дома молчат

      Его держат за руку. Юнги чувствует чужую слабую дрожь, утирает нос, высовывается из-под одеяла — и видит красные глаза. Мин щурится безбожно, расплывающийся силуэт напротив ничуть не помогает. Чимин мочит ресницы слезами, опускает голову, ввергая Юнги в яркое недоумение. Он даже приподнимается, облокачивается на сбитую ладонь, шипит, а потом, совсем не думая, касается ею чужой щеки. Хмурится, вглядывается сильнее в глаза так, будто бы они его обманывают. И произносит:       — Ты из тех людей, кто хочет плакать, когда видит, как другие плачут?       Чимин поднимает одновременно колкий и самый нежный взгляд.       — Я из тех людей, кто не хочет, чтобы плакал ты.

— ✗ —

      Юнги открывает глаза в полнейшем отвращении к себе и своему жалкому виду. Память о произошедшем его не щадит, как и собственное замершее на лбу запястье, чтобы закрыться им от солнечных лучей, от мира и от самого себя. Однако от этой комнаты закрываться не хочется: именно в ней хочется бесстыдно спрятаться.       Из-за двери в зал доносится старательно заглушенный грохот. Прислушавшись, Мин прикидывает, кто ни свет ни заря додумался будить остальных, а потом видит Чимина, который цепляет взглядом силуэт проснувшегося Юнги из щели двери и выравнивается с тяжёлым пакетом в руках.       — Теперь ты живёшь здесь, — заявляет вместо приветствия и исчезает из поля зрения, не давая даже шанса возразить.       Приподнявшись, Юнги хватается рукой за голову и мысленно передает Паку всё, что он думает о нём и о его идеях, однако невербальная коммуникация прерывается: тошнота подступает к горлу, и приходится аккуратно лечь обратно. Мин всё равно впивается пальцами в простынь, формулирует поток контраргументов, но может лишь перекульнуться и таранить затылок Чимина взглядом среди ужасно знакомых вещей. Пак стоит, уперев руки в боки, что-то взвешивает в голове и безбожно пропускает консультации к экзамену, нарушая все свои принципы. И ради чего?       У Юнги просыпается жажда взвыть от этого зрелища и снести себе голову, чтобы обменять старую жизнь на новую. Но так не получится: он никогда не был буддистом, в нём живёт лишь лихой нигилизм. Он и сжирает его. Как и то, что Мин подбитой псиной ищет убежище и не имеет и толики гордости не надоедать тому, кого хочется оберегать. Прежде всего — от самого себя.       Мин всё-таки зарекается выкопать на барахолке оружие и в ближайшее время спустить курок у своего виска где-нибудь возле гаражей. Именно там ему и место — среди бутылок, расколотых кирпичей, грязной травы и заброшенности.       Боязнь и мерзостная слабость заново протыкают тело, как вдруг Юнги замечает на себе пару глаз. Чимин, словно читая его, вздыхает и мелко качает головой. Переступает порог комнаты, подходит к кровати со всё ещё упёртыми в пояс руками и ищет, чем бы запульнуть в Мина, но в итоге просто касается чужого лба.       — Температура есть, — заявляет он. — Пока небольшая. Будешь накручивать себя — поднимется ещё больше.       Юнги тут же размыкает губы, чтобы прохрипеть «а может, это и есть моя цель, конечная», но закашливается. Подсознательно испугавшись, что Пак отойдёт от него, Мин насильно закрывает себе рот, однако Чимин не сдвигается с места. Садится рядом за компьютерный стул, предаёт стакан воды со стола и продолжает:       — Тебе нужно отдохнуть, так что выключи свой мозг хотя бы на пару минут.       Юнги привстаёт, поворачивает голову, рассматривая крупную вязь изумрудного свитера. Растянутый, он собрался складками ткани на запястьях — и этот вид кажется Мину самым изящным и благородным из тех, что он видел. Серёжка Чимина сверкает в одиночестве: он так и не нашёл вторую. Зато умудрился найти все вещи Юнги, точно наведавшись туда, куда Мин бы не пустил его и под пушечный выстрел, и перенести к себе. Дурак. Какой же…       Мысленно отвечать на вопросы, зачем Пак это делает, становится ядовито больно — и Юнги прекращает. Резко вздохнув, он отворачивает голову и прокусывает губу до крови.       — Ты будешь ещё спать?       Юнги мотает головой. Чувствует, как горят уши, и еле сдерживается, чтобы не набросить на голову одеяло. Хватит. Нужно выровняться, посмотреть в глаза произошедшему и окончательно догореть. Ещё больше разочарованных скитаний он не выдержит.       Он просто не может позволить себе расслабиться. Этот человек и так слишком много для него сделал. Это слишком далеко зашло, начавшись с балкона. Здесь оно и закончится, Юнги сам это сделает, даже если его слабовольное тело ранее додумалось завалиться на порог Чимина. Юнги — слишком тяжёлая ноша. Слишком.       — И сколько ты раз там уже себя проклял? — звучит тёплое со стороны. Мин, хоть и боявшийся столкнуться с чужими глазами, тут же поворачивает голову на такой родной звук. Замирает, обработав информацию.       Не может быть, чтобы обычно потянутое напряжённостью лицо Юнги выдавало все эмоции с потрохами. Или Чимин видит глубже, чувствует острее? Ему не хватает собственных ядовитых дум, поэтому он решил влезть в чужие?       Чужие ли?       Юнги опускает голову, закашливаясь словами. Замечает, как Чимин сосредоточенно пронзает экран телефона взглядом, а потом поднимает голову и провозглашает:       — Вызвал такси, поедем в больницу.       Юнги забыл про свой предначертанный эшафот, но восходить на него не собирается.       — Отменяй.       — Я тебя сейчас отменю. Ты обещал.       — Ситуация изменилась. — Мин аккуратно ложится обратно, чтобы в красках показать свою позицию, и посылает Чимину умоляющие сигналы. — Мне не впервой, я уже различаю тяжелые травмы от обычных. Поэтому говорю честно: в больницу не нужно. Это деньги… на ветер. — Юнги давится, прокусывает щёку изнутри, возрождая в голове прошедшие события. Вот бы провести жирную линию, разграничить жизнь на два этапа и начать новый. Но нет, он слишком устал от самообмана. — Могу я… — Всё-таки продолжает, но Пак вздыхает и прерывает лёгким кивком.       — Можно. Не спрашивай больше.       Юнги стискивает зубы. Костяшки на кулаках белеют, сливаясь с цветом простыни. Просьба из уст рвётся с боем, прогрызает путь наружу через лёгкие, горло, но Мин не может обязать этого человека ещё сильнее.       Чимин держит телефон в руке, и всё, что нужно Юнги сейчас, это одно касание к экрану. Он никудышный боец в словесных перепалках — не с Чимином. Поэтому Мин, выровняв горизонт, подаётся вперёд — Пак соображает, что тот додумался сделать, — но Юнги только и ждет обманного манёвра, чтобы не выхватить телефон, а сжать чужие ладони, перегнуть их к себе и нажать ими заветное «отменить поездку».       Юнги выдыхает. Его ведёт тошнотой, но он сжимает зубы, стискивает глаза, дышит через нос и сознаёт: плохо. Он не может вынудить себя отпустить эти руки. Он с невыразимой аккуратностью стискивает их в своих — и сам бросается на эшафот. Только представить их потерю сжигает сердце изнутри, а отталкивать их, пока они рядом, кажется по-настоящему первородным грехом. Даже грозящиеся вывернуться наружу органы не вынудят его пойти против: застрелите Юнги, но не отрывайте от него ту частичку, которая стала одной из причин его борьбы.       