i see my reflection in your eyes

— Натаниель. Его отцу не надо было кричать, чтобы навести на него ужас. Натаниель пытался незаметно проскользнуть мимо двери гостиной наверх, в свою комнату, и замер в страхе. Ивонн обернулась мышонком в его нагрудном кармане и прижалась своим трепещущим тельцем к мальчику. В свои шесть лет Натаниель уже знал, что лучше не заставлять отца повторять дважды, и на негнущихся ногах вошел в гостиную. Натан Веснински сидел на резном деревянном стуле, подперев голову рукой, и с ног до головы окинул взглядом сына. Не найдя того, что он искал, мужчина жестко произнес: — Я хочу видеть твоего деймона, когда ты стоишь передо мной, Натаниель. Кажется, я говорил тебе это уже не раз. Ивонн задрожала в кармане сильнее, но не издала ни звука. Мышонок выскользнул в ладонь Натаниеля, и мальчик опустил ее на пол подле себя, где она превратилась в ласку. В это же мгновение с высокой стойки за спиной Натана спикировала, распластав крылья, черная тень — южноамериканская гарпия Эдна— и схватила маленькое животное когтистыми лапами. Острые, как ножи самого Балтиморского мясника, длинные когти сомкнулись вокруг тихо пискнувшей Ивонн, но, наученная горьким опытом, деймон не шевелилась и не меняла облика. И она, и Натаниель помнили, как долго и болезненно заживали раны от этих когтей. Натаниель задохнулся от грубого обращения с его деймоном. — Чья эта провинность, Натаниель? Кого из вас мне стоит наказать? —Эдна приземлилась на спинку соседнего стула, одной лапой продолжая держать ласку, и Натан потянулся к ней, чтобы сжать пасть зверька двумя пальцами. Натаниель тихо ахнул: ему показалось, что эти пальцы сжали его сердце. Вопрос был риторическим: человек и его деймон испытывали боль друг друга в равной степени, как и свою собственную. Ножи Мясника оставляли шрамы только на одном из них, но страдали всегда оба. Натаниель боялся наказания, жёсткие пальцы на морде Ивонн не давали забыть о себе, но он знал, что должен ответить на вопрос, поэтому прошептал тише, чем хотел: — Это моя вина, отец. Мясник нахмурился, сжав пальцы на маленькой головке, и холод в его голосе проник в мальчика до самых костей. — Не мямли, младший. — Моя вина, — громче, почти отчаянно произнёс Натаниель, на секунду переводя взгляд с груди отца в его льдистые глаза. В них читалось немногое, только лишь обещание насилия и тень той кривой ухмылки, которая сейчас изогнула его губы в звериный оскал. — Значит, наказание понесешь ты, — с наслаждением произнёс он. Пальцы отпустили деймона, который повис в лапах Эдны ни жив ни мёртв, истощенный от такого долгого контакта, но Натаниель не успел даже перевести дыхание. Отец перевернул руку ладонью вверх, и гарпия уронила на нее не сопротивляющееся тельце. Ивонн дрожала всем телом и боролась с собой, пытаясь не изменить свою форму. Деймон был напуган: ласка учащённо дышала и беспорядочно меняла свой окрас, сдерживаясь из последних сил, чтобы не сбежать из раскрытой ладони. Постепенно пальцы сжались в кулак, и Натаниель забыл, как дышать. Он не мог отвести взгляд от руки, которая почти полностью скрывала часть его души, хрупкую и напуганную. Второй рукой Веснински вынул начищенный и заточенный нож из набедренных ножен, один из своих любимых, и единственное, что Натаниель запомнил дальше, были отчаянные крики и кровь — как Ивонн, так и его собственные. _._._ Деймоны обычных людей, находящихся в близком знакомстве или просто дружественно расположенные друг к другу, не чурались прикосновений. Деймоны детей играли в свои собственные игры, пока люди общались между собой; им всегда было о чем поговорить, что рассказать, а лапа на мягкой шерсти или блестящих перьях помогала устанавливать более доверительный контакт. Влюблённые люди иногда позволяли друг другу прикасаться к своим деймонам. Для Алекса и Далилы прикосновения практически всегда значили боль. У них не было друзей, зато была целая армия людей, которые желали их кровавой и мучительной смерти. Людей и их деймонов, которые хватали, тянули, резали, били и стреляли. Несмотря на многочисленные шрамы на теле Алекса, самой мучительной болью он считал ту, которую причиняли Далиле. Так было до тех пор, пока он не узнал, что такое разделение со своим деймоном. Они с матерью находились в бегах всего две недели, когда люди отца настигли их в первый раз. Они поджидали их в дешёвом и грязном мотеле, где мать и сын успели провести всего одну