Рыбнадзор, ёпта! или Сказка о Селигере

Диму отводят в номер первым, чтобы он как можно скорее обработал рану и до конца успокоился после пережитого стресса. Потом идут втроём — Шаст, Арс и Серый — до «Магдалины», не веря, что ещё совсем недавно лазили по заброшенным коттеджам в поисках приключений. Идут молча, хотя от адреналина разрывает на части. Но слов не находится. Обычно такие моменты надо полностью переварить в себе и только потом бурно обсуждать с другими, когда воспоминания уже немного остынут от эмоций. Матвиенко быстро исчезает в гостевом доме, и Попов с Шастуном остаются на крыльце только вдвоём (спасибо новому другу). — Ну и ну, — шепчет Арс, облокачиваясь о перила и наблюдая, как Шаст наконец-то прикуривает такую желанную для него сигарету. У парня дрожат руки. — Зато будет что рассказать внукам, — Арсения царапает будущее время в собственной речи, и он старательно пытается перевести тему, — наравне с историей о том, как до пьяного меня доебался какой-то мужик, а я взял и убежал от него… в тупик. Антон смотрит почти квадратными глазами, а потом негромко смеётся: — То есть, для тебя сегодняшнее — так, рутина? — Ага… Тоже смеётся. Смотрят друг на друга неотрывно, кажется, не желая даже моргать, чтобы — иронично — не проморгать момент. Арсений хочет запомнить Антона таким: стоящим в свете фонаря, с сигаретой в руках, немного пьяного и уставшего, взъерошенного, но смотрящего так, словно весь мир сейчас клином сошёлся только на нем, на Арсе. Антон хочет, чтобы Арсений навсегда остался с ним вот таким: с россыпью родинок на щеках, в оверсайзе и испачканных белых конверсах, в этой августовской ночи, когда время тормозит, давая им все — только бы успеть. Шастун отбрасывает недокуренную сигарету и подходит к Попову, сгребая его в свои прокуренные объятия. Последний не может надышаться и обнимает так, что становится больно до ноющих суставов и задушенных вздохов. Они пустили корни — не здесь — в сердцах друг друга, и это ужасно и прекрасно одновременно. Этот момент хочется запомнить, разложить покадрово, унести с собой. — Антон? — тихо позвать, все ещё пряча замёрзший нос в чужой толстовке. — Ась? — шёпотом. И тихо так, не попадая в ноты, пропеть: — Мы не знали друг друга до этого лета…

***

На следующее утро Арсений просыпается очень и очень поздно, когда, как говорила его покойная бабушка, солнце упёрлось в жопу. Долгое время он лежит на постели и разглядывает потолок, обитый вагонкой. Вчерашняя ночная вылазка сбила весь график сна, о завтраке теперь и речи не идёт, но Арс об этом не жалеет: определенно, ночные события навсегда останутся в его памяти. Правда, неясно, какие именно: вылазка к заброшенным коттеджам или тёплые объятия около «Магдалины» в скудном свете фонаря. Где-то через час Попов приходит в себя, собирается и к обеду выходит из номера, вдруг понимая, что уже обжился здесь за четыре дня. Даже история с песком вспоминается с глупой улыбкой, кажется исключительно забавным и колоритным штрихом в его истории о путешествии на Селигер. На территории около гостевого дома его встречает Серый, окидывает таким же сонно-убитым взглядом, а потом сообщает (и звучит это как из далекого детства): — Тебя Шаст искал. — О, спасибо! Чего искал? — Хотел тебя куда-то потащить, знаешь же Шаста, — отзывается армянин. — Он сейчас на лодочной станции у «Сокола» должен быть, пиздуй. Попов благодарит Матвиенко и, подмываемый каким-то колющим возбуждением, быстро направляется к станции около пансионата, где надеется успеть пересечься с Антоном. Внутри все сжимается в предвкушении, и Арс вдруг невероятно четко осознаёт почти пугающую по своей сути вещь: за одну ночь и ленивое утро… он соскучился. К Шасту тянет с неимоверной силой, словно весь его мир сужается до самого Антона, до бесконечного солнечного света, исходящего от парня, в котором Арсу охота греться — как коту. И он спешит, спешит, спешит, чтобы успеть и насладиться всем тем, что у них остаётся. Арсений уходит в свои размышления, перебежками добираясь до лодочной станции, и неожиданно его кто-то перехватывает поперёк талии, хватая за неё, прижимая к собственной груди. Конечно, Попов сразу узнает того, кто сгребает его в объятия — по касаниям, по жару кожи и запаху табака. Шастун прижимается к