Последним звуком в комнате становится эфемерный выдох. Парадоксы заполоняют сознание. Неторопливое ожидание повисает следом; Юнги боязно смотреть на Чимина, ведь он не может тащить Пака в болото с собой. Не в эту вязь, не в эту поджидающую смертью муть.       — Ну вот опять что-то решил, и всё без меня, — вздыхает Чимин. Никак пытается расслабить, перевести всё в шутку, но Мин только хмурится, не прекращая стенать в думах. Правильно Пак сказал: от них ни черта хорошего; одно мгновение в горечи лишает другого мгновения в радости.       Юнги поднимает глаза, чужие ладони в своих, которые роняют телефон, как нечто ненужное, бесполезное, — и касается ими грудной клетки. Голова опускается.       Мин прикрывает веки. Он уже показал этому человеку всё. Каждую из своих оболочек, масок, личин и естеств. То, что рассматривал поддельным, то, что считал настоящим. От начала его жизни в борьбе и до её конца в отрицании. Этот человек видел его в грязи и не постеснялся замарать руки, пусть Юнги и не желает их очернять. Чимин всё ещё здесь.       Буквы сбиваются в хаос. Таранят мысли острыми клинками, вытягивают из них по нитке жизни, но Мин хватается за одну — самую важную, пусть и короткую — и выдыхает:       — …Спасибо.       И в кои-то веки из хаоса каким-то образом рождается порядок.       Юнги прекращает свои бесконечные и ни к чему не ведущие ощущения — он начинает чувствовать. Каждой своей клеточкой, лёгкими, сосудами и сердцем — то восстающее в нём вдохновение, отражённое в глазах напротив, в россыпи еле заметных веснушек, в гладкости щёк и мягкости губ. Но Мин заглядывает глубже, видя в Чимине нечто большее, чем человека. Он высматривает в нём пульсирующие звёзды, зарождающиеся созвездия, новые галактики в бесконечно расширяющейся вселенной. Даже не зная, на самом ли деле она таковая, не ведая ответов на нескончаемость вопросов, Юнги впервые чувствует, что вот оно — нечто определённое. Человек, что сидит рядом и пилит недовольным взглядом. Взглядом, повергающим в иступлённое спокойствие, способным достать из непроглядной бездны, вытащить из любого круга ада, а потом переписать их заново, или уничтожить, или создать новые. Но, возможно, именно в этом всём и заключается человек? В такой силе, в неопределённости? В бесконечности?       Юнги не скрывает своего взгляда, не контролирует эмоции, не боится, что то, что сверкает у него на лице, с лёгкостью поймут. Его уже поняли. Уже раскрыли. Смысла трепетать перед страхом больше нет.       Чимин, уже было понабравшись фраз, чтобы их выпалить, распускает их в стороны. Лишь кивает сам себе, откидывает телефон, накрывает Юнги одеялом и просит отдыхать. Просит забыть то, что происходит за пределами этой комнаты — и Мин обещает ему, ведь спичечный коробок теперь шире просторов земного шара. Здесь заключён тот мир, который помог ему не лишиться собственного.

— ✗ —

      Золотистые росчерки солнца окрашиваются в оранжевато-багровые и ссыпаются сквозь шторы, когда Чимин возвращается из аптеки, возникая в дверях комнаты с белым пакетом. Юнги не перечит, глотая всё, что протягивают, лишь бормочет что-то о кредитке в рюкзаке, из-за чего получает по груди прилетевшим в него комком из чеков. Угроза, понимает он, и ложится обратно, всё стараясь кашлять то в подушку, то в кулак, пока Пак возится в гостиной, туда-сюда рассекая её, видимый сквозь широкую щель в двери.       Всё это время Юнги контролирует поток своих мыслей, в тягости находясь то на гранях реальности, то впадая в дрёму. К позднему вечеру, когда комната погружается в оттенки алого, Мин осмеливается подняться с кровати в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Он поворачивает голову в сторону настенной полки, видит лежащие там наручные часы, улыбается коротко — и подходит к окну, отдёргивая штору.       Он всегда любил закаты: в их пору время останавливается, испепеляется красками, а затем сливается с ними, покрывая одним и тем же чувством целый город и целый мир за просторами вздымающихся рёбер. Они ноют вместе с синяками, однако закат забрал с собой головную боль и тошноту, утопил в себе тревоги, беспокойства, оставив лишь простоту и один-единственный цвет. Алый.       Юнги кажется, что именно ему он готов посвятить целую галерею. Он опускает взгляд на свои руки, льнущие к солнцу, и зарекается написать хотя бы песню.       А потом он входит на кухню и понимает, что здесь, на стуле, горит ещё одно солнце, чьи лучи доходят до самого сердца. Мин даже не видит, с чем ему протягивают тарелку и кружку, потому что отдаёт всё своё внимание другому.       У него никогда не было дома, и он абсолютно не представлял, где же он может быть, кроме того, что его домом никогда не была Земля. Его никогда не было рядом, но теперь вот он — так близко и так одновременно далеко, у Солнца, у звёзд, вне Млечного пути, где-то за гранью. Там нет ни звука, но они и не нужны. Чимин молчит, чувствуя без слов. Юнги приходит домой, находя родство в безмолвии.       Он как по мановению возвращается во все места, где только мог быть счастливым. На детские площадки, поросшие зеленью, к гаражам и оврагам, где его ждала семья, в поезда и побеги, к которым он так тянулся. Но теперь бежать не надо.       Палочки выскальзывают из рук. Юнги улыбается, смотря в окно за чужое плечо, и все его размышления возвращаются в пейзаж перед глазами. Эти убитые подтёками панельные дома, эту старую кухню, это тепло. Чимин улыбается тоже, под нос радуясь, что Мину стало лучше, и весь оставшийся вечер они разговаривают обо всём и ни о чём одновременно. Чимин если не несколько тысяч раз фотографирует небо и улыбается так безмятежно, что Юнги еле удерживает себя на месте, чтобы не положить голову на его плечо со спины, не сжать в объятиях, не утянуть на диван, зарываясь лицом в его толстый свитер. Он сваливает вину на простуду, кашель, тремор в руках и всё что угодно, лишь бы не опьянеть под чужим взором окончательно.       А потом он просит какой-нибудь блокнот с ручкой, вызывает у Пака смешок и садится за стол, осыпая росчерками слогов бумагу. Записывает какие-то ноты, сгибается над тетрадью в три погибели, чуть ли не касается стола носом. Волосы спадают на глаза, и приходится опять и опять их откидывать, прежде чем чужие ладони не убирают их назад. С мягкостью, некой эфемерностью, заставляя Юнги немного выровняться и в секунду замереть.       Под прикосновениями хочется расплыться. Сердце пронзает всевозможными чувствами за раз, щёки жжёт морозом.       Легко собирая волосы в хвост на затылке, Чимин грудной клеткой почти касается плеча Мина, который еле сдерживается, чтобы не завалиться вбок, ведь знает, что его поддержат, увлекут в нежность — и он больше не сможет вести себя как раньше.       Поэтому он прикрывает веки, позволяя сотворить на своей голове очередное искусство.       Распахивает сердце, позволяя чувствам свободно переместиться на бумагу.       Он пишет о том, кто стоит за его спиной. О том, кто тихим выдохом окунает во вдохновение, кто просто занимает диван с книгой в руках — и дарит этим смысл.       Юнги в десятый раз разглядывает нагромождение вещей на Чиминовом столе и касается их так, как не может коснуться их хозяина.