ночь, и напали яростно и неожиданно. Мэри ранили в голень, пуля прошла по касательной, но кровь, казалось, была везде. Несмотря на боль, женщина волокла за собой сына, закрывая его своим телом, впереди летел Альтаир, указывая беглецам дорогу, а Ивонн воробьем кружилась над головой мальчика. Все пошло не по плану возле машины, где их настиг один из преследователей. Натаниель почти залез в автомобиль, когда покрытая шрамами рука сграбастала его за воротник и с силой потянула назад. Он вцепился пальцами в подлокотник и закашлялся, и Мэри выстрелила прямо над его головой. Мальчик вырвался, и мать ударила по газам. Адреналин и страх ядовитой смесью текли по его венам, натяжение на воротнике спало, но Натаниель продолжал задыхаться. Его тело словно разрывало на маленькие части, в ушах звенел огромный колокол, в глазах потемнело, уши заложило, и его вырвало под ноги. Кислота драла глотку, но он не сразу понял, что это была не единственная причина боли: он перестал получать отчет о том, что происходило с его телом, а потому поздно заметил, что он истошно снова и снова кричал одно лишь имя. Ивонн. Ее не было рядом, не было, не было, и эта мысль была единственная в его голове, и эта мысль приносила немыслимые страдания. Натаниелю казалось, что он умирает, настолько нестерпимо было расставание с Ивонн. Он даже не успел понять, что потерял сознание, когда вид в ветровом стекле изменился. Машина неслась обратно, прямо на мужчину, чей деймон-гризли держал в зубах и лапах отчаянно извивающуюся и меняющую форму Ивонн. Его Ивонн. Тело перелетело через крышу автомобиля — такой силы оказался удар, — и Ивонн, ныне зубастую волчицу, осыпало серым пеплом, который быстро испарился вслед за самим гризли. Мэри схватила ее за шкирку и кинула на колени сына, который всхлипнул в полубессознательном состоянии и прижал к себе превратившуюся в кошку Ивонн. Натаниелю было невообразимо больно, но ничего конкретного в его теле не болело; в груди, куда сейчас прижимался деймон, будто бы пытаясь залезть ему под кожу, образовался огромный выжженный кратер, и ощущение тоски и невыносимой потери не хотело отпускать его. Он не помнил, как прошли следующие часы; мальчик свернулся вокруг крольчихи, вокруг шиншиллы, вокруг крысы и бессознательно скулил, отчаянно желая, чтобы эта пытка закончилась и никогда больше не повторялась. Когда он наконец затих, мать свернула с шоссе на проселочную дорогу и припарковалась за зданием заброшенной заправки. Она грубо привела Натаниеля в чувства, встряхнув и его, и его деймона, и вытолкнула их из машины. Ивонн приняла форму мышки и спряталась в кармане куртки, когда кулаки и крики обрушились на еще не оправившегося мальчика. Мэри была в бешенстве. — Твоя слабость, неосмотрительность чуть было не стоили нам жизни, Натаниель! Твой деймон должен быть всегда при тебе, пока она не примет постоянную форму, и быть как можно более незаметным, — она начала свои слова с пощечины, постепенно набирая темп и утяжеляя удары. Она спасет своего сына, чего бы ей этого ни стоило, и если для этого нужно выбить из него эту дурь — что ж, она сделает это. Слова вырывались из ее рта потоком брани, кулаки попадали в мягкие места и на кости, которые выпирали тут и там —Натаниель всегда плохо питался, и жизнь в бегах не прибавит ему жировой прослойки, — но сердце матери обливалось кровью. Она била его из страха, потому что видеть его в приступе страданий или после него, скулящим на переднем сидении, было выше ее сил. Она должна его защитить, и сейчас перед ней открылась еще одна угроза, которую она отчаянно не хотела признавать, — ее муж был готов на любые подлости, в том числе и использование связи человека и его деймона, чтобы добиться своих целей. Через несколько недель после нападения, в течение которых Ивонн (в новой школе —Далила) вела себя как приклеенная к Натаниелю-Алексу, Роуз посадила сына поздним вечером в машину и вывезла его в безлюдное поле. Женщина ничего ему не объяснила, а Алекс никогда не требовал объяснений, но он едва заметно расслабился, когда мать не забрала с собой их скудные пожитки из мотеля. Мать Роуз была ведьмой, и по наследству к ней перешла способность отпускать Альтаира на сколько-нибудь большие расстояния. До настоящей ведьмы ей было далеко, но она надеялась, что ей окажется по силам научить Алекса хоть чему-то. Роуз вышла из машины, за ней — слегка недоумевающий Алекс. Он не понимал, что они будут