Фазирование смерти

      Дом сотрясся всеми стенами, а откуда-то сверху Мэдоке ровно в середину лба прилетела стеклянная банка с засушенными глазами летучей мыши. Пробуждение подобным методом Мэдока не оценил, о чем оповестил весь мир вокруг порцией отборной ругани – это учитывая тот факт, что он считал использование бранных слов значительно ниже своего достоинства.       Из недр логова никто не отозвался с укоризной в голосе, и Мэдока спросонья подумал, что он был слишком тих. Дурная мысль заорать погромче выветрилась практически сразу – делать ему нечего, что ли, кроме как вопить дурниной. Приличные некроманты так не делают.       На банку Мэдока посмотрел так, словно она была его врагом номер один – впрочем, в какой-то мере это действительно было так. Ушибленный лоб пульсировал и ныл, и Мэдока сердито заворчал, прижимая объятую темным сиянием ладонь к лицу. Заклинания темного исцеления всегда давались ему хорошо – Мэдока не любил боль, поэтому целительскую магию в свое время выучил одной из первых.       Боль исчезла за считанные доли секунды, но паршивое настроение после отвратительного пробуждения осталась, и Мэдока был преисполнен желания мстить за ужасное утро. Стены крупно вздрогнули еще раз, послышался чудовищный грохот, и Мэдока, глухо застонав, кинул полный отчаяния взгляд на недельную полосу. [1] Та гордо продемонстрировала синий маркер на пятнице, а Мэдока подавил желание побиться головой о стену или хотя бы ту же самую банку.       Дом снова сотрясся, кто-то оглушительно зарычал, а с полки над головой Мэдоки свалилась еще одна банка, которая на этот раз приземлилась ему ровно на макушку. Он взвыл, перехватив упавшую на койку стекляшку, замахнулся и с силой швырнул ее в стену.       Правда, до того момента, как банка разбилась, Мэдока успел углядеть, что в ней лежали невероятно ценные ягоды молниецвета. Он ойкнул и со скоростью света кинул следом искру портала, которая впечаталась в стекло и засосала его в воронку телепортации. Конечно, правильные координаты Мэдока с перепугу не рассчитал, поэтому злополучная банка выпала сверху и снова вдарила ему по болящей макушке.       Мэдока страдальчески закрыл лицо руками и постарался убедить себя в том, что ему, страшному и злому некроманту, совершенно ни по чем все издевательства судьбы, но мысленно пообещал себе заставить Мирио приколотить чертову полку к стене, которая будет трястись чуть меньше, нежели все остальные.       Откуда-то снаружи донесся задорный хохот Химэ, и Мэдока раздраженно скривился, проводя по голове потемневшими от магии пальцами, – его решительно раздражал тот факт, что у кого-то было хорошее настроение, а у него самого нет. Вообще-то Химэ раздражала его примерно в девяти случаях из десяти – в одном случае она либо где-то шлялась, либо находилась за пределами зоны досягаемости Мэдоки, – но сейчас она бесила с особенной силой.       В отличие от Химэ, Мэдока ненавидел пятницы, потому что по пятницам со своей дебильной горы прилетал Рюу и начинал выпендриваться прямо около защитных барьеров вокруг логова. Мирио ожидаемо велся на подначки, которые ему бросал хитромудрый дракон, и шел драться – впрочем, Мэдока подозревал, что ему попросту хотелось размять кулаки. Недаром же Мирио светился предвкушением каждый раз вечером четверга.       Дерущиеся Мирио и Рюу – на минуточку, полудух, обладающий недюжинной физической силой и способный становиться бестелесным, и дракон, имеющий разрушительное пламя, невероятную подвижность и огромные размеры, – становились причиной, по которой остаток пятницы Мэдока тратил на то, чтобы восстановить лес и почву, которые они разносили во время своих «дружеских спаррингов». Мэдока был ленивым, Мэдока не любил работать, и для того чтобы заставить его подняться с кровати либо оторваться от своих возлюбленных грядок, требовалось что-то из ряда вон выходящее.       Например, упавшая ему на лоб банка с глазами летучей мыши.       Мэдока замотался в мантию и яростно потопал к выходу из дома. Он сердито распахнул дверь и оценил масштаб проблемы – разбушевавшиеся Мирио с Рюу почти проломили защитный барьер, который держался практически на соплях. Внутри заклокотал гнев – им что, мало было прошлого раза?       – О, ты проснулся, – «обрадовала» очевидной новостью его Химэ, светившая такой счастливой улыбкой, что Мэдоке стало тошно. – Ребят, он проснулся! – вдруг заорала она, привлекая к себе внимание дерущихся дракона и полудуха. Те реально услышали ее, валявшуюся на траве около логова, и практически одновременно повернули в ее сторону головы. – Рюу, ты проспорил, ты должен мне сотку!       Рюу издал горестный вой и выдохнул в сторону радостно заскокавшего на месте Мирио струю фиолетового дыма, которую тот успешно пропустил сквозь себя, а после с силой оттолкнулся от земли и бесстрашно взлетел в воздух навстречу громадной морде.       – Вы на меня спорили? – обманчиво спокойно осведомился Мэдока, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от собирающейся на них черной магии.       – Конечно, – Химэ кивнула, беззастенчиво сдавая своих подельников и себя заодно. – Мы каждый раз спорим на то, что продержится дольше: твой барьер или твое терпение.       Внутри у Мэдоки вспыхнуло бешенство, растекшееся по венам чернильной вязкой волной. От него полыхнуло такой силой и жаждой крови, что Химэ с визгом подпрыгнула и отскочила на несколько шагов вбок, переходя в боевой режим.       – С тобой я потом разберусь, – угрожающе пророкотал Мэдока множеством голосов, едва ли кинув на Химэ взгляд, а после уверенно пошел по направлению к краю защитного поля, которое окружало дом. На руках проступили черные вены, похожие на вязь татуировок, а глаза заволокло пеленой мрака. Чувствуя, формируются в ладонях заклинания, далекие от светлых, Мэдока набрал в грудь побольше воздуха и заорал: – Да я вам башку откручу, паршивцы!