Рыбнадзор, ёпта! или Сказка о Селигере

Арсений зябко ёжится и кутается в тёмную оверсайз толстовку, разглядывая стоящее перед ним здание Ленинградского вокзала. Сейчас к самому себе очень много вопросов: зачем он поехал через Москву? Почему не стартанул из Питера? Зачем подавать документы ещё и в Москве, если родной СПБГУ даёт прекрасное образование? Почему поезд до Твери так рано? Последнее, конечно, уже претендует на вопрос из разряда «Действительно ли Вселенная бесконечна?» или, на худой конец, «В чем сила, брат?», но эти мысли настойчиво лезут в голову совсем ещё сонного Попова. Московский вокзал (иронично находящийся в Санкт-Петербурге) почему-то нравится парню гораздо больше Ленинградского (который, конечно же, в Москве, ебали мы эту логику), хотя оба здания — братья-близнецы. Арсений ощущает себя в столице крайне неуютно и хочет поскорее уехать, сбежать от этого липкого чувства дискомфорта. Стараясь как-то оправдаться, Арс для себя самого объясняет эту иррациональную любовь так: к северной столице он прикипел всей душой, из-за чего отпускать родной город вдвойне трудно даже на короткий срок. Тогда, конечно, возникает вопрос: зачем парень вообще решил задерживаться в столице (обычной, не северной), но на него ответ найти никак не получается. Арсений подал документы в вуз, перекантовался пару ночей в хостеле, а сегодня с утра понёсся на вокзал, откуда на красивой, гладкой, скоростной «Ласточке» должен будет умчаться в Тверь, а оттуда — на Селигер, про который в этом году ему рассказали, кажется, вообще все знакомые: ситуация в мире, как известно, нынче непростая, и теперь путешествовать остаётся только по России-матушке. И это, конечно, мда. Арс, выросший в семье с хорошим достатком, никогда не жаловался на то, где приходилось отдыхать. Да и сложно жаловаться на такие вещи, когда основным местом для туризма все его детство и юность была Европа. Арсений купался в морях с чистыми пляжами, видел Испанию с Саградой Фамилией, фотографировался в Лондоне на фоне Тауэра, ходил узкими улочками Венеции, гулял по Кипру, нюхал розовое мыло в Болгарии, влюблялся во Франции, окунался в озёра Финляндии, праздновал пьяный Новый год в Праге, смотрел на салюты в Эстонии, пил воду из-под крана в Австрии и пробовал колбасу в Польше. Он с малых лет горит путешествиями и мечтает увидеть весь этот огромный мир: добраться до Рима, чтобы устроить романтик как в «Назови меня своим именем», побывать в Уэльсе, потому что… а почему нет?.. увидеть этот мир — такой огромный — и истоптать его своими белыми конверсами, и влюбиться в каждый уголок на земле, оставить свои шаги тут и там, сфотографироваться с каждой достопримечательностью, чтобы пронести память о каждом таком событии — через года. Арс любит путешествия, любит жизнь, и, наверное, это семейное. Кстати, о семье… В этом году все очень сильно поменялось: помимо сложной ситуации с экономикой, образовавшейся по всему миру (а кому, как не будущему экономисту, знать об этом), многое стало сложным и в жизни самого Арсения. А случилось то, с чего любят начать речь крутые коучи по личностному росту, призывающие бросить надоевшую работу, сменить стиль жизни и не бояться рисковать… Отучившись целый год по программе бакалавриата на экономиста, Попов пришёл к неутешительным выводам: он совершенно не горит желанием стать в будущем унылым клерком в сером костюме, не хочет считать формулы в «Excel» и сидеть в офисе с графиком «вечность страданий на два дня отдыха», о чем смело заявляет, в конечном счёте, матери и отцу. Смелости его не оценили. Желания поступать на актёра театра драмы — ещё больше. Если не вдаваться в подробности (а то парень чувствует, как от таких мыслей в носу уже неприятно покалывает), Арсений с семьей больше (хотелось бы верить, «пока что») не общается. Сейчас он живет у тетки, а документы из вуза и вовсе забрал, подав их в СПБГУ и во МХАТ в Москве, полностью забив на царящую в мире вакханалию. Сейчас же, вопреки всем обстоятельствам, пройдя творческий вступительный экзамен, парень ждёт лишь результатов испытаний, которые уже очень скоро будут опубликованы на сайтах вузов, и очень надеется все же поступить в родном Питере. Теперь, после нескольких недель нервотрепки и недосыпов, — лето. Теперь — первая самостоятельная поездка в одиночку на свои собственные, кровно заработанные деньги. Теперь — воткнуть наушники в уши, натянуть капюшон до самых глаз и смотреть, прищурившись, на перрон, упираясь виском в холодное стекло стерильной «Ласточки». Арсений поражается сам себе: надо же так негативно начинать своё первое путешествие, свой первый отпуск, который заслужил и спланировал сам. Наверное, это все идёт от недосыпа… Конечно, не от недосыпа. Проблем свалилось на голову столько, что хочется упасть лицом в пол вагона и умереть. Мечта же поехать в этом году отдыхать во Францию накрылась медным тазом с немелодичным «ебоньк», из-за чего в игру вступил российский туризм — мероприятие по своей сути сомнительное и полностью разрушающее надежду увидеть Париж и умереть. Все это (и это только малая часть) добавляет Арсению исключительно неуверенности в завтрашнем дне. Как люди в девяностых не сходили с ума в таких условиях? Попов понимает, что впервые за долгое время не испытывает никакой радости от того, что впереди — пусть и не долгое, буквально на пять дней, но все же — путешествие, осознаёт, что не покалывает кончики пальцев, что не хочется выкладывать истории в Инсту на каждом своём шагу, что… Арсений кусает губы, стараясь болью заглушить все свои мысли: все слишком не так. Он одинокий, усталый и не знающий, что делать дальше и как быть. И даже надежды на то, что этот отдых доставит ему удовольствие, нет никакой. С такими мыслями, полными нытья (местами обоснованного), парень и засыпает, надеясь не проспать свою остановку: и все равно, что она конечная, ведь «выход есть, но я не знаю, где мне выйти».*