нему, зарывается носом в волосы и выдыхает, посылая морозные мурашки по телу. — Антон, — пытается нехотя отстраниться, — не надо, нас могут увидеть. — Ну и что?.. — тихо, самодовольно, прижимая к себе лишь плотнее. Стань — как в книгах — моей частью. — Твоя взяла, — пожимает плечами Арсений. Антон оставляет беглый поцелуй на виске, прежде чем слегка ослабить хватку и переплести свои пальцы с Арсовой рукой. Я бы сплёлся с тобой каждой клеткой, веришь? — Зачем ты меня искал? — интересуется Арс, когда они продолжают путь в сторону станции, находящейся на самом отшибе прилегающей к пансионату территории. — Хотел предложить покататься на лодке. Тут есть несколько островов, достаточно красивых. Не Хачин, конечно, но тоже неплохо, — облизывает губы Шаст, улыбаясь чуть нервно. — И что мы будем делать на острове? — Арс словно бы уже и так все понимает, но дразнится, смотрит лукаво. В глазах-озёрах — волны желания. И они накрывают Антона с головой. — Устроим… пикник, — отзывается он. — Я даже плед взял. Указывает на рюкзак, болтающийся за спиной. — Крутой пикник без еды, но с пледом, — смеётся Арсений, — я так понимаю, жрать мы будем смазку с клубничным вкусом. Шастун смущённо смеётся, неопределённо ведёт плечами. До пункта назначения они доходят с ленивыми разговорами, глазами бесконечно изучая красоты Селигера. Антон с Арсением скидываются на аренду лодки (не моторной, боже, а с вёслами), сгружают туда немногочисленные пожитки, и Арсений, налегая на вёсла, начинает грести в сторону ближайшего острова, который они неоднократно видели с пляжа пансионата. Шаст закуривает и внимательно смотрит на Арса, пытаясь отпечатать в памяти все-все черты лица парня напротив, все родинки-звёзды, нос-кнопку и даже нахмуренные от напряжения брови. Арсений ловит лучистый зелёный взгляд и спрашивает, смахивая со лба растрепавшуюся чёлку: — Что? — Красивый… — шепчет Антон, порывисто целуя того в губы, заставляя даже опешить. Арс пытается держать вёсла, но при этом не может не отвечать, смакует каждое прокуренное касание, тянет момент. Голову ведёт, все мысли растворяются. Они буквально одни посреди огромного озера, не имеющего краев, они одни — друг для друга — во всем мире. Арсений кусает нижнюю губу Антона, тихо стонет, облизав ее, проникает языком глубже и забывает вообще все: имена, даты, события, люди, жизни… — Тш, — Шастун нехотя отстраняется, прикладывает палец к губам парня напротив, и Попов оставляет поцелуй на его подушечке, возбуждённо выдыхает и улыбается. До острова они добираются достаточно долго, потому что Арс не желает тратить все свои силы одним махом, поэтому, когда они оказываются у берегов, солнце уже становится более щадящим, медленно клонится к закату. Парни забираются на странно-неустойчивую почву острова, бросают вещи и решают поплавать в почти «открытом океане». Пока Шаст стягивает с себя все лишнее, включая трусы (бурчит что-то про то, что плавки не взял), Арс не знает, куда девать взгляд: он скользит от широкой спины до узкой задницы, и рот наполняется слюной, но теперь в мыслях уже нет никакого «Фу, блин»: Арсений в принципе ничего подобного не испытывает. Антон с разбегу ныряет в глубину Селигера, поднимая прозрачные брызги-искры в воздух, всплывает, убирая волосы со лба, и кричит: — Арс, давай ко мне! Попову ничего не остаётся, кроме как раздеться и тоже прыгнуть, потому что берега острова слишком крутые для медленного погружения. Дна под ногами нет, и от этого немного мандражит, Арсений стремится поскорее доплыть до Антона, а после обнимает парня за шею и обвивает его ногами. Шаст придерживает невесомого в воде Арса и трется носом о нос. Они смотрят друг другу в глаза и тонут — не буквально — воды Селигера держат их, но образно — они уже давно под толщей воды, ушли туда с головой и не предпринимают попыток спастись. Попов целует Шастуна, снова грубо, глубоко, проникая языком и исследуя чужой-знакомый рот, переплетаясь с языками, растягивая поцелуй и нагоняя невозможное возбуждение, которое никак не может остудить даже холодная вода. У Шаста кружится голова, он до боли сжимает ладонями Арсову задницу и почти позорно скулит от возбуждения. Так никогда ещё не было, и так, наверное, никогда не будет: слишком ярко, слишком по-настоящему. Арсений почти