— ✗ —

      После перебирания остатков чужого гардероба — простого запихивания вещей в один шкаф — Чимин спит на диване, чтобы не тревожить чужие травмы, а Юнги не может подгадать момент попросить его лечь вместе. В потёмках разглядывает безбожно смешавшуюся на полках одежду и не знает, что чувствовать по этому поводу, как реагировать на то, что его приняли со всеми ушибами, ранами, сколами — неидеального, подранного, как обувь десятилетней давности, пылящуюся в подвальном сарае панелек. Не остаётся ничего, кроме как прикрыть дверцу и лечь в отобранную кровать, а на следующее утро выйти в амёбном состоянии в холодные стены университета и сдать последний письменный экзамен. Подле кабинета вопли одногруппников и поздравления об окончании семестра обходят его стороной, но бок о бок с ним стоит Чимин, стреляет своими глазами с замершей в ней безмолвной просьбой пойти праздновать, на что Мин согласно кивает, но добавляет, что умирать пойдёт домой. Не ожидает связку ключей, приземляющуюся в его ладонь, в полной задумчивости выходит из главного корпуса и долго рассматривает их, замерзая на сквозняке.       Он не может позволить себе просто прийти в Чиминову квартиру, отчего покупает продукты, чтобы забить холодильник, еле находит силы выдраить безжизненную гостиную — и только потом остаться. С тяжёлым сердцем, каплей вины и щепоткой сожалений.       Отвесив себе мысленный подзатыльник, он оккупирует сайты с объявлениями, до тех пор пока гостиная не погружается в ночь: его всё-таки вышвырнули с работы — ну, хотя бы наградив зарплатой. Он проверяет телефон, ещё раз окидывая взглядом череду сообщений «мы в пиццерии, атмосферка не очень», «я украл тебе кусок пиццы» и «буду минут через 15, у нас в городе пустили новый автобус, такой крутой, здесь даже включается свет».       Опуская руку, Юнги откидывает телефон, который отпружинивает от дивана и единственным звуком разносится по гостиной. Отставляет в сторону ноутбук.       Дотрагивается пальцами до грудной клетки, впиваясь в толстовку. Тянет её от себя, слышит слабый треск ткани, затем касается мокрых волос, глядит на Чиминовы пижамные штаны и признаёт: настоящее. Не подделка, не иллюзия, не сон.       Взгляд падает на фотографию, всунутую между стеклом, двумя створками ограждающим старые фотоальбомы и книги. Поднявшись на ноги, Юнги встречается с самим собой из прошлого, с гитарой на крыше, с неразберихой и паникой в пробитой душе. И сейчас в ней не меньше дыр, и червоточины кровоточат, однако теперь Мин смотрит на них иначе. Легче.       Пусть проблем и беспокойств только прибавилось, ему легче. Чимин доказал ему кое-что важное: мольбы о прошлом не бессмысленны, допустимы, однако вскормленная вниманием тоска разрастается и с каждой секундой, отданной ей, вытесняет будущее.       Мгновения неповторимы, попытка их восстановления приводит к потере всего времени.       Юнги трясет головой, глядя на живое свидетельство его смысла. Нечто искрит в его тёмной душе, как холодное солнце пробивается над многолетними фьордами. Мчащий в лицо ветер навзничь сбивает с ног. Трава под пальцами, ледяное ложе земли, а выше — бессмысленный смысл, которого впервые достаточно.       Через некоторое время появляется виновник всего торжества — Чимин — и Юнги с грохотом в сердце мгновение за мгновением осознаёт значительные перемены. Он смотрит на Пака, как на единственную неповторимую картину среди галереи, полной искусства. От неё не оторваться, не отойти, не отпрянуть — лишь созерцать в благоговейном трепете, в желании коснуться, забраться в сердцевину холста, закрыть глаза и отдать душу на растерзание эмоций.       Следя за плавными движениями, в которых сквозит грациозностью, вдохновением, Юнги не борется против вакханалии в грудной клетке. Лишь дышит чаще, не закрывает глаза, не прячет взгляда ни на секунду.       Чимин, чуть подвыпивший, проносится по прихожей, как настоящий ураган, стягивает шарф, куртку, чуть не поскальзывается на ковре, но вовремя хватается за косяк и за выставленную руку Мина. Юнги запоздало понимает, что не хочет её выпускать.       Выравниваясь, Пак приходит в себя, заносит коробку из-под пиццы на кухню, ставит чайник и с такой невероятной грацией представляет Юнги остывшие куски пиццы, которые он так старательно нёс домой сквозь снег, превративший его укладку в гнездо, что Мин хочет отдать за это все свои деньги.       Укол в сердце тут же разносится ядовитой болью.       Махнув головой, Юнги благодарно кивает, подыгрывая этому светскому спектаклю. Аристократично наливает чай кружащему по кухне Чимину, глядит на него — нет, впивается глазами, выжигая в памяти каждый мазок кисти, перерисовывая произведение себе в голову, чтобы не забыть, не потерять, не отпустить. Руки тянутся к атласной белоснежной рубашке, контрастирующей с темнотой кухни, пытаются остановить этот тайфун, чтобы он ни обо что не ударился. В свете фонарей сверкает длинная серёжка тончайшей работы. На плечи падает пару капель с кончиков волос — это раньше были снежинки. Юнги уверен, что они не ошиблись с приземлением, ведь именно ради таких прекрас можно таять. Юнги и сам — приземлившаяся снежинка, только вот не хочет тревожить, стекая по чужой спине.       Чимин смеётся почти беззвучно, двигается по кругу, ускользает от Мина, который всё пытается смягчить столкновение чужого тела с поверхностями. Пак напевает весёлый мотив, что перерастает в слова на испанском — Юнги хватает мгновения, чтобы влюбиться заново.       Он замирает с дрожащими пальцами у холодильника и млеет. Медленно плавится, впервые так прочно сливается с настоящим и позволяет ему идти своим путём без вины, досады и горечи.       Поясница касается столешницы. Юнги моргает, не понимая, откуда на его плечах взялось кольцо из чужих рук. Чимин, опустив голову, продолжает хихикать: его ведёт, смазанный взгляд плавает в пространстве так же, как и Мин, а губы растягиваются в практически блаженной улыбке.       — Счастливый такой, — шепчет Юнги и мягко усмехается, ощущая тяжесть чужого тела. Пак скрепляет ладони крепче, двигается ближе и кивает практически у самой щеки.       Тепло. Искренняя мягкость согревает, баюкает, отчего пальцы тянутся к лицу Чимина, убирая со лба пару прядей. Юнги мысленно ругает себя, когда рука не слушается, не отрывается от чужой кожи. Пак ей помогает: касается щекой ладони, прикрывает веки и улыбается так ясно, что Мин выдыхает так расторопно, что больше не смеет даже двинуться. Реальность впервые ощущается хрупким хрусталём, тонким фетром, искусностью пронзающим лёгкие.       Чимин наполняет воздух осязаемой магией, искристым волшебством, игристым смыслом, который парадоксально не обесценить, не изуродовать, не растоптать. Юнги дышит им.       Он отдаст этому парню всё. От своего сердца до тех самых фьордов. Всё.       