***

Антон Шастун шкерится по углам Ленинградского вокзала и нервно докуривает сигарету — в поездке не покуришь, а ведь (наверняка) захочется, как назло, ровно посреди пути, когда до пункта назначения ещё пиздовать и пиздовать. Его родители суетятся около палатки с кофе и на запрятавшегося в тени сына внимания не обращают. Сие к лучшему: несмотря на то, что совершеннолетия парень ещё не достиг, сигареты он курит уже пару лет, исправно добывая их в одной и той же палатке, но совершать свой личный «каминг-аут» в отношении пристрастия к табаку перед родителями пока нет совершенно никакого желания. Антон лыбится: солнышко блестит, нагло слепя один глаз, ранний подъем дался удивительно просто, а впереди почти неделя на Селигере, из воды которого Шастун планирует вылезать исключительно для того, чтобы по-быстрому перехватить что-то в столовой пансионата или чтобы поспать до обеда после утомительных купаний. Помимо всего прочего, по схожей путёвке буквально в эту же гостиницу уже заселился его школьный товарищ и лучший друг — Димка Позов, встречу и безудержный кутёж с которым Антон предвкушает уже сейчас, стоя на Ленинградском вокзале. Это — его последнее лето, когда можно просто отдыхать: позади сданный ЕГЭ и пройденные вступительные в пять вузов, позади все последние звонки, выпускные (ахуенно было в «ZOOM»), позади и вся школьная жизнь, а впереди теперь только одно — новая глава жизни, и сейчас есть возможность отдохнуть в последние недели и так уже бесстыдно просранного всем миром лета. Потом придётся войти во «взрослую жизнь», о которой бесконечно пиздят все вокруг. Антон искренне рад, почесывая щетинистый подбородок и таща на себе свой рюкзак и мамин чемодан: им с семьей все же удалось выбраться в отпуск, да ещё и совместить его по времени с поездкой лучшего друга Шастуна. Конечно, это вам не Крым, где «Ялта, август и мы с тобою влюблены»: по нему после прошлогодней поездки Антон засох весь нахуй и мечтал только о том, чтобы этим летом побывать на полуострове снова… но, в конце концов, система озёр между Новгородом и Тверью тоже звучит неплохо, поэтому и довольствуемся тем, что есть, не распуская соплей. Семья Шастун заходит в поезд за пять минут до отправления и ищет свободные места. Неожиданно много пассажиров в вагонах удивляет: ранняя электричка в Тверь кажется буквально самым неподходящим местом для большого скопления народа. Родители Антона находят свободное местечко только на двоих в одном из вагонов, а Шастун продолжает своё движение по составу в поисках уголочка, где можно было бы приткнуть своё бренное тело. Пошароёбившись ещё немного в поисках пристанища, он находит оное рядом с парнем во всем черном, уже, походу, уснувшим. Это тоже кажется Шасту странным, ведь состав тронулся минут десять назад — и это максимум, с учетом того, как плохо Антон определяет время по внутренним часам (возможно, по факту прошло минуты две, но ху ньюз, как говорится). Парень садится рядом с «чёрным вороном», которому почему-то выдали билет на скоростную электричку, хотя должны были заставить виться над Антоновой головой, и выдыхает. Шастун очень старается никого не задеть, но, конечно же, не справившись с длинными конечностями, пихает невольного попутчика в бок, последний вздрагивает и просыпается, отчего из его уха выпадает новомодный беспроводной наушник. Антон непроизвольно улыбается, разглядывая забавное сонное лицо парня напротив, и его взгляд цепляется за родинки на щеках, отпечатывая почему-то именно эту деталь внешности в подсознании. Он понимает, что слишком долго и безосновательно пялится на незнакомца, а за это в Москве, как известно, и в жбан прописать могут, посему наклоняется за упавшим гаджетом, бесцеремонно втыкает его в своё лопоухое ухо и слышит голос Саши Васильева:

