрес обаятелен, харизматичен, имеет безупречный вкус (в отличие от Палермо, ежедневным нарядом которого была потертая кожаная куртка и выцветшая серая футболка), умён и красив как черт. Меньше всего ему сейчас хотелось заново влюбиться и потерять голову, словно пятнадцатилетний мальчишка. Но другая половина самозабвенно хотела сблизиться с ним и получить все то, чего у него не было столько времени.

***

— Мартин… — за дверью звучал голос Андреса, растягивающий звуки. — Мартин, открой мне. Замок щёлкнул дважды, Андрес про себя отметил, что Берроте, кажется, не хотел никого видеть сегодняшним вечером. Но отступать было поздно, да и такое решение в голову Фонойосе не пришло. — Чего закрылся? — Берлин, ты пьян. — Не пьян, только чуть весел, а ты красив, и я соскучился. Мартин сел за стол, отворачиваясь. Он знал, что, когда Берлин решает разделить вечер с бутылкой вина, отвязаться от него не получится. Нельзя сказать, что тот часто прикладывался к бутылке, но грустить иначе не умел. Андрес, сидя на краю кровати с огромным бокалом алой жидкости в руке, с тоской поглядывал на напряжённую спину Мартина. Тот был занят какими-то записями в увесистом потрёпанной блокноте, который Андрес до этого не видел. Не видел и оттого все больше любопытствовал. — Что пишешь? — Не думаю, Берлин, что тебя это касается. Мартин увидел, как слева от него на деревянную поверхность стола с гулким стуком опустился бокал, а после на плечи легли тяжёлые руки. Все тело пробила ощутимая дрожь. Андрес смотрел в его блокнот из-за плеча Мартина. Он писал на родном языке, поэтому Фонойоса различал лишь отдельные слова, перемежающиеся с небрежными схемами каких-то замысловатых деталей. Он наклонился, опалив дыханием шею Мартина, и протянул руки к тетради. Берроте замер, словно побаиваясь. Пальцы бегло переворачивали страницу за страницей. Стоки были испещрены мелкими буквами, которые в затуманенном сознании Берлина то и дело не могли сложиться в слова. На очередной странице была вклейка. — Мартин… Неужели ты хранишь его?.. — Он погладил кончиками пальцев карандашные линии. Палермо на этом рисунке выглядел радующимся жизни. Андрес хорошо помнил день, в который этот маленький портрет был сделан. Они тогда повесили меловую доску в часовне, перетащили кучу книг и чертежей наверх, и Мартин безвылазно просиживал все время в покоях Фонойосы. Он много работал, поздно ложился, чем раздражал хозяина комнаты, курил прямо в помещении, ругался, когда что-то не сходилось, и вздрагивал, когда ломался мел. А ещё он постоянно улыбался. Улыбка с его лица просто не сходила. И он был так красив… — Ты хорошо рисовал. — Я и сейчас не плох, особенно, когда тремор не донимает, — Андрес поднял бокал и осушил его наполовину. — Когда я полностью протрезвею, буду жалеть, что позволил себе слабость. Но сейчас я очень хочу кое-что тебе показать. Пойдем ко мне. В часовне было прохладно. Сквозь открытые окна гулял ветерок, и Мартин поежился. — Мерзнешь? Могу тебя согреть, — Андрес подмигнул, но Палермо был не в том настроении. — Оставь свои пошлости на потом. — Какой серьезный. Ладно, — он с грохотом бросил на захламленный стол — полную противоположность столу Берроте — небольшую стопку тетрадей, отдельных листков, две книги и перевязанные резинкой карандаши. — В тюрьме мне позволяли писать. Я этого не делал, но когда мне становилось тошно ото всего, рисовал. Мартин взглянул на пожелтевшие, смятые когда-то куски бумаги. На каждом клочке, даже иногда не по одному разу, был изображён Мартин. Сидящий, стоящий, пишущий что-то; задумчивый, грустный, с хитрым выражением лица. Он был там, казалось, в тысячах разных поз, в миллионах настроений. Дважды Палермо видел надпись в самом уголке «Мой Мартин». Слезы подступили к горлу. — Я не знаю, зачем показываю тебе все это, но, может быть, это покажет тебе, что я не лгал, говоря о том, насколько ты важен мне. Мартин неизменно молчал. — После того, когда месяц назад я вышел, я засмотрел до дыр сводки новостей, в которых мелькало твое лицо, — Андрес сделался печальным. Он прислонился спиной к книжному стеллажу, пока Мартин одиноко стоял в центре, под огромной люстрой, на которой зажжено было всего пару свечей, и смотрел влажными глазами на Берлина. — Ты блестяще играл свою роль. Я смотрел, не отрываясь, и рисовал с натуры, — Андрес протянул небольшой блокнотик, все так же занятый только небольшими зарисовками фигуры Мартина. Но тут уже он действительно узнавал себя и сцены, в которых был изображён. — Тебе так шла военная форма. Честно говоря, хотел бы увидеть тебя в ней вновь. Андрес замолчал, взглянул на бокал, быстро подошёл к окну и выплеснул содержимое на улицу. Палермо все не реагировал. — Извини, Серхио сказал, что у тебя режим. Не буду задерживать, — вмиг погрустневший мужчина ладонью указал на коридор, ведший из часовни. — Берлин, — голос Мартина от долгого молчания приобрел низкую бархатную хрипотцу. — Я не могу сейчас ничем тебе ответить. Я очень долго ждал чуда, а когда перестал надеяться, оно произошло. Я хочу, чтобы ты знал, я думал о тебе каждый божий день. Каждую секунду. И я тоже нуждался в тебе как ни в ком другом, — на последних словах голос предательски треснул, делая очевидным факт, что Мартин сейчас расплачется. Не желая этого дожидаться, он спешно покинул помещение.