делать здесь — одновременно никем не видимые и открытые на всеобщее обозрение под темным одеялом ночи. Мать выглядела сосредоточенной и уверенной, когда наконец сказала: — Где Далила? Мальчик напрягся под ее взглядом, но приоткрыл нагрудный кармашек, из которого высунулась маленькая усатая мордочка. Альтаир, который сидел до этого на крыше автомобиля, взмахнул широкими крыльями и перелетел на плечо Алекса. Медленно неясыть наклонилась к карману и аккуратно подняла Далилу клювом, а потом переложила ее в лапу и улетела обратно к машине. Ни мальчик, ни мышка не произнесли ни слова, но Алекс переводил напряженный взгляд с Альтаира на мать и обратно. Женщина вздохнула, устало потерла глаза и спокойно произнесла. — Ведьмы могут отпустить своих деймонов на километры, и их сложно застать врасплох. Ты видишь, что Альтаир при необходимости может отлетать на сотни метров, а мы с тобой живем такую жизнь, Алекс, что необходимость будет возникать. Пока Далила не приняла свою окончательную форму, вы можете научиться разлучаться на достаточное время и расстояние, чтобы это больше не было острой проблемой. Алекс как никогда остро почувствовал прикосновение чужого деймона к его. Альтаир держал Далилу одной лапой, не зажимая ее и не причиняя боли, но больше всего на свете мальчик хотел прижать к себе ее маленькое тельце и никогда не отпускать. В животе затянулся тугой узел страха и тошноты, как напоминание о прошлых муках, и Алекс непроизвольно подался вперед, к машине. — Нет, Алекс, — в голосе женщины прозвучала сталь. — Не смей. Не приближайся к ней. Она встала между сыном и деймонами, отталкивая его от машины в сторону городских фонарей. Алекс сделал несколько шагов назад и остановился в неуверенности. Сейчас между ним и Далилой не было и трех метров, но он начинал чувствовать беспокойство. — Иди, Алекс. Ты должен делать это сам, из раза в раз, пока вы не научитесь разделяться достаточно надолго. Я не прикоснусь к Далиле сегодня, но в будущем ты должен быть готов, что люди, которые придут за тобой, не будут держать безопасную дистанцию от твоего деймона. Иди же, Алекс! И Алекс пошел. Он сделал еще несколько шагов назад и ощутил, как начала натягиваться между ними невидимая связь. Сделал еще несколько шагов, и в грудной клетке начала нарастать звенящая пустота. Еще несколько, и Далила стала неспокойно ерзать в лапах Альтаира. Он отошел назад на двадцать метров, все еще не решаясь повернуться к ним спиной, и начал задыхаться. Роуз сверлила его суровым взглядом, которым всегда взвешивала, заслужил ли сын наказание, и Алекс не мог ей перечить. Еще не мог. Когда расстояние выросло до двадцати пяти метров, он остановился и оперся руками в колени, согнувшись над землей. Его легкие сжались и никак не хотели разжиматься, а к горлу подкатывала тошнота. — Не останавливайся, Алекс! Потом от этого будет зависеть твоя жизнь! Но Алекс больше не мог сделать ни шагу. Далила пищала в лапах неясыти, извивалась, но так же, как и Алекс, боялась пойти до конца и ослушаться. В ушах начало звенеть. Мальчик не слышал и не видел, как к нему подошла мать, и она толкнула его с достаточной силой, чтобы он отступил еще на шаг, но не упал. — Твоя трусость и слабость убьет нас, Алекс! — она влепила ему пощечину тыльной стороной ладони. Дрожащий мальчишка отступил еще на один шаг. Последующие удары оказались оглушающей силы. Алекс закрыл голову руками и схватил еще несколько исключительно болезненных оплеух, пока не сообразил, что нужно уворачиваться. Он продолжал отступать до тех пор, пока мог стоять на ногах, а потом пополз на коленях. Наконец, Алекс сдался. Он упал и затрясся в рвотном спазме, избавляя желудок от ужина. Далила начала бесконтрольно перевоплощаться, но Альтаир больше не держал ее; она остановилась на гепарде и бросилась к Алексу, которого продолжало рвать. Секунды ушли на то, чтобы сократить расстояние до нуля, и обезьянкой Далила прижалась всеми четырьмя лапами к его груди. Алекс захлебывался в рыданиях, прижимая ее к себе, слезы бесконтрольно текли по его щекам. Руки извне сжали его в кольцо. «Это мама», — запоздало подумал Алекс, но его тело отреагировало быстрее: он свернулся вокруг Далилы, пряча ее от чужих глаз, мечтая вобрать ее всю в себя, откуда ее никто не украдет. Мать прижала его голову к своей груди, гладила и шептала: — Прости меня, Абрам, прости… Нам нельзя по-другому. Прости. Алекс отчаянно хотел ей