Улыбка рядом с собственной пленяет: Чимин продолжает рассматривать лицо напротив собственного, раскачивается в стороны, губы двигаются в очередном мотиве, который хочется перенести на бумагу, облечь в ноты, заставить зазвучать в отместку за сердце. Пак своей нежностью укутывает так, что невозможно мыслить, сжигает плечи там, где их касается, пока Мин считывает созвездия с веснушек и задыхается будто в открытом космосе. Юнги стискивает челюсти так сильно, что забывает дышать. Громогласная пульсация в ушах вторит безумному сердцу.       Кипит чайник — Мин путает этот свист со взрывом в грудной клетке, когда отстраняется от ладони, где в месте соприкосновения искрятся огоньки бенгальских огней. А стоит зарыться лбом в чужую шею и сжать Чимина в объятиях — магма с плеч стекает по всему телу. Живая, раскалённая, так приятно сжигающая кости в труху.       Щелчок.       Онемевшие руки зависают в пространстве. Была бы его воля, Юнги зациклил бы материю времени на этом моменте, так как же как его вселенная зациклена на чужой. Пропасть собственных чувств разверзается ещё шире, ссыпаются вниз обрывы, стоит Паку прижаться так, будто он задумал в толстовке Мина утонуть.       Юнги никак не придёт в себя, дёргано отмирает, боясь сорваться. Он лишь приоткрывает плотину чувств, однако её прорывает: Мин вжимает парня в себя, касается губами его макушки и просто надеется, что Чимин ничего не почувствует, а наутро не вспомнит.       Вода на чай остывает.       До анархии в мыслях, до стиснутых органов, до дарованного вдохновения, он слишком, слишком сильно влюблён.

— ✗ —

      Юнги не может спрятаться: в учёбу и работу не сбежать, в осточертевшие мысли и блокнот с росчерками не зарыться, не скрыться от чужих глаз с утра пораньше, лишь пребывать облачённым в мягкое присутствие и медленно редеть под горячими касаниями. Ни одно из желаний не исполнилось: Чимин запомнил всё, начиная тем, как жевал резиновую пиццу и наблюдал за одногруппником, которого тащили под руки домой, и заканчивая тем, как стальными объятиями утащил Мина в кровать, мгновенно вырубившись. И если последний наутро не смог смотреть соседу в глаза, то Пак рассмотрел случившееся как официальное разрешение закидывать на Юнги все части своего тела и подзаряжаться энергией, точно почти сдохший Минов «хуавей». Как и сейчас: рассевшись на полу в гостиной, Юнги пытается привинтить рычажок в одну из раритетных фотокамер, найденную Паком на очередном блошином рынке, пока на бедре лежит тот, кто её и притащил.       Навыки починки не пропьёшь, особенно когда вся свора в лице Чонгука и Хосока умудрялись ломать всё, что не было привинчено и плохо стояло, однако вот он, Юнги, уже как двадцать минут мучает бедную камеру и самого себя в попытке сосредоточиться. Чимин елозит по бедру в поисках удобного положения и отвлекает нещадно, с концами пропав в экране мобильника.       Юнги, почти свыкнувшись с жаром руки у колена, вдруг дёргается: Пак тычет ему под нос телефоном и светит жалобной мордашкой, просящей над ней смиловаться. «Кто над кем еще смиловаться должен», — вздыхает Мин про себя и откладывает своё занятие, перенимая телефон и начиная рассматривать бесконечные стикеры в групповом чате.       — Выше листай, — подсказывает Пак, запрокинув голову и завидев хмурое выражение лица. Юнги думает, что правильно он отключил уведомления на эту премывалку костей в виде беседы. В закреплённых сообщениях расписание экзаменов от Чимина, ниже — подпись капсом и криво сляпанный в фотошопе постер на домашнюю вечеринку. Мин тыкает на отправителя и уже знает, для чего Чимин нацепил на себя этот взгляд.       — Сегодня в восемь, — тянет Пак и продолжает таранить Юнги своими пронзительными глазами. Жар беспричинно выжигает кожу изнутри. Мин трёт щёки. — Пойдём?       — Зачем тебе вопросительная интонация, если ты уже всё решил, — вздыхает Юнги. В его планы не входило вылезать из дома в ближайшие пару дней, но если Чимин, всунувший в подарок ему крышу над головой, хочет на очередную вечеринку, то пожалуйста. — Не делай такие глаза, ты уже знаешь мой ответ.       — Положительный? — Он подскакивает, развернувшись и упёршись ладонью в согнутую в колене ногу Юнги.       За то, как за считанные секунды Чимин наполняется воодушевлением и им же задевает и Юнги, Мин продал бы душу, если бы она стоила хоть какие копейки. Вместо этого он готов стать хоть организатором этих малодушных сборищ.       И они собираются: Чимин, как заведённый, перебирает шкаф, а Юнги в это время просто сидит на стуле и подпирает щёку рукой, оставаясь в своих тёмных мешковатых штанах и широкой тостовке. Пак же с ним не соглашается и швыряет пару своих свитшотов с безмолвным и требовательным «на, примеряй». Мин так же безмолвно отказывается, потому что в его цветовой диапазон от чернильного до аквамаринового не входит белый и красный. Тогда Чимин, оценив патовость ситуации, выуживает помятую чёрную футболку с белыми росчерками граффити поперёк и полосатую чёрно-белую водолазку. Бросает всё это на кровать, приправляя штанами с карманами по бокам и толстой цепью.       Юнги смотрит на это как на аномалию.       — Раньше был гопником, теперь решил сделать из меня мима?       Чимин закатывает глаза.       — Вот ты когда отдельно ешь котлету, салат, сыр и булку, вкусно? А если всё это соединить вместе и укусить за раз? — грозно швыряется риторическими вопросами. — Надевай и посмотри сам.       С тяжёлым вздохом Мин всё-таки сдаётся, пока Чимин наводит красоту около зеркала, переодевшись в красную атласную блузу с узкими брюками, — и в итоге Юнги не дают снять вещи, активно принимаясь уже за его волосы. То, что Пак занимается дзюдо, мощно чувствуется, когда Юнги не может выкрутиться из чужого захвата. Пак клянётся, что в этот раз никаких пальмочек и, хотя Мин всячески сопротивляется с «Если ты любишь повыделываться, то я — нет», всё равно выигрывает, чтобы через полчаса они перешагнули порог громадного частного дома с гремящей изнутри музыкой при полном параде.       Их встречают такие же вынаряженные люди — Юнги мысленно кривится, но не выказывает и толики раздражения, пропуская Чимина внутрь первым. Непривычно. Чужие лица кажутся смутно знакомыми, пока Пак здоровается с каждым и чувствует себя в этой атмосфере, закошенной под американские пати, как дома, а Мин плетётся следом, ощущая себя сколотой тарелкой на замызганном столе.       Грохот басов раздражает барабанные перепонки, приглушённый свет и толкучка в коридоре выводят из себя, однако Юнги глядит на бордовую спину, маячащую на горизонте, — и нервы отпускает. Он здесь впервые не для того, чтобы абстрагироваться от мира за четырьмя стенами, а для того, чтобы этот мир получил всё, что ему только захочется. Все негативные последствия Мин берёт на себя.       