Рыбнадзор, ёпта! или Сказка о Селигере

Арсений совершенно не хотел, чтобы этот день наступал. Он с самого начала знал, сука, знал! — всю неотвратимость событий, понимал, что избежать этого нельзя, что финал предрешён, и ничего не мог с этим поделать. Попов просыпается с болью во всем теле, прекрасно понимая: это все — последствия вчерашней вылазки на остров и приятных событий, сопутствующих их с Антоном «променаду». И он бы отдал все за то, чтобы это была единственная боль, которая будет с ним сегодня. В то утро он просыпается рано, смотрит в ставший уже родным потолок номера, думает, что, наверное, Серега ещё спит, и невольно вспоминает, как все начиналось неделю назад… Там, на Ленинградском вокзале, что в Москве, в неприветливой столице, когда он сонно залезал в поезд и почти что ненавидел помешавшего его сну Антона. Теперь же показавшийся надоедливой выскочкой парень перестаёт быть в глазах Арса таковым: все его отношение к Шасту за несколько дней перевернулось с ног на голову. Он улыбается, понимая, что на глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Гонит эти мысли — ещё слишком рано страдать (нет). Вспоминает, как Антон хмыкнул при Арсеньевском знакомстве с котом: теперь-то парень знает, что Шаст просто больше любит собак. Теперь он вообще, наверное, все знает об Антоне. Но хотел бы знать ещё больше. Было бы время. Вспоминает первое впечатление от «Магдалины» и ежится. Теперь же песчаный номер-склеп кажется вторым домом, в котором даже перебои с горячей водой не кажутся проблемой. Потом первое знакомство с Димой — тогда он показался невозможным интеллигентом, и с Серым — а тот — безрогим чертом. Сейчас же парни просто… свои в доску. Страшно подумать, что все так могло измениться буквально за четыре дня. Ещё страшнее понимать, что всей этой сказке приходит конец. Все утро — неожиданно ранее и хмурое, хотя автобус у них вечером, Арсений собирает вещи. Среди прочего хлама, глотая колючий ком в горле, он убирает в чемодан ту самую футболку Антона, в которой он был в библиотеке. Арса раздирает. Это причиняет невозможную боль — грудная клетка, кажется, варварски пробита, и у него внутри только щепки от собственных костей. Парень сидит на полу, обнимая футболку, и не может заставить себя шевелиться. Он знал, что будет больно. Но не представлял, что будет так больно. И целые сутки, пока они будут рядом, пока их дороги не разойдутся (навечно) на Ленинградском вокзале, кажутся лишь жалким откупом за все то, что хочется пережить рядом. Сейчас. Этот день уже ничего не решит. Они встречаются у пансионата — места встречи, места начала, места прощания и места конца — и долго смотрят друг другу в глаза. Антон впервые не находит сил на улыбку, не находит никаких слов — глупых или умных — и просто молча сжимает в своих ладонях руки Арсения, пока они сидят на детской площадке. Именно здесь Шаст изливал душу Позу, именно тогда в его жизни оставили свой след глаза-озёра. Он думал, что трагедия этого лета будет в том, что они с Димой поступят в разные вузы. Сейчас же трагедия приобретает настоящие черты, и она в том, что Арс — такой настоящий, живой, черт бы его побрал, свой! — уже сегодня ночью уедет в Питер, а потом их дороги, видимо, (навсегда) разойдутся, ведь это всего лишь летняя шалость, курортный роман, минутное увлечение, которому нет места во взрослой жизни. Им должно быть легче. Но не легче нихуя. Они идут в библиотеку молча, не находя слов. Антон спотыкается об взбугрившуюся от корней плитку, цепляется за Арсения и смеётся: — Как в первый день, но совершенно наоборот. Гвоздями по голому сердцу. Они поднимаются по лестнице до главного входа и снова оглядывают территорию пансионата, ставшую вторым домом. Теперь нет злости или недовольства, теперь — нежность к каждому уголку и бесконечное желание увезти все это с собой, положить в коробку с воспоминаниями и хранить каждую минуту этой поездки где-то в сердце. В библиотеке тихо и пахнет книгами. Антону кажется, что теперь этот запах навсегда станет для него частью Арсения, но не решается об этом сказать, только глубоко вдыхает и кусает нижнюю губу. Это как выдрать себе душу. Наживую. Здесь обезболивающее не поможет. Хочется выть в этой агонии, хочется схватить Арсения в объятия и сбежать. Остановить, черт возьми, время. — Слушай, Шаст… — вдруг шёпотом начинает Арс, — знаешь, что я сейчас понял? Что у меня ведь