верить. Совладав со своим дыханием, он наконец смог ей ответить. — Я в порядке, мама. Теперь настала ее очередь отчаянно желать, чтобы его слова были правдой. _._._ Альберта, малиновка, прыгала по столу с книги на тетрадь и обратно, пока Крис смотрел отсутствующим взглядом в свое домашнее задание. В моменты, когда усталость, боль, страх накладывались на неуверенность в новом для него языке, он с трудом понимал, что написано в учебниках, и мог часами сидеть за столом. Единственным отвлечением для него становился его деймон. Малиновка сменилась крысой, сменилась джунгарским хомячком, сменилась маленькой змейкой и обвилась вокруг карандаша, который Крис держал в руке. Он перевёл на нее отвлечённый взгляд и пальцем легко коснулся кончика хвоста. Змейка превратилась в бабочку-капустницу. — Вена находится в Австрии, Крис, — тихо прошептала Альберта на английском, стараясь, чтобы их не услышала мама. — Ты неправильно отметил на карте. Кристоф молча исправил ошибку и, тяжело вздохнув, опустил голову на сложенные руки. Альберта села мальчику на край уха. Крис чувствовал, что каждая осознанная мысль дается ему с немыслимым трудом, а для оформленных слов сил не было и подавно. Он обмяк, отключился от внешнего мира и погрузился в смутные воды своего сознания, и последней нитью, которая удерживал его на поверхности, было лёгкое ощущение лапок на чувствительной коже. Как маленький кораблик, его кидало на волнах его переживаний: он думал о том, как ненавидел свою школу и одноклассников, которые смеялись над ним из-за того, что он медленно подбирал слова на немецком языке, как ненавидел постоянно оглядываться, избегать тёмных углов и вздрагивать от малейшего звука. Они с матерью уже полгода жили в Европе. Он устал сильнее, чем мог принять и осознать в свои четырнадцать лет, и жизнь ни в какую не хотела сжалиться над ним. Ее он ненавидел тоже. Едва уловимое касание лапок сменилось цепкой хваткой маленьких коготков, и Альберта укусила Кристофа за ухо, предупреждая. Мальчик вскинул голову, сжал в пальцах карандаш и упрямо упёрся взглядом в открытую тетрадь. Маленькая чёрная ящерка исчезла в тёмных локонах, когда в комнату вошла мать. Крис давно заметил, что Альберта всегда старалась скрыться с глаз его матери и Альтаира, зарываясь в волосы или теряясь в складках одежды. Альтаир, сверкая глазами, никогда не акцентировал на этом внимание вслух, но подмечал все. Шарлотта прошла мимо него и положила начищенный и заряженный пистолет на прикроватный столик. — Этот последний, — со вздохом сказала она по-немецки и убрала набор для чистки на место. — Ты не продвинулся в своём задании. Какие-то сложности? Крис потупил взгляд обратно в тетрадь и пробормотал: — Нет, мама. Все в порядке. Женщина смерила его подозрительным взглядом, Альтаир же решил, что этот ответ ниже его внимания. — Поторопись. Скоро будем ужинать. Крис опустил голову вниз и изо всех сил пытался сосредоточиться на задании. Мысли текли как мед — медленно и лениво, — но на вкус были больше похожи на дёготь. Все, что кружилось в его голове, оставляло его в невеселом расположении духа, кроме одного. Вернее, кроме одной. Хлои. Хлои, которая застенчиво улыбалась, смотря на него. Хлои, которая подарила ему на Рождество вязаный собственноручно шарф, и Крису пришлось оправдываться перед мамой, что он получил его в подарок от «Тайного Санты», чтобы она разрешила его оставить. Он видел, как Шарлотта смотрит на этот шарф, и надевал его исключительно редко, хотя не мог отказать себе в удовольствии время от времени зарываться пальцами в слегка колючую шерсть. Эта девочка с деймоном-зайцем и ласковыми зелёными глазами стала его единственным другом за долгие годы. Кристоф глубоко вздохнул, оторвав взгляд от тетради и посмотрев на мать. Для того, что он собирался попросить, было необходимо собрать всю осторожность и смелось в кулак. — Мама? — он старался звучать как можно увереннее, но вопрос все равно получился уж слишком похожим на мольбу. — Завтра мои одноклассники, с которыми у меня общий проект по истории, собираются вместе после уроков в библиотеке. Могу я задержаться с ними? Шарлотта бросила на него абсолютно нечитаемый взгляд, смотря на него явно дольше необходимого, но затем все же ответила. — Ладно. Напиши мне, как закончатся уроки и во сколько ты уйдешь из школы. Крис старался скрыть радость и облегчение, которые подарили ему ее слова. Ему нельзя было вот так все