***

Андрес стал приходить каждый вечер. Он сидел по часу в комнате Мартина, докучал ему вопросами, иногда пел, приносил Берроте вино, фрукты, к которым он почти не притрагивался, и однажды услышал это: — Берлин, мне нужен пистолет. Повисшее напряжение взволновало мигом посерьезневшего Фонойосу. — Зачем? — он осторожно приблизился со спины к Палермо, который бездумно водил ручкой по бумаге, вычерчивая замысловатые узоры. — Я привык к тому, что он где-то в моей комнате, — и на вопросительный взгляд Андреса ответил: — Я всерьез хотел застрелиться. — И сейчас хочешь? — Порой. Андрес осторожно коснулся его плеч. Он очень хотел обнять Мартина, успокоить, но понятия не имел, как это делается. Он не знал, что говорить в такие моменты и боялся, что затянувшаяся пауза вынудит его импровизировать. А ему так не хотелось спугнуть худо-бедно установившееся между ними доверие. Хрупкое и такое важное. — Ты идиот, Мартин, — Берроте повел плечами, стряхивая с них теплые руки Андреса. — И мне жаль, что я сделал тебя таким. Ты не получишь пистолет. Я боюсь, что ты его используешь. Более того, я, наверное, буду стараться следить, чтобы около тебя не было потенциального оружия. — Я этого и добивался. Наверное, — почти безразлично прокомментировал Берроте. — Прости меня, Мартин, — Андрес бесшумно вышел. Раньше Фонойоса считал, что Мартин без него однажды придет в себя. Следя за выпусками новостей, он понимал, что Палермо действует правильно, а значит, его голова холодна и свободна от мыслей об Андресе. Видимо, ограбление на него действовало, как наркотик, — кратковременно.