Мы не знали друг друга до этого лета, Мы болтались по свету в земле и воде И совершенно случайно мы взяли билеты На соседнее кресло…*

Наушник в этот столь лиричный момент беспардонно выдирается, в общем-то, его же непосредственным владельцем. Шастун получает — сродни пощёчины — колючий синеглазый всполох, режущий по лицу, и тяжело вздыхает, понимая, что начал диалог явно как-то не оттуда, точнее даже сказать, «через жопу», и пытается исправить хоть что-то: — Я Антон, — протягивает влажную от волнения ладонь, предварительно «незаметно» вытирая ее об штанину спортивок. — Арсений, — раздаётся глухо из-под капюшона, но руку в ответ никто не протягивает, — а сейчас, если вы не против, я бы хотел просто послушать музыку.

***

Арсений Попов весь клокочет от гнева внутри себя: этот наглый выскочка, мало того, что разбудил его, так ещё и запихнул в своё непропорциональное ухо Арсеньевский нежно оберегаемый наушник, даже не спросив разрешения владельца! Парень рядом пытается хоть как-то ужаться, чтобы своими длинными конечностями не задевать Арса, но получается оное прямо-таки не очень, отчего Попов постоянно дёргается, хмуря брови, и только сильнее жмётся к стеклу, готовый выдавить его весом своего тела и броситься под проезжающую мимо «Ласточку». Парень рядом (Антон? Точно, Антон) вроде и сидит молча, но производит при этом звуков в несколько раз больше, чем любой вокально-инструментальный ансамбль: постукивает ногой по полу в такт музыке, бегло передвигает пальцами по клавиатуре смартфона, шуршит какими-то снеками и шипит газировкой. Все это бесит просто неимоверно. Арсению кажется, что у него вот-вот начнёт дергаться глаз от этого музыкального сопровождения, явно не похожего на Академический симфонический оркестр Санкт-Петербургской филармонии и не доставляющего никакого удовольствия от прослушивания. Когда Попов уже готов повернуться к горе-попутчику и предъявить за то, что тот издаёт слишком много шумов, становясь тем самым похожим на ебанного барабашку в сегодняшней электричке, Антон неожиданно вскакивает с места и куда-то уносится вперёд по вагону. Бляздец какой-то, господи прости. Арсений снова смотрит в окно и тяжело вздыхает. Становится тихо и спокойно, становится чуть легче, и это ровно то, что доктор прописал. За окном проносятся знакомые русские пейзажи, воспеваемые и в живописи, и в литературе во все времена. Арсу определенно начинает нравиться то, что он видит. Да, все это какое-то простое, знакомое с детства, доступное: леса, косогоры да степи — Рассея, моя ты Рассея! Но Арсову глазу чертовски приятно зелёное поле с травой ему, ну, наверное, по пояс, нравятся сосны, царапающие сонное серое небо своими верхушками. Даже заросшее зелёной, неестественно яркой, тиной, болото, тоже кажется ему невероятно красивым. Когда же перед глазами впервые проносится бескрайняя водная гладь, Попов весь замирает, стараясь запечатлеть каждый сантиметр увиденного безграничного царствования природы. И вот тогда его впервые за всю дорогу «торкает»: парень достаёт телефон и делает первые, пусть и смазанные, но все же снимки. Геопозиция услужливо подсказывает ему, что это ещё даже не Селигер — только Вышневолоцкое водохранилище* — созданное руками человека, но завораживающее своим размахом ничуть не меньше какого-нибудь океана. Арсений впервые чувствует то самое волнение, которое обычно сопровождает его в начале любой поездки. Оно охватывает, когда садишься в поезд, когда смотришь на людей в спецодежде, бегающих вокруг самолёта, когда пробиваешь билет через валидатор, когда в паспорте ставишь штамп о пересечении границы или когда закидываешь рюкзак на верхнюю полку. Это чувство всегда рядом, когда впереди тебя ждёт неизвестность, новые запахи, люди, виды и истории. Арс выкладывает фото в Инстаграм-истории, пишет о своём приподнятом настроении в «Твиттер» и улыбается — широко-широко — себе в отражении, лесу и серебряной водной глади. Все, определённо, будет хорошо.