испортить, потому что среди тех самых одноклассников будет она. Мысли снова убежали далеко от уроков, и Крис больше не пытался их контролировать. Он думал о том, что завтра снова увидит Хлои, и все прочие проблемы постепенно тускнели на фоне этого лучика света. Он просидел так, не сводя глаз с тетради, пока мать не позвала его ужинать, и позже вечером, истощенный, засыпал, бережно собирая ее образ. На следующий день в школе не произошло ничего необычного, и такие дни Крис любил больше всего. Они были настолько приближены к настоящей жизни, которой у него никогда не будет, что исключительно редко Крис просто позволял себе раствориться в притворных имени, цвете волос и глаз, чтобы хоть на несколько часов показаться себе нормальным. Если бы Шарлотта узнала об этом, она бы убила его не задумываясь. В четырнадцать-пятнадцать лет практически все деймоны принимали свою постоянную форму, и в классе, где учился Крис, всего у троих учеников деймоны еще изменялись. Мать настаивала, чтобы Альберта поддерживала одну форму, когда кто-то ее видит, но это случалось так редко, что не требовало особых усилий. Альберта практически все свое время проводила, спрятавшись на Крисе: в карманах, волосах, пододеждой. Она не любила превращаться в насекомых, кроме бабочки, и поэтому постоянно исхитрялась, придумывая все новые маленькие формы. Для других она была маленькой чёрной ящеркой, но в складках одежды Криса то и дело прятались то землеройка, то уж, иногда даже крохотный хамелеон, который менял цвет на забаву Крису, когда уроки становились невыносимо скучными. Альберта не общалась с другими деймонами и тем более не позволяла к себе прикасаться, и так же старался делать Кристоф, но менее успешно. Он думал, что, если бы ему тоже можно было спрятаться и не показываться на глаза, он стал бы мастером в избегании любых социальных контактов, на что Альберта часто хихикала и просила его не драматизировать. Так или иначе, Крис прослыл нелюдимым ребенком и как-то раз даже был направлен к психологу. Фрау Кёльнер была, на взгляд Криса, несколько туповата, так что он просто «правильно» отвечал на поставленные вопросы, вел себя исключительно вежливо и больше ни разу не перешагнул порог ее кабинета. Поэтому провести больше отведенного для уроков времени среди одноклассников для него было одновременно новинкой и испытанием. Вместе с ним и Хлои в группе было еще две девочки-близняшки, Анна и Эмма, и чересчур умный Эдмунд, которого не любили в основном за то, что он никогда не знал, когда нужно замолчать. Девочки тараторили без остановки (в основном говорили близняшки), Эдмунд затерялся в библиотечных рядах, а Алекс тихо сидел чуть поодаль и пытался успокоить свою тревожность, сосредоточившись нацепких лапках Альберты в своих волосах. Он почти что пропустил вопрос, который задала ему Хлои. — В Англии вы изучали вестготов, Крис? Альберта укусила его за ухо, чтобы вывести из ступора, и Крис согласно закивал, гораздо яростнее, чем того требовал поставленный вопрос. Хлои тепло улыбнулась ему в ответ и тихо хихикнула. Деймоны девочек сидели чуть поодаль, переговариваясь о чем-то в полголоса; Герд, заяц Хлои, время от времени поглядывал в сторону Криса. Наконец, к группе присоединился Эдмунд, и работа пошла полным ходом. Крис был довольно хорош в поиске необходимой информации, и Альберта всегда помогала ему в этом, если не предпочитала задремать у мальчика за ухом или воротником. Если он что-то пропускал, ящерка шептала ему на ухо, где нужно искать, а в редких случаях даже спускалась по его руке к книге, чтобы самостоятельно указать на пропущенный момент или пролистать на пару страниц назад. Когда маленькая тень проскальзывала взад и вперед, Кристоф замечал, что Хлои смотрит на нее с интересом. От этого ему становилось не по себе, и Альберта пряталась обратно и не показывалась долгое время, пока снова не забывалась и сбегала вниз. Один раз он отлучился в туалет, не забыв прихватить с собой свою сумку, а на обратном пути немного притормозил, услышав в разговоре свое имя. Одноклассники обсуждали его и Альберту: — Никогда не видела, чтобы деймон постоянно находился в контакте с человеком, — сказала Эмма тихим голосом. — Вы вообще можете вспомнить хоть раз, чтобы — как ее зовут, Альберта? — чтобы она общалась с другими деймонами? Я даже не уверена, что она из себя представляет. — Крис и Альберта не делают это нарочно, — примирительно сказала Хлои. — Они