больно тянет пряди чужих волос, целует без разбору: губы, щеки, виски, скулы, шея. Возбуждённо выдыхает на ухо и отстраняется. Они горят. Селигер им свидетель. Селигер им судья. — Давай, может, на берег? — хрипло предлагает Антон, и они, не сговариваясь, почти с бешеной скоростью плывут туда, зная, прекрасно зная, как продолжится эта вылазка вдаль от цивилизации. На острове они снова целуются, но уже устроившись на притащенном Антоном полотенце («плед» — говорили они). Попов хаотичными движениями изучает тело Шастуна: острые лопатки и рёбра, впалый живот, неожиданно сильные руки. Шастун Попова исследует беспорядочными поцелуями, старясь обласкать вообще все тело, покрыть касанием губ каждую родинку. Антон тянется ладонью к чужому возбужденному члену, отстраняется немного, заглядывая Арсению в глаза: — Можно? — Только если ты этого хочешь и если ты уверен в том, что делаешь сейчас, — с трудом формулируя мысли в слова, отзывается Арс. Шаст кладёт прохладную ладонь на чужой горячий стояк: подобный опыт отношений с парнями у него уже был, и он даже уверен в своих действиях. Ведёт вверх-вниз, оттягивая крайнюю плоть, ощущая быстро высыхающую смазку на руках, но стесняясь смотреть. Арсений тихо-тихо скулит, слегка толкаясь бёдрами, и Антон повторяет это ещё пару раз, а после, распробовав, входит в темп. Арс красивый. Мышцы пресса напряжены, губы — закушены, а ресницы подрагивают. И это очень, невозможно, красиво — по мнению Антона. Антон целует открытую шею, втягивает носом запах Арсения и воды в себя, ведёт по ключице языком, после ниже, к соскам, стеснительно лижет их и, краснея, спускается ещё ниже, стараясь скорее добраться до самого интересного. Он разглядывает член Арса сквозь стеснение — тоже, конечно же, красивый, и медленно приближается к нему губами, когда Попов неожиданно останавливает парня. — Антон, ты уверен? — Боишься, что я тебе его откушу? — Нет, дело не в этом. Не хочу тебя заставлять. Хочешь, я сделаю феллатио, и все? — Что? — Шастун смотрит совершено непонимающе, даже растерянно. Попов закатывает глаза: — Отсосу тебе. — А, — хлопает глазами, — так бы и сказал. А то опять на своём питерском. Смеются — громко, кажется, на весь остров, кажется, пугая несколько чаек, летающих в отдалении. Отсмеявшись, Антон продолжает: — Нет, я хочу попробовать. Расслабься и постарайся получить хоть какое-то удовольствие. Арсений хмыкает, не решаясь отговаривать, и все же падает головой обратно на полотенце, отдавая всего себя в руки (и рот) Антона. Парень покрывает поцелуями все ещё напряженную плоть, облизывает головку, ведёт ниже языком, пытаясь изучить ощущения Арса. Он тихий, только дышит сбито, рвано, только дёргается иногда от особенно чувствительных касаний. Он искушён, но сейчас это лучшее, что было с ним когда-либо в сексе. Антон на пробу берет в рот головку и боится поперхнуться, но понимает, что таким сложно подавиться, поэтому начинает ее неспешно посасывать. Арс комкает пальцами полотенце, кусает губы и тихо стонет. Шаст, приободрённый, продолжает, берет чуть глубже, чувствуя, что уже сейчас выступают слёзы, но не сдаётся, идёт дальше, шмыгая носом. Он чувствует, что сложно, неудобно, но продолжает, понимая, что Арсу хорошо. Попов мечется, теряя контроль. Это — лучшее. В этих неумелых касаниях — лучшее. Шастун давится, вновь сосет только головку, помогая себе рукой — она никогда не подводит. Пару раз больно задевает зубами — Попов морщится, но прощает, толкаясь глубже, и парень послушно принимает, желая отдать все то, что умеет. Он берет самый быстрый темп, то и дело сбивается, дрочит рукой, делая это почти больно, и Арсений, не выдержав больше, не успев даже сообразить, кончает Антону в рот. Это все — до онемения, до покалывания кончиков пальцев и сжатых пальцев ног. Очень быстро и очень ярко — как их каждый день здесь. Антон без задней мысли глотает, теперь доподлинно зная, какая на вкус сперма. Арс тяжело дышит и трёт лицо, когда Шаст заваливается рядом и смотрит на проплывающие мимо облака. — Черт, прости, я не хотел… — Пф, Арс, что естественно, то не без оргазма, — Шастун хихикает, — продолжим? Попов серьезно спрашивает: — Антон, это твой первый секс? — Эм, ну… да. — Тогда давай на Большую Землю. –…зачем? — Я хочу сделать все красиво.