не было никакой необходимости возвращать книгу: я за этим пансионатом не закреплён, библиотекарь меня бы никогда не нашла. Мало что ли Поповых по свету белому ходят? — Блин, правда! А мы в Осташков мотались! — Шаст делает «рукалицо» и посмеивается. Только без той поездки этого кромсающего ножом «мы» не было бы. Вспоминают, конечно, путешествие в Осташков: старый автобус, разговоры о мечтах и родителях, книжный магазин и абсолютное счастье от бессмысленных диалогов, когда они искали нужную книгу. — Если бы не Артур Хейли, то не было бы ничего, — вдруг отзывается Арс. — Опять же, все же, это не по совести — оставлять все как есть. Они сдают новёхонький экземпляр в библиотеку, честно признаваясь в том, что настоящую, библиотечную, утопили. Не получают в ответ никакого недовольства от библиотекарши: только добродушную улыбку и благодарности. А несколько дней назад парни взяли здесь билеты на экскурсию, и впереди было ещё целое Белое озеро на острове Хачин. Почему все так?.. — Слушай, — начинает Антон, когда они идут по территории пансионата в сторону рынка — Арсений хочет привезти в Питер местной рыбы, — ты мне так и не сказал, что у тебя там с родителями. Но идёшь покупать им не самую дешёвую копчёную рыбу. Арс хмурится, смотрит внимательно, словно оценивая, стоит ли говорить правду. В принципе, ответ очевиден: стоит. — Мои родители не приняли мою мечту, после чего я разосрался с ними в пух и прах, собрал вещи и переехал жить к тетке. С тех пор мы вообще не общаемся. Шаст смотрит удивлённо, морщится, не зная, что сказать: он не привык к тому, что в семьях бывают такого рода проблемы. У него родители мировые. Совсем… другие. Они бы приняли сына любым, что, в общем-то, и делают. — И… тебе нормально? — Ну, в подушку каждую ночь не рыдаю, — Попов посмеивается, разглядывая представленную на прилавках рыбу. — Но, честно говоря, погано. — И не хотел позвонить? — Хотел. Но ссу. Каждый раз беру телефон в руки, а потом отбрасываю его от себя аки гадюку. Не могу. — Почему? — Мне кажется, что они меня ненавидят, — тихо говорит Арс, сжимаясь, опуская плечи. Шаст берет его за эти самые плечи, разворачивает на себя, заглядывает в глаза и тихо, но уверенно говорит: — Они твои родители, Арс. Да, они не правы, но… будь сильнее. Позвони им, пожалуйста. Скажи, что любишь их, и все наладится. Обязательно, потому что… вы семья. Антону семнадцать, он совсем ещё юный — не сдавший ни одной сессии и не оплативший ни одного счёта за коммуналку, но знающий в этой жизни больше, чем Арсений. И смотрит по-взрослому, серьезно. И за глупой улыбкой, за открытостью и дурашливостью — серьёзный парень, слишком много понимающий и слишком часто говорящий те самые слова. Арсений восхищается и почему-то слушает Антона. Они скомканно выбирают рыбу, тащат ее в Арсов номер, где он просит Шаста: «Молодой человек, уберите рыбу». А после парни садятся в беседке, ставшей местом первого поцелуя, и снова — флэшбеки со вкусом чужих губ и юности, утекающей сквозь пальцы каждую секунду. Какое-то время смотрят на телефон в Арсовых руках, гипнотизируя его, но потом парень все же решается и выбирает в телефонной книге контакт «Мама». У него трясутся руки, и Шаст перехватывает свободную дрожащую ладонь, сильно сжимает и целует каждую костяшку: я рядом-рядом-рядом. У Попова воздух из лёгких вышиблен, а сердце бьется в такт равнодушным гудкам на том конце провода. — Алло? — слышит голос мамы, человека, всегда принимавшим сына настоящим. — Мам… — задушенно, хрипло от волнения, — привет. — Сеня? — мягко, чуть удивлённо, отчего сердце сжимает ледяной рукой. — Ты как там? — Я на Селигере, мам, но это совершенно неважно, — отзывается Арсений, сжимая руку Антона до боли, так, что парень шипит, но все равно терпит. — Мам, я люблю тебя. И папу. Передай ему. — Я тоже тебя люблю. Возвращайся домой. Мы соскучились, — шепчет голос на том конце провода. — Твои мечты — это твои мечты, и мы не вправе решать за тебя, кем ты хочешь быть. — Спасибо, мам, — шепчет тихо, кусая губы, больно-больно. — Я обязательно приеду. Пока. Прощается скомканно, потому что сил нет, потому что ещё чуть сильнее — и слёзы потекут, и станет совсем невыносимо. Арс бесконечно обязан Шасту, и знает об этом, оставляя украдкой поцелуй на щеке, касаясь носом щетинистой линии подбородка. Шастун порывисто приобнимает его за плечи: — Ты все сделал правильно. — Спасибо.