Он относит их верхнюю одежду в комнату, выделенную специально под склад для пуховиков и сырой обуви, под которой из-за снега расползлась уже целая лужа. Вспоминает, как далёкие месяцы назад сушил феном свою сырую фуболку и прозябал на балконе под сигаретный дым, а затем с лёгкой улыбкой вовращается в эпицентр вечеринки, где опять собрался почти весь их поток. Чимин уже откуда-то умыкнул пакет с чипсами и сейчас подцепляет середину зубами, чтобы проделать в упаковке дыру и превратить её в чашу на всех, кто собрался возле широкого дивана. Юнги же обходит их и останавливается около широченной барной стойки, заставленной шотами с прозрачной жидкостью. Подхватывает один, придирчиво принюхиваясь, и отставляет в сторону, издалека наблюдая за ситуацией в просторном доме. Мин впервые в таких хоромах, поэтому решает присмотреться к высоким потолкам и обилии сдвинутой в стороны мебели для импровизированного танцпола. Если второй этаж такой же грандиозный, как и первый, то всех сегодняшних посетителей можно будет даже уложить на ночлег.       Опять множество ребят разбиты по группкам, но это до первого бокала.       За окном метель. Честно, Юнги бы заварил себе какао с молоком и парой долек шоколада, а потом зарылся бы в плед где-нибудь под Чиминовыми гирляндами, но сейчас остаётся только присмаривать за их хозяином и рыться в поисках виски.       Музыка становится чуть тише, а голоса — громче. Юнги находит остатки Блэк Джека, прицениваясь, а потом закидывает в два низких стакана льда, в один смешивая кампари с грейпфрутовым соком, а в другой выливая чистый виски. Он окидывает взглядом людей на предмет возмущённости за самодеятельность, но таких не находит — как и колы за баром.       Поэтому Мин решает сначала отнести напиток Чимину, перегнуться через спинку дивана и похлопать его по плечу. На Юнги мгновенно уставляются пару глаз его собеседников, рьяно рассматривая всевозможные доступные взору части тела, отчего Мина передёргивает. И Пак как назло улыбается так очаровательно, сверкает столь ярко, что не улыбнуться и не поломать свою маску сдержанности невозможно.       Чимин выдаёт ему такое громкое спасибо, будто уже напился, и встаёт, чтобы пожать руки новоприбывшим старшекурсникам с другого факультета. Юнги же, кивнув и решив не мешать, уходит обратно, как вдруг до ушей долетает хриплый мужской смех. Краем глаза выцепив парочку парней у кресла, где сидит бывшая соседка с пар по английскому, Юнги ненароком останавливается, рассматривая её свежевыкрашенные в сиреневый волосы.       Она всё заправляет за ухо постоянно спадающую прядь, на её тонких запястьях позвякивают браслеты — наконец-то она решилась оголить их, даже не прибегнув к тональнику. С худых плеч спадает воздушная блуза. Юнги поддерживающе улыбается ей в спину: всё-таки грузные вещи, скрывающие тело, сменил другой, более лёгкий открытый фасон.       Кто-то один делает ей комплимент — остальные подхватывают, и даже Мин, зависнув в стороне, согласно кивает. Как вдруг некто выдаёт:       — Слушай, мне кажется, или ты немного щёки нае…       Бам.       Глухой удар и всплеск.       Чимин, перегнувшись через подлокотник и секунду назад запульнувший в чужую голову подушку, шипит:       — То, что слетает с твоего языка, не вернётся обратно, так что включай мозг, когда хочешь раскрыть свой рот, дебил.       Ладно, Юнги поторопился. Не за Чимином ему нужно приглядывать, а за всеми остальными, чтобы не огребли ненароком.       По рубашке незнакомца расползается пятно. На пару мгновений толпа затихает, а затем по комнате раздаётся заливистый смех соседки по парте: она поднимает в адрес Пака большой палец вверх и продолжает смеяться. Гул голосов возвращается, накал рассеивается. Парень, заполучивший пятно, отставляет кружку из-под пива в сторону и, краснея, сбито извиняется, спеша как можно быстрее ретироваться.       Юнги не замечает, как сам начинает смеяться и как Чимин вылавливает из толпы только его взгляд и пожимает плечами, мол, ничего не поделаешь, он не при чём, так было надо. А потом с видом «теперь это надо отметить» опрокидывает в себя весь коктейль, на что Мин качает головой и ухмыляется, всё-таки возвращаясь за барную стойку.       Кола всё продолжает прятаться, как вдруг сбоку возникает подвыпившая дама. Она просит джин-тоник, видимо, в пьяном хаосе спутав Мина с барменом. Объяснения не помогают, ворчание «где я тебе его возьму» тоже, поэтому Юнги решает просто выполнить чужую просьбу — с него не убудет — и отправить даму восвояси, как неожиданно через несколько секунд подкатывает ещё одна. Она приваливается на стойку и спрашивает про бутылку пива — Мин строит такое выражение лица, чтобы над ним ещё активнее замерцала табличка с «я что, похож на бармена», но всё-таки двигает бутылку пива с другого конца стола и передаёт открывашку.       Девушка благодарно щебечет и принимается отковыривать крышку, но длинные ногти мешают. Она возится минуты две до тех пор, пока Юнги не просит все добро обратно и с отчётливым цыканьем не открывает ей несчастную бутылку.       Где чёртова кола?       На третьего персонажа Мин уже не сдерживается, захлопывая дверцу шкафчика:       — Так, на мне что, написано, что я пришёл сюда для того, чтобы всем наливать? — И вперивается в отупевшие от неожиданности глаза напротив. Вздыхает, не находя там и проблеска сознания. — Ты видел колу?       — Да вон. — Парниша, примерно второкурсник, в покосившихся очках и со взъерошенными волосами, взмахивает ладонью.       — Кто ставит напитки на подоконник? — ворчит сквозь зубы Юнги и наконец выбирается из заточения.       — Там окна поддувает, холодильник уже заполнен, вот они и стоят там. Прохлаждаются.       Юнги разглядывает этот гениальный феномен и взмахивает рукой:       — Иди мешай себе, что ты там хотел. Освобождаю место.       Мало-помалу время клонится заполночь. Огни вечеринки успевают окраситься и поморгать всеми цветами радуги, а Юнги изучить современную музыку от ритмичного попа до зубодробящего техно, и только к часу ночи, после Джаст Дэнс, бир-понга и прочих прелестей все сходятся на караоке Ланы Дель Рэй и завывании с диванов и пола. В воздухе клубится дым одноразок и вейпов. К двум все опять расползаются по группкам, мелодии орут теперь только на фоне, а выжившие в битве с похмельем заседают в кругу на полу. Там же — уже родная макушка в рое из подушек и пышущая энергией так, что доходит даже до Юнги, забравшегося в кресло неподалёку.       В ногах — сосуд с водой жизни, в голове — зыбкая ирреальность, в сердце — выламывающее кости желание сжать эти размахивающие в воздухе ладони в своих, обнять за расправленные плечи, смахнуть одним касанием с уголка чужих губ эту свору эмоций.       Юнги трясёт головой, надеясь, что с частичками трезвости оттуда высыпятся и эти мысли.       — Никакого Имаджинариума! — вопит кто-то с пола. Мин рассматривает парня в юбке, его намарафеченное помадой и тушью лицо, нарисованный клоунский нос и купола над бровями— так вот кто проиграл в каждом сегодняшнем споре. — Это скучно.       Юнги прыскает со смеху, вытирая уголок губ.       — Давайте в покер? — включается в разговор Пак.       