***

Сомневаться в зародившейся уверенности и надежде на лучшее Попову приходится уже на вокзале (точно ли вокзал? больше похоже на железнодорожную станцию — такой уж он маленький). Он долго и глупо топчется на станции, рассматривая купол привокзального здания с надписью «Тверь», даже делает пару фото для отчётности. После вспоминает, что до Селигера ещё ехать и ехать на туристическом автобусе, заказанном в агентстве, а группа ждать его одного не будет: семеро одного не ждут, знаете ли. Это приводит парня в чувство и заставляет искать выход с вокзала, ведь он не планировал почти неделю тусоваться только в Твери. Арсений следует за стремительно рассасывающейся толпой, зная, что она по своей сути — умнейший механизм, который точно выведет его на нужную площадь, о которой написано в путевке. Парень тащит за собой чемодан на колёсиках и вскоре уже следует только за одной семьей из трёх человек: мать, отец и сын. Почему-то уверен: они знают, куда идут. На площади, куда Арса действительно выводит семейство, Попов замечает котика, нагло развалившегося на плиточной кладке и греющегося на солнце, и бросается фоткать пушистое чудо, мечтая (но не решаясь) погладить. В этот момент он слышит несдержанно-сдержанное хмыканье и оборачивается, понимая, что та семья из трёх человек имеет отношение к его болтливому попутчику, ведь своё пиздатое мнение об Арсеньевской любви к котам звукоподражанием высказывает именно… Антон? Да, Антон. Арсений изучает парня недовольным взглядом, тот в ответ тоже недовольно хмурится, одной лишь живой мимикой прямо беседуя с Поповым о том, какой же последний странный и глупый со своей невероятной любовью к котам. Арсу вроде даже и неловко от такого стечения обстоятельств и признания его не очень умным человеком, и, смутившись, он поднимается, отряхивая ладони, и собирается спокойно двигаться к своему автобусу. Парень надеется, что неприятная семейка наконец-то исчезнет из поля зрения. Раз и навсегда. Однако и в автобусе веселье продолжается: когда Арс занимает «боковое» место на одного и закрывает глаза, надеясь задремать в неудобной тесноте микроавтобуса, ему в лицо прилетает что-то объемное и жесткое, неприятно проходящееся прямо по нежному носу. Попов тянет пальцы к этой части лица почти неосознанно: вдруг кровь пошла? Но, к счастью, обходится. Остаётся только тупая, пульсирующая боль или, возможно, обида. Такая же тупая, как виновник ее возникновения — долговязый Антон, беззастенчиво, но безуспешно пытающийся закинуть свой рюкзак на верхнюю полку. Арсений непосредственно перед собой видит только оголившийся живот с полосочкой волос внизу, от вида которого рот вдруг — фу, блин! — наполняется вязкой слюной. Арс негромко, но в меру возмущённо, интересуется: — Желания извиниться за свои действия не возникает? А, Антон? Парень дёргается, словно говорящий не существовал для него все это время, и переводит растерянный взгляд вниз: — А? Что? А, ты что ли? — хмыкает. — Ну, сорян, не увидел! — Супер, спасибо, — Попов показывает аж два больших пальца вверх и тяжело вздыхает. Антон садится позади и упирается своими острыми коленями (конечно, в таком автобусе такому дылде просто тесно) прямо в сидение ни в чем не повинного Арсения, и жертва автобусных издевательств ещё раз тяжело вздыхает: все продолжается как-то явно хуже, чем планировалось изначально. «Жертву» немного отпускает только в тот момент, когда они все выходят на экскурсию в маленьком и неприметном городке Осташкове*, в котором все домики — старые, церкви — величественные, а уклад жизни — совсем другой: Арс с удивлением отмечает, что здесь в качестве транспорта одинаковым спросом пользуются и машины, и лодки — почти как в Венеции. Это удивляет, бросается в глаза и заставляет проникнуться особенным чувством к городу с совершенно иным стилем жизни, ведь такое не увидишь даже в Питере, где давным-давно нет никакой нужды в лодках: везде уже построены мосты, метро и дороги. Но ещё больше удивляет Арсения величие открывающейся его взгляду группы озёр. Он замирает на старой каменной пристани, разглядывая серо-голубую бескрайнюю водную гладь, подернутую рябью от небольшого ветра, и лицо почти непроизвольно расплывается в улыбке. Парень спускается с пристани к полудикому пляжу, на котором снимает кеды с носками и ступает в прохладный и влажный песок, пальцами зарываясь в него поглубже, вдыхает полной грудью воздух — совсем другой — и заходит в воду, чувствуя, как мокнут края джинсовых штанин. Арсений знает: теперь он тоже часть чего-то великого, бесконечного. В этот момент мимо него пролетает смазанная фигура, поднимая своими огромными шагами всплески воды, брызгая вокруг и окатывая Попова холодной водой из озёра. Фигура кричит что-то на языке аборигенов, ныряя прямо в одежде в воду, и Арс молится, чтобы они не попали с Антоном в один и тот же отель.