***

С Позовым и Матвиенко они встречаются несколькими часами позже, когда вновь собираются на территории «Сокола» всем составом. Прощаться — это, оказывается, очень сложно. Парни не понимают, когда успели так прикипеть друг к другу всей душой, когда получилось так, что из недовольства, глупых предложений собраться вместе и пьянки на шашлыках, вдруг получилось что-то более значимое, чем просто знакомство. Иногда, буквально за несколько дней, мы умудряемся прожить целую жизнь. И потом эту жизнь очень сложно отрывать от себя. Они все уже скучают: невозможно отпускать то, что только заполучил. Парни не знают, о чем говорить. Почему-то, не сговариваясь, они поднимаются в гору, туда, где те самые коттеджи, которые тогда чуть не довели их до истерики. — Серый, будешь ко мне приезжать в гости в Питере? — Интересуется Арсений. — Диктуй телефон, Арс. Я обязательно наберу тебе! Прямо на ходу парни обмениваются номерами телефонов. И пусть они знают, что (наверное) это всё — немножко имитация, и вряд ли они будут видеться потом. Но это будет потом. Сейчас они хотят верить в то, что действительно будут общаться после. В конце концов, из всех правил есть исключения. Возможно, их четверка и станет этим исключением. Они верят только в то, что однажды, возможно, встретятся. — Парни, а прикиньте, когда-нибудь мы вместе создадим какое-нибудь дело. Представьте, как круто бы было! Какое-нибудь шоу… — Шастун продолжает в своей манере. Он все ещё верит, что все ещё будет хорошо. Ребята поддерживают его: а как не поддержать? Ведь так хочется держаться за то, что уже ускользает от тебя. Они вновь стоят на поляне с коттеджами, которая в прошлый раз напугала всех до усрачки. Сейчас она совсем не выглядит устрашающей, а дома и вовсе — просто заброшки, немного мрачные, запущенные. Глядя на них, испытываешь лишь жалость: все это великое, созданное огромным союзом, вдруг приходит в запустение и становится ненужным. Матвиенко дёргается в притворном ужасе и восклицает, показывая куда-то пальцем: — Привидение, бля! Парни смеются. — Давайте увековечим нас? — спрашивает вдруг Арсений, доставая ключ от номера, который прекрасно подойдёт на роль ножа. — Это вандализм! — Давайте! Хором восклицают Дима и Антон. Смеются, переглядываясь. У них точно все будет хорошо — они ещё сотни раз свидятся в Москве, а такая дружба обычно не умирает ни завтра, ни послезавтра. — И как увековечивать будем? — интересуется Серёжа. — Напишем наши имена? Они толпятся около одного коттеджа, который, конечно же, с ходу узнают: там открыта входная дверь, призывающая заглянуть внутрь. Зайти, правда, никто не решается. — Не, имена — это тупо. Найдут ещё реальных Диму, Серёжу, Арсения и Антона, три шкуры с них сдерут. Надо что-то интересное! — комментирует происходящее Дима. — Может, как-то скомпоновать наши имена? — чешет нос Арс, разглядывая стену, которая скоро станет местом для совершения акта вандализма. — Давайте просто напишем, что Шаст писька, и дело с концом, — предлагает Дима. Шутливо дерутся с Антоном. — Сам ты писька-хуиська! — Может, «здесь были… Артоны»? — спрашивает Арс, — и «Дирежи»? — Типа… — Антон соображает, — Арсений и Антон, Дима и Серёжа? — Это гениально, — кивает Матвиенко. Вскоре кривым почерком рождается надпись, навсегда оставляя часть их душ на озере Селигер:

Здесь были Артоны и Дирежи.