просто не очень общительные. И я видела пару раз, как Альберта выглядывала из-под его воротника или поверх волос, и могу сказать вам, что она очаровательная. Крис почувствовал, как у него краснеют уши, и Альберта прошипела ему «Перестань!». — А мне кажется, тут все не так просто, — со всезнающим видом проговорил Эдмунд, и что-то в груди Криса ёкнуло. Честно говоря, меньше всего он хотел знать, о чем думает этот любитель конспирологических теорий. — Я слышал, что так ведут себя люди, которых пытались разлучить с их деймонами. Говорят, что они ощущают фантомные боли, если их деймоны покидают их даже на близкое расстояние и совсем ненадолго. Дефектные, — смачно подытожил Эдмунд, за что получил три неодобрительных взгляда и грубое «Сам ты дефектный!» от Эммы. Крис не хотел более оставаться предметом всеобщего внимания, поэтому специально задел рукой книгу, проходя мимо стеллажа, и та упала с глухим стуком, предупреждая о его возвращении. Четыре пары глаз метнулись к нему, пока он поднимал книгу с пола и ставил ее на место. Кристоф вел себя максимально непринужденно, извинившись перед одноклассниками за то, что потревожил их, и тихо сел на свое место. Хлои ободряюще улыбнулась ему и отвернулась обратно к своим записям. Еще около часа школьники обсуждали детали проекта и наконец, устав, начали расходиться. Первыми ушли близняшки, следом за ними, катая своего деймона-обезьянку на руке, вышел Эдмунд, и Хлои и Крис остались одни. Мальчик задержался, чтобы написать маме «выхожу из школы», а когда поднял взгляд от телефона, Хлои посмотрела на него через плечо и качнула головой, предлагая пойти вместе. С горящими от смущения ушами Крис последовал за ней. Герд скакал впереди школьников по опустевшим коридорам. Хлои спрашивала о том, собирается ли Крис переходить в старшую школу, и рассказывала ему о своей сестре, которая в этом году поступает в университет в Берлине. Кристоф изо всех сил старался сосредоточиться на том, что она говорит, пока наконец они не оказались на улице. На крыльце Хлои замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Крис замер возле нее. — В это воскресенье Пасха, — сказала она, глядя ему в глаза. — Папа на нашем заднем дворе спрячет пасхальные яйца для моего младшего брата и других детей, а мама сказала, что я могу пригласить нескольких друзей на праздничный обед. Я была бы рада, если бы смог прийти. Крис почувствовал, что Альберта сползла на его плечо и вытянула мордочку в предвкушении. Когда Хлои сказала, что она очаровательная, девочка не слукавила: черное матовое тельце было изящным и ловким, изгиб пасти напоминал загадочную полуулыбку, и на этом фоне большие блестящие глаза горели особенно ярко и так жизнеутверждающе, что ими нельзя было не восхититься. Хлои перевела взгляд на ящерку, которая, забывшись, подрагивала в радостном возбуждении и была видна сейчас полностью, впервые на глазах у чужого человека. Крис держал себя в руках более успешно, но и он не мог спрятать искренней радости, которая полностью им овладела. Хлои улыбнулась ему как-то особенно тепло, с намеком на что-то загадочное, а потом кончиками пальцев взяла его на нижнюю челюсть и оставила неловкий поцелуй на его щеке. Кристофу показалось, что это едва ли не лучшее из того, что произошло с ним за долгие годы. Девочка отодвинулась от него, теплая и смущенная, но удовлетворение на ее лице быстро сменилось страхом. Она смотрела поверх головы Криса, и мальчик вмиг похолодел. Он забылся. Он уязвим. Он все испортил. Он… даже не успел отреагировать, когда широкие крылья закрыли от него свет школьного фонаря, и две когтистые лапы сорвали с его плеча Альберту, порвав рубашку и оставив глубокие кровоточащие царапины. Крис издал неопределенный звук, кинувшись вслед за хищной птицей, он бы закричал, если бы не задохнулся в ужасе: возле школы стояла машина, а рядом с ней, как воплощение самого гнева, стояла его мать. Альтаир приземлился на крышу рядом с Шарлоттой и сбросил ящерку в ее протянутую ладонь, которая секундой позже сомкнулась в кулак. У Криса со стоном перехватило дыхание, в глазах показались слезы: мать слишком сильно сжимала Альберту в приступе ярости и не обращала внимание на то, как она отчаянно борется в ее пальцах. Хлои рядом с ним сдавленно вскрикнула: то ли от страха, то ли в праведном гневе, — но для Криса сейчас существовали только его мать и деймон, зажатый в ее кулаке. — В машину. Немедленно, — процедила