***

Ночью разыгралась гроза. Поднялась буря, штормовой ветер налетал на башни монастыря, звеня стеклами, а отблески молний освещали мраморный пол. У Андреса горела небольшая лампа за полукруглым столом, где несколько лет назад сидел Мартин. Он не спал. Бессонница всегда у него случалась во время полнолуния. Сегодня же отсутствие сна было даже приятно: воздух, наполненный запахом дождя, неистово колотившего по крыше, приятно щекотал легкие. Андрес, потянувшись, чтобы размять затекшую спину, выпрямился и пошлепал босыми ногами по холодному камню пола. Во всех комнатах царила тишина и темнота. Это крыло монастыря спало, и Андрес не хотел никого разбудить. Акустика в сводах этого богомольного места была отличной, поэтому пропустить звук бьющегося об пол стекла было невозможно. Андрес прибавил шагу, почти перейдя на бег. В конце длинного коридора горел слабый свет, то и дело мерцающий так, будто перед ним что-то двигается. Двигался Мартин. Войдя в кухню, Андрес увидел, как тот суетливо что-то подбирает с пола. — Мартин, что случилось? Берроте вздрогнул, обернулся и с шумом упал. Его глухой вскрик заставил Андреса сорваться с места прежде, чем мужчина успел подумать о чем-либо. — Да Господи, у кого из нас руки вечно трясутся? — вопрос был риторическим, скорее для того, чтобы успокоить себя и Мартина, пока Андрес аккуратно вынимал крупный осколок из ладони. — Так, все, пойдем обработаем тебе руку и все будет в порядке. — Ты-то чего по ночам слоняешься? — Мартин наблюдал, как кровь собирается в тяжёлую каплю и стекает к ребру ладони. — Не спится никак. — Мне тоже. Андрес достал из верхнего ящика в ванной (Мартин все время гадал, специально ли от него все так высоко убрали) антисептик, вату и бинт. В секунды, будто он тренировался полжизни, Андрес сделал Мартину аккуратную повязку. — Все, жить будешь, — он улыбнулся. — Иди лучше постарайся уснуть, а я схожу прогуляться ненадолго. — Там же дождь, Берлин. — Я не буду во двор выходить, под крышей постою, подышу воздухом. Иди отдыхай, прошу тебя. Мартин вышел. Разлитое на полу молоко, чуть подкрашенное кровью Берроте, Андрес собрал и направился наружу. Дождь не собирался успокаиваться. В голове крутились слова Мартина о самоубийстве. Мужчина понял, что начал бояться за Берроте. Он казался ему маленьким мальчишкой, которого нужно спрятать ото всего. Правда, Андрес уже понимал, что в первую очередь он должен был спрятать Палермо от его самого. Палермо не жил дальше, он цеплялся за Берлина всем, что у него осталось. И Фонойоса зря не обращал должного внимания на его слова о том, что Андрес — вся жизнь Мартина. Он так часто говорил «Ты все, что есть у меня», на что Андрес любил отвечать: «У нас с тобой ещё есть наш план». Он смеялся, но в глазах виднелась плохо сдерживаемая грусть. Андрес не замечал, с какой болью смотрел Мартин, завязывая ему галстук, когда он встречался в ресторане с Татьяной. Он не видел скупых мужских слез, которыми Палермо давился каждый вечер в ванной, слыша за стенкой Берлина с Татьяной. Она хохотала, называла его ее счастьем, а Мартин улыбался, унимая сжавшееся сердце, которое будто бы полосовали ножом. И сейчас Андресу де Фонойосе не нужно было подтверждение. Он сам все понял. Ветер стихал, молний больше видно не было, и мужчина поднялся к себе. Он медленно шел по ступеням, отмечая, что кто-то выключил у него свет. Наверное, Серхио увидел и погасил лампу. Андрес снял халат, бросив его на пол, потер глаза и только тогда заметил вздымающийся комок одеял на широкой кровати. Он сел с краю и не смог удержаться от того, чтобы не поправить мягкие волосы Мартина. Его ресницы слиплись, а щеки алели. Видимо, всё-таки плакал, решил Андрес. Он осторожно прилёг рядом, забросил руки над головой и, нежно улыбаясь, прислушался к хриплому дыханию человека рядом. Он курил вопреки запрету Берлина и портил свой чудесный голос. Но сейчас Андрес его понимал. Он бы тоже не смог по-другому, если бы пережил то же. Повернувшись во сне, Мартин прижался к боку Андреса, и у последнего замерло сердце. Впервые за последние годы он почувствовал настоящее счастье.