***

Они возвращаются на остров вместе, но теперь гребёт Шаст, Арс же отмазывается тем, что устал после заплыва на остров, но ещё больше — после минета, и теперь не готов брать на себя ответственность за возвращение до пансионата. Для того, чтобы подбодрить Шастуна, Попов оставляет смазанные поцелуи на щеках и трется носом о редкую щетину, улыбаясь сквозь поцелуи. Сдав лодку, парни осматривают территорию пансионата, и Антон задумчиво чешет затылок: — Что будем делать? — Можем пойти ко мне, — улыбается Арсений, но потом вспоминает скромное убранство номера, песок всюду и горячую воду с перебоями, —…хотя… Антон понимает вообще все без слов, кивает и смотрит внимательно-внимательно. — Арсений, слушай, у меня родители сейчас на экскурсию уехали… кажется, на исток Волги, думаю, у нас есть… немного времени. Попов кивает, и они, скрытно переплетая пальцы, движутся в сторону пансионата «Сокол», ставшего местом их встречи и знакомства. Их началом… В номере парни какое-то время стоят в светлой прихожей, мнутся. Арс думает, что эта комната совсем не похожа на его — из гостевого дома. Шастун улыбается и сгребает Попова в объятия. Арс сильно сжимает его в ответ и шепчет хрипло: — Я хочу тебя… — Арс, — Шаст задыхается, сжимает сильнее, — я тоже. Тоже. Они целуются снова, стягивая друг с друга футболки и припадая губами к чужим оголившимся плечам. — Ты на вкус как Селигер, — смеётся Антон, облизывая выступающую ключицу, и Арсений хихикает — щекотно. — Давай я в душ схожу. Если хочешь, можешь пойти со мной, — лукаво прикусывает нижнюю губу, и Антоновы глаза сияют ярче любых звёзд, вспыхивают азартом. Устоять, конечно же, невозможно. В душ они забираются уже без былого стеснения, включая горячую воду и вставая вместе под ее струи. Натруженные мышцы болят от гребли, и парни с удовольствием расслабляются водными процедурами. Арсений подставляет лицо живительной влаге, и Антон целует его в шею — почти больно, кусая, после лениво водя языком по месту укуса. Попов стонет несдержанно, тянет за волосы и снова — глубоко, грубо целует. Вода везде — путается с их поцелуем, попадает в глаза и разогревает и без того горячие тела, через которые пропущен уничтожающий ток возбуждения. Душно так, что тяжело дышать, но никто не понимает, связаны ли эти хриплые вдохи с возбуждением или с тем, что сверху льётся горячая вода. Их качает на волнах этого чувства, и кипяток сейчас в венах, в кончиках пальцев, в почти болезненном удовольствии и жаре на коже. Арсений — языком — по выступающим ключицам, Антон — нетерпеливо — прижимается своим стояком и потирается: совсем ещё юный, полный бушующих гормонов. Шаст прижимает Арса к стене, ставит ногу между сведённых коленей парня, скользит ладонями по рёбрам, пересчитывает, оглаживает бока, опускается ниже, сжимая упругую задницу. Попов сжимает возбужденную плоть, дрочит Шастуну размашисто, с шлепками и громкими стонами, обхватывает их члены в кулак, ведёт почти агрессивно, пока Шаст пытается целовать его шею в перерывах между стонами-всхлипами. Голова кружится от жары и возбуждения. Все вокруг искрится, окутанное клубами пара, дышать тяжело. Губы сохнут, язык — то свой, то чужой, постоянно увлажняет их, а напряжение скапливается внизу живота тяжёлым узлом. Арс отстранятся, находит на полочке фирменный гель, выдавливает его на тело Шаста и размазывает по коже, играя