Сердце окутывает горячей патокой. Мин пилит бутылку глазами, обвиняя во всём её, пока ребята отрицают и эту идею, но Чимин не сдаётся: в бойкости ему нет равных.       — Сейчас никто не соображает, давайте без покера.       — Я всру всё, что у меня осталось, — тянет подошедший со стеклотарой парень и плюхается на свободное место у коврика.       — У тебя нихера не осталось. — Ему влепляют увесистый подзатыльник и забирают соджу из рук.       — У нас даже есть целый набор, — вновь пробует Чимин, но очередная попытка проваливается. — Ладно, давайте проголосуем! Руку вверх, кто «за».       Чимин поджимает губы, ожидав этот очевидный исход и свою единственную руку в воздухе.       — Ну и как хотите, — почти смиряется он, — многое теря…       Его прерывает возмущённый голос:       — Ты не в нашем кругу, ты не голосуешь! — бросают в адрес Юнги и даже вытягивают палец в его сторону, будто бы уличив в жульничестве. Мин, не опуская руку, лишь пожимает плечами.       — Он голосует всегда, — вставляет Чимин и, повернув голову, с нотами чистейшей благоданости выделяет каждую согласную в последнем слове. Смотрит так открыто, так изумлённо и притягательно, что распарывает Юнги только недавно зажившую грудную клетку.       — Два против пятнадцати. Решено.       Чимину уже становится до лампочки: он бросает слабую улыбку Мину и отворачивается обратно, зная, что его идея не осталась брошенной.       — Элиас?       Очередное предложение встречают недовольными завываниями.       — Тут есть те, кто даже не сможет вспомнить, что такое флюгель. — Кто-то тычет кому-то в бок.       — Иди в жопу, — слышится ойканье.       — Что такое флюгель? — в беседу двух приятелей вклинивается третий с высохшей дорожкой слюны у рта — кажется, только что очнувшийся от алкогольной комы.       Комната взрывается смехом. Юнги невзначай бросает взгляд на Чимина, вновь не заметившего пропажу своей серёжки из мочки левого уха. Однако теперь для этого есть Мин, вовремя её обнаруживший и пригревающий в кармане штанов.       — Крокодил?       — Детский сад.       — На ногах не могу стоять.       — Раз можешь говорить — и на ногах постоишь.       — Тогда Элисед?       — А это чё вообще такое? — тянут практически все в унисон.       Споры продолжаются минут семь и ещё минуты три — ради приличия и защиты собственного достоинства, а потом все соглашаются на старую-добрую «правда или действие», решив напиться до беспамятства и заблёванного унитаза. Первые два раунда оказываются проигранными: вопросы и действия придумываются настолько идиотские и трудновыполнимые, что градус игры решают немного понизить. Юнги, сидя сбоку и вновь влившись в роль наблюдателя, тоже незаметно втягивается в игру и пьёт тогда, когда знает, что не сможет ответить на вопрос или выполнить действие. А за Паком даже не нужно присматривать: он разбирается с каждым вопросом и действием как матёрый игрок, пока не наступает очередь «поцелуй самого красивого человека в этой комнате» и Чимин не застревает.       А когда он неуверенно поворачивается к Юнги, здесь застревает уже Мин, до этого спокойно потягивавший виски.       Нервы простреливает. Сердце выворачивает до тёмных пятен в глазах. Стоит Чимину одними губами прошептать шутливое «Можно?», Юнги чувствует бурлящее желание застрелить или себя, или кого-нибудь ещё.       Пальцы впервые за долгое время начинает потряхивать.       Мин прячет тремор за стаканом, но взгляд не может ни спрятать, ни оторвать — и так продолжает всматриваться в Чимина, пока изо рта не вырывается тихое:       — Если… если я тебя и поцелую, то не по причине какой-то игры.       Хлопок.       Все оборачиваются к входной двери, где кто-то умный додумался лопать воздушные шары, а Юнги пронзает взглядом грудь и не может сообразить, что это было не его сердце.       Чимин тоже смотрит на него.       И опять.       Хлопок.       — Так, либо ты идёшь лопать шарики сюда с нами, либо используешь свой мозг для чего получше! — вопит женский тон гению из коридора.       «Можно», звучало в той фразе.       — Да, давай с нами!       Как только к ним присоединяется ещё один удачливый герой, тема обсуждения тут же меняется.       — И ты тоже, — вдруг выпаливает расфокусированному Мину размалёванный парень, на которого без смеха трудно смотреть, но Юнги умудряется даже сжать зубы. — Давай с нами.       Юнги мотает головой. Украдкой бросает взгляд на того, чья реакция волнует сейчас его больше всего, но заторможенный мозг не поспевает ни с выводами, ни обработать картину происходящего, где он садится рядом с Чимином и где последний уже смеётся вовсю, выспрашивая подробности истории с шарами.       А Мин смотрит.       Смотрит и знает: ненастоящее.       Опять.       Опять эти чертовы маски.       Ладонь против воли тянется к чужому колену, сжимает его пару раз — негласный знак о том, что всё в порядке. Чимин, не отвлекаясь от разговора, проделывает то же самое, однако от сердца не отнимаются ядовитые шипы мыслей и доводов.       И страха. Гулкого, едкого, колючего страха. Потерять, измазав в грязи собственных чувств. Лишиться на пустом месте, по глупости.       — Ты куда пьёшь?! — кричат на Мина чуть ли не во всё горло, когда он крадёт из-под носа Чимина его бутылку с соджу и залпом опрокидывает в себя остатки.       Никакого вкуса.       Чёрт возьми.       — Ну вот и получай штрафной! — всё продолжают вопить на него. Приходится кивнуть, чтобы понизить громкость этого завывания.       — Это была моя бутылка, так что мой и штрафной, — неожиданно встревает Чимин. Юнги не поспевает за его логикой, слышит лишь то, что с ним опять не соглашаются — и начинается перепалка.       Юнги клянётся себе действительно нашарить где-нибудь ствол и вынести себе мозги, если он продолжит пялиться на своего идиота так пронзительно и так долго. Но не может перестать. И это замечают.       — Ладно, — тянет тот самый взбалмошный парень, растерев свой клоунский нос почти по всему лицу. — Ладно, я придумал. Кто из вас проиграет в гляделки — тот и пьёт.       Мин вдруг сознаёт, что этот парень только что подписал ему бумагу на эшафот, куда Юнги с мазохистским удовольствием и взойдёт. Однако алкоголь ещё не полностью завладел ситуацией, позволяя её контролировать и не творить глупостей, поэтому Мин отрицательно мотает головой, приготовившись вставать из круга, а Чимин назло соглашается.       И Юнги всходит на свою казнь.       Он зачем-то закрывает глаза, судорожно боясь их открыть. Начинается какой-то отсчёт, вынуждает разлепить веки. И пропасть.       За Чимином танцуют огоньки подсветки, идущей по периметру всей стены, и Юнги все силы сосредотачивает на том, чтобы переманить внимание на них, а не на мягкостью расписанное лицо, на веснушки, что краше всяких звёзд, на свою личную вселенную, к которой можно прикоснуться. Это не мерцающие точки на небе — это могущественные сферы, покрытые нагретой до тысячи градусов плазмой, что плавит, плавит, плавит.       