Танцы на осколках реальности

      В тёмной камере замка Стигга царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлыми, прерывистыми вздохами Йеннифэр. Воздух был пропитан сыростью и запахом древних камней, а сквозь узкие щели в стенах пробивались тусклые полосы лунного света — словно робкие попытки мира напомнить ей, что где‑то ещё есть жизнь.       Она висела, прикованная к стене двимеритовыми цепями — металл, созданный специально для подавления магии, высасывал из неё силы капля за каплей. В самом начале сознание блуждало на грани реальности и кошмара: перед глазами мелькали обрывки воспоминаний — нежный взгляд Тиссаи, прикосновение руки Геральта, и девочка…       Стазис слегка ослабел. Вильгефорц не заметил этого после последней попытки заставить её транслировать информацию о девочке. Чародейка пыталась незаметно ослаблять его ещё сильнее. Нужно было выстроить собственные мысли в определенном порядке. На это уходило слишком много сил.       «Он уже трещит. Ещё немного». — Твердила она себе.       Вдруг послышались шаги. Осторожно, почти крадучись, в камеру вошёл один из приспешников Вильгефорца — демон с бледным лицом и дрожащими пальцами, видимо ещё юный. Он двигался так, будто боялся разбудить нечто опасное. Чародейка не открыла глаз, но её внутренний взор — обострённый практикой — следил за каждым его движением.       «Проверяет барьер. Снова. Как будто я способна шевельнуться…»       Придерживаясь инструкций, он приблизился к магической клетке, очерченной рунами на полу. Его задача была проста: убедиться, что пленница не пытается сбежать, и доложить Вильгефорцу. Но когда он наклонился, его взгляд случайно упал на один из механизмов, контролирующих барьер — сложную сеть рун, сплетённых в узор, напоминающий паутину.       Но в этот момент, словно по воле судьбы, его рука случайно задела одну из рун. В тот же миг магический барьер, удерживающий черноволосую, начал мерцать и ослабевать. Поспешно пытаясь исправить ошибку, приспешник попытался восстановить барьер, но было уже поздно. Сияние рун помутнело, затем вспыхнуло алым — как кровь на снегу. Цепи на запястьях Йеннифэр слабо задрожали, их хватка ослабла.       — Нет… нет, этого не может быть! — Забормотал он, пытаясь восстановить барьер. Его пальцы метались над рунами, но те уже трескались, словно стекло под ударом молота.       Чародейка, почувствовав изменение в магическом поле, медленно открыла глаза. Зрение плыло, тело ныло от боли, но внутри неё, глубоко в сердце, вспыхнул огонёк магии — тот самый, что не смогли убить ни двимерит, ни стазис, ни страх.       Она напряглась.       Цепи ослабли.       Один рывок — и они упали с её запястий, звякнув о каменный пол.       Приспешник вскинул руки, его пальцы удлинились, превращаясь в когти. Он бросился на неё, понимая, что иначе Вильгефорц не простит ошибки. Но Йеннифэр была быстрее. Её глаза вспыхнули фиолетовым огнём. На шее, под разорванным воротом платья, сверкнула звезда. Он впитал в себя её волю, её боль, её ярость.       — Ignis a eternum! — Прошептала она, и слово сорвалось с губ как клинок.       Пламя вырвалось из её ладоней — не оранжевое, не жёлтое, а синее, как лёд, как бездна, как сама вечность. Оно ударило в приспешника, опаляя его кожу, разрывая нити магии, связывающие его с Вильгефорцем. Он закричал — коротко, отчаянно — и рассыпался в пепел, который тут же развеялся по каменному полу. Чародейка пошатнулась. Силы были на исходе.       «Ещё немного. Всего один шаг».       Она подняла руки. Пальцы дрожали — не от страха, а от чудовищного истощения: магия утекала, словно вода сквозь пальцы, тело кричало о покое, о прекращении этой бесконечной борьбы. Но инстинкт сработал быстрее её угасающих мыслей — тот самый инстинкт чародейки, закалённый годами выживания, годами противостояния силам, которые считали её слабой.       Руны на полу, ещё не до конца разрушенные после сбоя барьера, мерцали тусклым багряным светом. Они были повреждены, хаотичны — но в этой хаотичности Йеннифэр увидела возможность. Не грубую силу, не прямое заклинание, а хитрость — как ткачиха вплетает нить в полотно, так и она начала осторожно, почти невесомо, направлять остатки своей магии в трещины рунического узора.       Её пальцы скользили в воздухе, рисуя невидимые символы, те, что рождаются в миг отчаяния, когда между жизнью и смертью остаётся лишь доля секунды. Она вплетала в руны свою волю, свою память, свою ярость — всё, что ещё теплилось в ней.       Воздух затрещал. Сначала тихо — как шелест сухих листьев. Затем громче — словно кто‑то рвал пергамент, слой за слоем. Пространство перед ней разорвалось.       Не портал — нет. Это была трещина в реальности: мерцающая, дрожащая, с неровными краями, словно разлом в стекле. Она вела куда‑то за пределы замка — в неизвестность, в холод межпространственной пустоты, но главное — туда, где Вильгефорц не сможет отследить её след.       «Туда. Он не сможет отследить».       Она почувствовала слабость — внезапную, сокрушительную. Тело, которое столько часов держало её в сознании вопреки боли, холоду и двимеритовым цепям, вдруг приняло то, чего она так долго не позволяла: покоя. Не вовремя. Именно сейчас, когда свобода была так близка, мышцы отказывались подчиняться. Она не могла заставить их работать — ни шагнуть, ни даже поднять руку ещё раз.       «Нет! Не сейчас. Только не сейчас…»       Но тело уже не слушалось. Сознание затуманивалось, края зрения темнели. Прежде чем тьма окончательно поглотила разум чародейки, её тело просто упало — безвольно, как мешок с камнями, — прямо в мерцающую расщелину.       Последнее, что она ощутила, прежде чем мир исчез, — это холод. Не холод камня или воздуха, а иной холод: бесконечный, беззвучный, пронизывающий до самой души. А затем — тишина.