женщина сквозь сжатые зубы. Когда Крис тронулся с места, Шарлотта открыла дверь с водительской стороны и кинула Альберту внутрь; ящерка ударилась об окно и безжизненно упала на сидение. Кристофу казалось, это его бросили, и он, тихо всхлипнув, упал на колени. В глазах потемнело, когда Альберта не поднялась на лапки, но он нашел в себе силы встать и дотащиться до машины. Две двери хлопнули, и автомобиль сорвался с места, каждым своим изгибом и рывком показывая лютую ярость, которая кипела внутри водителя. Не прошло и минуты, как она прорвалась наружу. — Безмозглый кретин! — Шарлотта кричала так, что голос срывался на хрип. Свободная рука вцепилась в волосы сына и гневно выкручивала, вырывала клочья. Крис даже не пытался защищаться. Он никогда не видел ее такой злой, как в тот вечер. Она избила его до бессознательного состояния, буквально не оставив на нем ни единого живого места. Через несколько часов ребра болели так сильно, что Крис не сомневался, что некоторые из них были сломаны, как и средний и безымянный пальцы на левой руке. Альберта впервые за долгое время приняла форму мокрицы и спряталась в самый глубокий карман на его одежде, не подавая признаков жизни или сознательности.Как только мальчик пришел в себя достаточно для того, чтобы встать на ноги, мать отправила его складывать все вещи — две небольших сумки. Все, чем они обзавелись в Германии, тетради и разные бумаги с их именами, а также тот самый вязаный шарф она собрала в железный бак и сожгла. Смотря на огонь, Крис не чувствовал ничего, кроме боли в каждой клеточке своего тела, и в его голове твёрдо засело понимание того, что только боль имеет значение в его жизни. Если что-то болело, значит, он еще жив. Если что-то болело, значит, ему есть к чему стремиться. Все остальное лишь отвлечёт его и убьёт. —Возле школы могла оказаться не я, Абрам, — произнесла Мэри через несколько часов после того, как они снова сбежали. — И ты был бы уже мёртв. Ничего из того, что произошло между ним и Хлои, не стоило той цены, которую пришлось заплатить. Ни тепло в груди, ни робкая надежда, ни нежность не стоили того, чтобы из-за них умереть. _._._ Не оглядывайся. Нилу Джостену шел восемнадцатый год, и несколько месяцев назад он сжег труп своей матери. Эти месяцы остались в тумане. Нил не знал, сколько времени прошло, когда он наконец решил осесть в Милпорте. Маленькие и невзрачные города сменялись один за другим, один за другим, пока все они не смешались в сплошную вереницу лиц и домов. Истощенный и опустошенный, он забрался в один из одноэтажных домов в отдаленном, полузаброшенном районе и попытался привести себя в порядок. В сам дом вода не поступала, но в сарае, который скорее всего принадлежал соседям, был кран, из которого текла холодная и чистая вода. Под покровом ночи Нил натаскал столько воды в дом, сколько нашел тары, потом вымылся сам, вымыл Агнес и выстирал одежду. На ощупь, привычными движениями парень перекрасил волосы в темно-коричневый цвет — ореховым, как было заявлено на упаковке, там и не пахло. Цвет линз решил не менять, но запас было необходимо пополнить. Сон в последние недели стал понятием далеким и невозможным; стоило только уставшим глазам закрыться, как за веками, как в гребанном театре, возникали тени и образы: люди в штатском с зубастыми деймонами и нацеленными в его лицо пистолетами, истекающий кровью владелец мотеля, в котором он остановился со своей матерью — в последний раз, — остов машины и огонь, огонь, огонь. Редко когда он просыпался позже, чем через два часа, дрожа и задыхаясь; прижатая к его животу, просыпалась и Агнес, смотря на него безжизненными глазами вне зависимости от того, какую форму она принимала перед сном. Чаще всего эта была ласка или куница; чем увереннее она и Нил чувствовали себя перед сном, тем большего размера животное засыпало рядом с ним. Потратив несколько дней для того, чтобы хоть как-то обустроиться на новом месте, Нил наконец надел самую чистую и аккуратную одежду, которую смог подобрать, начисто вымылся и причесался и пошел подавать документы в местную Милпортскую среднюю школу. Агнес приняла форму карликового кролика бурого цвета и всю процедуру просидела центральном кармане его худи, как в сумке у кенгуру. И Нил, и его деймон никак не заинтересовали школьных секретарей, которые определили парня в выпускной класс и пригласили его прийти за формуляром через две недели, как раз перед