Юнги не знает, хочет ли он выигрывать, но не моргает.       Чимин не моргает тоже.       Чимин обхватывает лицо Мина руками, надумав спугнуть, застать врасплох — но у него получается только проникнуть жаром внутривенно.       Никакой процессор не сможет выжить в этом огниве — вот и мозг Юнги не справляется, отдавая честь и пускаясь во все тяжкие. Последний путь тяжёл и для сердца.       — Перестань пытаться выиграть, я специально это сделал, — шепчет Пак так близко, чтобы его слышал только Мин. Юнги почти моргает. — Тебе уже хватит.       — Это тебе хватит, — всё, на что способен сейчас Мин, не считая желания грохнуться либо Чимину на плечо, либо в ноги, и отправиться вслед за капитулировавшим мозгом.       — Я не пьянею, помнишь?       — Врун.       — Я не вру.       — Я тоже.       Чимин щурится столь обворожительно, что Юнги совсем теряет ниточку происходящего.       — Что мы делаем? — еле двигает губами он, но Пак всё равно разбирает.       — Не знаю, — тоже в полубеспамятстве.       — И всё-таки ты пьянеешь.       — Если только чуть-чуть.       Юнги смеётся.       — Чимин-ши победил, — объявляют под ухом, выводя из транса.       Чимин выглядит настолько потерянным, будто хотел спросить нечто важное, но не успел, оборванный на полувздохе.       Юнги больше не выдерживает: падает ему на плечо, закрывая щиплющие глаза, и ощущает мягкое касание на бедре, которое становится лишь горячее и горячее — Пак не убирает руку. Мин обозначает, что больше не будет участвовать в этих голодных играх, где всё, что делается, — это самоистязания, и вываливается из реальности на неопределённое количество времени.       Свет приглушают, звуки становятся тише — позволяют вынырнуть из дремоты на грани с тошнотой, разлепить глаза и сонно размять шею. Чимин всё ещё на полу, а Юнги переместился с его плеча на бедро, чтобы теперь взволнованно выспрашивать, что произошло и сколько времени, и безбожно щуриться.       Пак отвечает что-то похожее на «полчаса», добавляет «Все разбрелись по чек-поинтам», надеясь вызвать улыбку — и Юнги смеётся, только мысленно, а в реальности все процессы зависают от перегрева.       От какафонии в сердце тянет курить.       Облокотившись на кресло рядом с Паком, Юнги шарит по карманам ладонью, но к удивлению ничего не находит. Приходится перерыть содержимое куртки в памяти и натужно вздохнуть: он не взял с собой сигареты.       — Что ты со мной творишь, — бормочет в адрес Чимина и, даже не дав тому вымолвить и слова, поднимается на негнущиеся ноги. — Я курить.       Холод ударяет под дых, стучит костьми друг о друга, но не выгоняет этот пылающий огонь, эту текущую по венам магму вместо крови. Пачка парламента обнаруживается на балконе у пепельницы, предусмотрительно оставленная кем-то вместе с зажигалкой. Юнги зарекается, что возведёт этому человеку памятник, когда разбогатеет, а его имя будет передаваться из поколение в поколение, потому что даже с первой затяжки никотин разжимает тиски, в которых застряла голова. Крепость ударяет по мозгу, взбадривая.       Объект нетрезвенности стоит рядом, созерцая летящие наверх хлопья снега за окном. Чудо в одном своём проявлении.       Юнги смотрит на собственное чудо и борется с кощунственным желанием перетереть все хрящи этой реальности. Вытворить то, к чему столь рьяно и безумно рвётся естество, и будь что будет — поломанное, убитое.       Со второй сигаретой убивать эти мысли становится намного легче.       А вот Чимин, прикорнувший на плече Мина, ничем не помогает.       Звезды кошмарно яркие сегодня. Ночь слишком тёмная, слишком таинственная и глубокая, жизнь слишком живая, чтобы влачить по ней своё трупное существование — третья сигарета становится поперек горла. Юнги быстро заканчивает с ней и надеется, что четвёртая выбьет клин клином.       — Пойдём на улицу? — шелестит родное рядом.       Да, Чимин прав.       К чёрту сигареты.       То, как они находят комнату с пуховиками, а затем среди этой горы — свои куртки, остаётся загадкой, однако их тандем вырывается на свежий воздух спёртой пылью, запертыми черновиками, нотами, похороненными вместе с умершим музыкантом — Юнги не знает, что ещё подобрать для описания мягкости чужой ладони в своей. Музыка, рвущаяся изнутри, оглушает. Хочется записать её на бумаге, запечатлеть звон родной улыбки на фото, ещё больше — оставить губами на чужой коже вместе с благодарностью и тихим счастьем.       Юнги слушает, как под подошвами ботинок хрустит снег, как Чимин рассказывает что-то сзади и ни под каким предлогом не распускает замок из их рук, чем разносит Мину сердце в щепки.       Он идиот.       Юнги полнейший идиот.       Влюбиться в дружбу — как трагично.       Рука Чимина выскальзывает из собственной. Юнги дёргается, как от выстрела, и оборачивается, но Пак всего лишь скатывает небольшой снежок голыми руками и фыркает, когда снег не лепится.       — Не лепится, — объявляет он.       «Пожалуйста, вселенная, остановись на этом моменте», — просит Юнги.       Потому что пути назад давно канули в лету.       Потому что, пойдя вперёд, он найдёт лишь разрушение.       Потому что, в конечном итоге, он им и станет.       В затылок с размаху прилетает снежок.       — Опять ерунду думаешь! — восклицает Чимин, стоя в трёх шагах, и гневно размахивает руками. — По лицу вижу!       — Всё-таки слепил, — слабо улыбается Мин и не осмеливается двинуться с места.       — Ничто мне не помеха.       Кивнув, Мин прячет руки в карманах. Задирает голову к небу, где на антрацитовом небосводе сияют бликами далёкие светила.       — Когда уходишь в мысли, — начинает Пак и становится рядом, тоже устремляя взгляд ввысь. Клубы пара вырываются у него изо рта. — Вспоминай, что все фото галактик, звезд, комет — настоящие. Они там… — Он указывает пальцем наверх. — …Прямо над нами, существуют в нашем с тобой времени. Я знаю, ты знаешь это. Но знать мало. Попробуй почувствовать. И тогда любые заботы окажутся чистым волшебством. Само существование покажется бесценным.       Юнги мягко усмехается, устремляя взор на Чимина.       Он нашёл иную причину для волшебства.       Даже не задумавшись, Мин воскрешает в памяти все фотографии, сделанные Nasa, к которым он так трепетно относился ещё с самого детства, как сестра приносила домой научные журналы про космос, энциклопедии — а потом ругала за дыры в страницах и обклеенные коллажами стены. Он напоминает себе обо всех чудесах — и в этих разводах ночного полотна видит нечто большее, чем просто человеческую жизнь.       Однако чистое волшебство уже заполонило чувствами всё тело, голову, душу. Указывало и продолжает указывать на ценность этого дрянного нерационального существования, но само не ведает об этом.       Может ли Чимин представить, сколько хаоса и сколько порядка воцарил в жизни Юнги?       Только если Мин ему скажет?..       Долгий вдох прорезает морозом лёгкие.       — Да, — выдох.       Слова застревают в горле, лишая голоса.       Невозможно.