***

Они долго прощаются, обнимаются порывисто, обещают не теряться и искренне верят этому обещанию. В конце концов, у Димы и Антона есть все шансы соблюсти его, как и у Серёжи с Арсением. И только у Антона с Арсением нет ни единой мысли, как воплотить в жизнь все то, что они обещают сейчас друг другу. Не обещай того, что не сможешь исполнить. Ноги сами выносят их на ту самую пристань, с которой все тоже — начиналось. С громкого «Рыбнадзор, епта!» и утопленной книги. Они стоят у самого края, и голые ступни ласкает своими водами вечерний Селигер. — Ты решил меня окончательно утопить? — смеётся с невыносимой тоской в голосе Арсений, оглядывая озеро. Там, вдали — тот остров, где они были буквально вчера, здесь и сейчас — розовое небо, усеянное облаками, окрашивающее озеро в ванильно-розовый. У него нет края, нет начала, есть только бесконечность. И они бы отдали все за то, чтобы у них тоже была эта вечность. — Видишь, птицы слетаются к берегу? — говорит вдруг Антон, кусая губы. — Может, мы уедем, а здесь начнётся ливень. Мы уедем. Арсений кивает, как-то истерично втягивая носом воздух. Он снова сжимает ладонь Антона, заглядывает ему в глаза — зелёное спасение, тихое пристанище, и шепчет: — Не уходи от меня, пожалуйста, я не знаю, как я буду без тебя, — слова раздирают глотку, кажется, сейчас захлебнешься ими, сдашься, потонешь, и это будет намного страшнее, чем утонуть в Селигере. — Арс, я… я не хочу тебя отпускать, — шепчет. Порывистые объятия, в которых ломаются люди, а лучше бы — кости, хрустели бы суставы. Это было бы не так больно. Не покинь меня. Не покинь меня. Не покинь меня. На глазах стоят слёзы. Селигер смотрит на них с нежностью, хочет забрать всю боль, ласкает своими волнами, заставляя пришвартованные лодки биться об мостик. Он молчаливый свидетель, который сделал бы все, лишь бы на берегу было на два счастливых человека больше. Его чистые воды унесли бы всю боль и тоску, если бы он только мог помочь… ветер Селигера оглаживает пряди волос парней, надеясь как-то поддержать, и они все прекрасно понимают, уже давно став частью этого места. Мы будем петь о тебе, Селигер. Мы расскажем все о тебе, Селигер. Мы будем помнить тебя, Селигер. Мы будем любить.

***

Этот день заканчивается в миллионы раз быстрее, чем все предыдущие. Антон — бледной тенью по номеру, невпопад отвечает на вопросы и долго не понимает, как собирать вещи, но футболку Арсения глупо-розового цвета он бережно складывает в свою сумку первой. Она такого же цвета, как толстовка на острове Хачин. Она — как воспоминание об их именах на песке. Наверное, дожди уже смыли их, как расстояние и жизнь смоет их обоих из памяти друг друга. Он комкает ткань пальцами и чувствует, что внутри — дыра, засасывающая в себя все, оставляющая только пустоту на своём месте. Внутри нет ничего, только желание закончить все это мучение как можно скорее. Ненавижу. Антон выходит на улицу, чтобы дрожащими руками прикурить сигарету, втянуть дым одной глубокой затяжкой и выдохнуть его в вечернее небо, на котором уже сияет бледный полупрозрачный месяц. Он смотрит на небосвод, и глаза щиплет от сигаретного дыма. Хотя кому он врет? Не от дыма. Там, в розово-персиковой вышине, оставляет свой белый след самолёт, и Антону бы стать им — чтобы улетать к Арсению по первому зову, чтобы оставаться рядом. «Трудно» — это лишь приблизительно то чувство, которое он испытывает сейчас. Парень зарывается пальцами в волосы, сжимая пряди до боли, пытаясь успокоить рвущиеся наружу рыдания, кусает губы в кровь и не понимает, как может быть так больно. Дни превратились в часы, а часы перетекут в минуты до расставания, и Антон срывается с места, бросается к «Магдалине» — сейчас ещё не поздно. Бежит так, что жжёт лёгкие, находит Арса на заднем дворе, сгребает в объятия, сжимает, целует — мокро, солёно, оставляя кровь на губах и пытаясь проникнуть в каждую клетку. Позавчера на этом же месте они долго обнимались, мечтая запомнить друг друга настоящими. — Я ненавижу расстояния… — хрипит между поцелуями, заключая плачущее Арсово лицо в свои ладони, — они отнимают тебя у меня. — Мы обязательно ещё увидимся, — шепчет Арсений. — Все не зря.