с сосками, пощипывая и задевая их. Антон перенимает правила игры, послушно поддаётся, зная, что так будет хорошо. Он скользит мыльными руками к Арсеньевской пояснице, притягивает к себе, мнёт задницу, чтобы подарить ещё больше ощущений. Шепчет хрипло-хрипло, нарочно стараясь казаться круче, чем он есть: — Братан, ты трахать меня будешь, не? Арсений смотрит внимательно-внимательно, прямо в глаза, оценивает неожиданно ясным взглядом, а после отзывается: — Нет, это ты меня сейчас трахнешь. И разворачивается спиной, прижимаясь грудью к прохладному кафелю, прогибаясь в пояснице и доверяясь. Антон вспыхивает смущением и возбуждением. Ещё секунду назад уверенный в своих действиях — робеет, замирая в нерешительности. — Арс, я никогда не… — Я тебе помогу, — он улыбается, мыльными руками разводя ягодицы, творя что-то невообразимое с рассудком Шастуна. Шаст не может не смотреть на то, как Арсеньевские пальцы постепенно растягивают его самого, и сжимает собственное возбуждение у основания, кусая губы и скуля от нетерпения. Это, наверное, лучше, чем секс. Пальцы Арсения ловко входят внутрь, растягивают — с одного — до трёх — за несколько, как кажется Антону, бесконечных мгновений. От возбуждения Арс покрывается хаотичными красными пятнами, смущённо улыбается, оборачиваясь на Антона и находя его подернутые пеленой возбуждения глаза. — Можно попробовать, только возьми смазку. У Антона действительно была смазка в кармане шорт, валяющихся сейчас на полу. Действительно клубничная. Он обязательно потом спросит у Арсения… Шаст кивает, размазывает лубрикант по возбуждённому члену, подходит совсем близко, прижимается и, придерживая рукой — так удобно, это он ещё со школы уяснил из рассказов друзей, — входит только одной головкой, чувствуя, как плотно и болезненно обхватывает его Арс, почти жалобно скуля в холодную стену. Антон с трудом держит себя, продвигается глубже и буквально вгрызается в мыльное плечо Арсения. Искры возбуждения и боли перед глазами. Обладать и отдаваться. Глаза заливает водой, она попадает в рот и нос, но об этом не думается, думается о члене, медленно проникающему глубже, и о том, что по позвоночнику волнами проходит болезненное удовольствие. С каждым сантиметром — все сильнее и плотнее. Замереть внутри, дыша ртом и не решаясь двигаться. Двигаться медленно, наугад, понимая, что не контролируешь себя, случайно задеть простату — под громкий стон Арсения, вздрогнуть… Арс насаживается глубже, найдя угол, Антон стонет, входя быстрее. Шум воды глушит их голоса и влажные шлепки. Голову ведёт, ноги дрожат, а тела сливаются в один комок удовольствия, которое неизбежно накрывает их. Хочется запечатлеть этот момент, запомнить чужие руки, прижимающие сильнее, говорящие: не отдам-не отдам-не отдам. Запомнить россыпь родинок и веснушек на лопатках, впитать в себя дыхание и запах тела, смешанный с чем-то мыльным. Шаст входит размашисто, желая быть максимально глубоко, сбивается с ритма, дышит ртом, понимая, что уже близко, и замирает, кончая с протяжным стоном, входя максимально глубоко, образуя идеально подходящий пазл. Обхватывает сквозь накатывающее расслабление — возбуждение Арсения — и несколькими толчками доводит и его до задушенного всхлипа и нового оргазма. Их накрывает волнами. Они медленно оседают на пол душевой, наблюдая, как в слив уходят все улики недавнего безобразия.