началом занятий. Кивнув, Нил выскользнул из кабинета и быстрым, но не слишком спешным шагом направился к выходу, когда его внимание привлек листок бумаги, прикрепленный к доске объявлений. Его сердце пропустило удар: текст был нанесен поверх двух скрещенных ракеток. Экси. Нил оглянулся по сторонам — в коридоре кроме него никого не было — и приблизился к объявлению. Как он уже догадался, Милпортская школьная команда набирала новых игроков, и смотр кандидатов закончился вчера. Агнес завошкалась в кармане-кенгурятнике, но Нил не мог отвести взгляда от того, что казалосьтак близко — только протяни руку, — но при этом осталось вне зоны досягаемости. Такие, как он, не играют в экси, понимал Нил, но в груди так тоскливо заныло, в первый раз за долгое время не от страха или боли, а в предвкушении. Парень засунул руку в карман худи, чтобы успокаивающе погладить крольчиху, но та больно укусила его в ответ. Нил отдернул ладонь, но боль подействовала на него отрезвляюще; тем не менее он сорвал объявление с доски, спрятал его в задний карман джинсов и вышел из школы, низко опустив голову. Тем же вечером Агнес стояла напротив него в облике рыси и медленно, но угрожающе водила хвостом из стороны в сторону. Нил сидел напротив стены, прижав ноги к груди и сцепив дрожащие от волнения пальцы напротив голеней. Не останавливайся. — Ты же знаешь, как это опасно, Нил, — медленно сказала Агнес, смотря ему в лицо. Нил изо всех сил старался избегать ее прямого взгляда. — Мы не сможем тут задержаться. Он знал, как это глупо и неосмотрительно. Перед глазами стоял образ матери, и она была в бешенстве. Нил почти физически ощущал ее кулаки и оплеухи, обрушивавшиеся на него из раза в раз, и сжал руки крепче вокруг себя. Он знал, что он подвергает их обоих опасности, если из-за экси он лишится бдительности, но это было так похоже на нормальную жизнь. После уроков ходить на тренировки, по четвергам — игры с местными школами. Они с матерью никогда не останавливались в Аризоне, и среди местных маленьких команд его никто не сможет узнать. Он будет молчать о том, что играл в Детской Лиге, что играл когда-либо вообще. — Я обещаю, что экси не станет помехой, если нам надо будет срочно убегать. Я понимаю, что это отвлечение, но, Агнес… — он замолк, не зная, какими словами выразить свои мысли. Она все понимала, но из-за этого злилась только сильнее. Хвост раздраженно ударился об пол, поднимая столб пыли. — У нас нет кредитных карт. Нет телефонов. Мы живем в заброшенном доме, и таких тут еще много, так что можно менять места так часто, как это потребуется. Нам надо продержаться всего десять месяцев, Агнес, закончить школу — и потом уже можно кочевать с места на место. Просто… это большая глупость, но мы не сможем убегать вечно. Прошло уже восемь лет, это почти половина нашей жизни, но однажды мы все равно умрем. Я так устал, Агнес… Так устал, что мне без разницы — умру я на пару лет раньше или на пару лет позже. Рысь смотрела на него, несколько опустив голову вниз и прижав уши, но вдруг шагнула вперед и положила голову на его колени, нос к носу с парнем. Нил обронил дрожащий выдох в маленькое пространство между ними, а потом потерся носом о короткую шерсть на морде деймона. Агнес открыла глаза и посмотрела на него с таким поразительным пониманием, на которое способен только деймон, а потом тихо произнесла: — Ты глупец. Нил вернул ей взгляд и так же кротко ответил: — Я знаю. Никому не доверяй. Всю ночь Нил видел перед глазами свою мать. Она молчала, и это было даже хуже, чем приступ неконтролируемой ярости. Следующим утром они стояли возле корта, где команда наматывала круги перед тренировкой. Тренером оказался мужчина лет сорока пяти (тренер Эрнандез, как позже узнал Нил). Он прикрикивал на подростков, которые то и дело пытались срезать круг, пока не заметил стоящего поодаль Нила. — Эй, парень! — крикнул он через все поле. Нил нервно сглотнул. — Чего ты там прохлаждаешься? Есть какие-то вопросы? Внезапно справа от себя Нил заметил движение и отшатнулся в противоположную сторону. Темно-коричневый хаунд, деймон тренера, смотрел на гостя сверху вниз, немного наклонив голову. Агнес высунула из кармана голову с прижатыми к спине ушами и встретилась взглядом с собакой, которая приветливо взмахнула хвостом. Немного осмелев, Нил зашагал в направлении своего будущего тренера и, набрав полную грудь воздуха, сказал: — Я хочу играть в вашей команде.