***

Они садятся вместе в автобус, и Антон больше не задевает Арсения по лицу рюкзаком, только вновь занимает своими конечностями почти оба сидения, но… это никого больше не смущает. Арс бы позволил Шасту проникнуть ему в каждую клеточку, во всю его жизнь. Но уже слишком поздно, сейчас — только отдирать, как лейкопластырь со стертой в мясо пятки, открывая кровотечение, прижигая зелёнкой, делая ещё больнее. Снова — Осташков, снова — пристань на берегу, снова — знакомые места. Они даже замечают тот самый книжный, где покупали «Аэропорт» Артура Хейли. Невыносимо. Покидать место, в котором ты был счастлив — это самое настоящее самоистязание. Снова — привокзальная площадь, снова — зайти на вокзал, увидеть здание с куполом и сделать селфи, но теперь — на прощание, но теперь — вместе, пытаясь поместить в кадре и самих себя, и надпись «Тверь», и сохранить в снимке все то, что между ними было. Пока родители Антона уходят купить в дорогу кофе, парни исчезают в неприметном уголке, потому что Шасту хочется покурить. Но он не достаёт сигареты, он хватает Арса за ворот толстовки — той самой, чёрной, которая была на нем в поезде «Москва-Тверь» — и они снова целуются, забив на то, что их могут увидеть. Их сказка о Селигере подходит к концу, и этот поцелуй для них — как вдох перед предначертанной гибелью, как надежда ещё чуть-чуть потянуть время, которое теперь играет против них. Сколько ещё поцелуев не оставлено, сколько слов не сказано, сколько связей не оборвано. Заберите мое сердце, в нем больше нет смысла. Объявляют посадку на «Ласточку». Впереди только равнодушно-холодная августовская Москва, только вокзалы, железнодорожные пути и разная жизнь. Они, конечно, будут общаться. Но они не хотят просто общаться, они хотят быть рядом, каждую блядскую секунду рядом, но мир, конечно же, не фабрика по исполнению желаний. Арсений смотрит на глянцевые бока «Ласточки», смотрит на Антона, заходящего туда со своей огромной сумкой, выискивающего места для двоих, и почему-то впервые осознаёт, что знает, прекрасно знает, что испытывал в той истории Элио на вокзале.* Они взяли билеты на соседнее кресло. Арс заходит следом, чтобы занять место рядом с Антоном. Теперь — никаких наушников, только желание наговориться — напоследок, высказать все терзающее, и не говорить сейчас только об одном: о любви. Хватит ли сил сохранить данное друг другу обещание? Двери поезда закрываются, и электричка набирает ход, окончательно унося парней от истории, которую они написали сами. — Я — не я больше, без тебя, — шепчет Арсений. Антон ломает губы в болезненной улыбке, а в глазах у него тоска, которую так непривычно видеть после всех улыбок и смеха. Мимо проносятся поля, леса, Вышневолоцкое водохранилище — и Арс не верит в происходящее так же сильно, как и осознаёт всю реальность происходящего. Попов опускает взгляд на собственные руки, в которых комкает билет на «Ласточку», безразлично смотрит на время прибытия, которое уже скоро станет их палачом, а потом замечает дату. — Антон… — тихо, — какое сегодня число? — Четвёртое августа… — непонимающе отзывается он, а потом вдруг осознаёт: — Списки поступающих! Они мгновенно начинают гуглить эти самые списки, сразу мониторя себя в таблице с рейтингом, и Арс почему-то открывает сначала сайт школы-студии МХАТ, смотря своё направление. Третий в списках на зачисление. Бюджет. Поступил. — Я поступил… — шепчет он неверяще, и даже отступает боль, даже меньше тянет сейчас. — Антон, я поступил! Шаст все ещё смотрит в экран телефона, а потом медленно переводит взгляд на Арса, и в нем читается столько всего, что все внутри замирает. Сдерживая улыбку, он спрашивает: — А куда ты поступил? — Во МХАТ, это было моей… — И я, Арс. Я тоже. Я седьмой в списке на зачисление.