in this shirt — the irrepressibles (slowed).mp3

      Хруст снега под ногами возвращает в реальность. Чимин идёт по сугробам в сторону парка, жмётся в шарф, качается еле видимо с искренней улыбкой. Запрыгивает на высокий бордюр и, удерживая равновесие, балансирует; идёт прямо, пока по его фигуре скользит тёплый свет фонарей. Снег блестит слишком ярко.       Юнги бредёт рядом, врезается в берега крайностей, стремясь потушить в себе это пламя хаоса. Руки леденеют даже в карманах. Не думая, он вытягивает одну из них, чтобы Чимин не оступился, и безмолвно погибает в касании горячих пальцев.       Впереди бордюр прерывается на полметра. Чимин готовится перепрыгивать, покрепче уцепившись за руку Юнги, и всё-таки оступается.       Конечно, его успевают подхватить. Иного Мин просто не мог позволить.       Бойкий стук сердца канет в ночной тишине. Юнги умудряется в который раз позабыть, где находится, сбросить оковы дум, утонуть в долгожданной свободе, в родном облике напротив, в бесконечном космосе чужой души, и не сметь ступить и шага.       Тёплое дыхание в сантиметрах сорока зачаровывает.       И Юнги беззвучно задыхается.       На глубине глаз.       В темноте, где звёзды горят только ярче.       А Чимин впервые не следит за своими эмоциями, которые чистым потоком отображаются на лице — Чимин тоже пропадает, всматривается в чёрные глаза, ссадины на щеке, скуле, синеву на подбородке — и колеблется.       Руки Юнги отмирают первыми: они расстёгивают куртку и вынимают из кармана брюк потерянную серёжку, на которую Пак смотрит, прищурившись, а затем щупает мочку уха.       — Не заметил даже, — почему-то шепчет он.       Юнги тихо смеётся, кивая. Хочет вложить её в чужую ладонь, но пальцы не слушаются и отодвигают пару спавших прядей.       — Мне нравится, когда ты так свободно улыбаешься, — продолжает Чимин, вызывая у Мина окончательный системный сбой. Пространство ползёт пятнами; Юнги всё равно вдевает серёжку в ухо и застёгивает её.       А руки остаются.       Невозможно.       Холодный ветер забирается под одежду.       — А я… — Чимин опускает голову, пряча пронизанное мягкостью и одновременно грустью лицо. — Я ведь на самом деле боюсь всего. Каждое утро начинается с уговоров, с борьбой перешагнуть порог…       Юнги сжимает свободную руку в кулак, отводя её за спину.       Не заметил.       «Ты слишком хороший актёр».       «Только зачем?»       За мгновение Чимин оказывается на расстоянии в тысячу километров, за пределами линии горизонта, где на самом деле всё это время прятался за космической темнотой, а теперь выглядывает несмелой кометой — и боится.       — Боюсь, что приближусь слишком сильно и достигну той грани, где не смогу ничего изменить.       Боится, что с разрушительной скоростью соприкоснётся с планетой — и станет её концом.       Юнги хочется забрать у Чимина все волнения, все страхи и переживания, все кошмары о трагичных исходах. «Приближайся», — хочется прокричать. «Приближайся к чему угодно, я всегда сделаю так, чтобы ты остался цел», — горит в его глазах. «Любой ценой», — говорит он крепкими объятиями, прижимая Пака к себе и чувствуя, как его руки опоясывают талию под курткой в ответ.       Если Чимин хочет спрятаться — он станет его убежищем. Хочет идти вперёд — Мин станет его защитой.       Но Юнги понимает его.       Потому что тоже боится.       Вдруг не сможет? Защитить, закрыть, спасти, сдержаться? Вдруг сломается раньше самим установленного срока, вдруг зацепит собой Чимина?       Грудь раздирает сворой невысказанных слов. Они толпятся, сбиваются, бьются друг о друга, звенят в вакуумной тишине, где слышны только дыхание Пака и далёкий шум автомобилей.       — Позволь себе бояться, — хрипит Юнги, пытаясь передать этому чуду им же воскрешённые ошмётки надежды — еле трепещущей, но живой. — Ты боишься за себя? — шепчет он в мягкие пряди волос, вдыхая их далёкий аромат, чтобы подобрать нужные слова. — Что разобьёшься, что будет больно? — Ощущает, как пальцы Чимина впиваются в футболку на спине.       — Нет… — звучит у шеи. Юнги сжимает челюсти так сильно, что ещё немного — и услышит хруст. — Что если приближусь, то потеряю последнее, что у меня есть.       К чёрту всё.       Легко отстранив от себя Пака, Мин обхватывает его лицо двумя ладонями и уверенно произносит:       — Приближайся. Иди вперёд. Переступай грани. Я сделаю всё, чтобы с тобой ничего не случилось. — Сердце обливается кровью, сосуды раздирает расплавленный свинец. Цена уверенности и храбрости слишком велика, но Юнги водрузит на себе хоть с десяток крестов, лишь бы снять их с Чимина. — Ты ничего не потеряешь. Я обещаю. Только не опускай руки, ты слышишь меня? — Нечто гулкое внутри подсказывает остановиться, но поздно строить дамбы, когда плотину прорвало. — Бойся, но иди. Тебя ничто не зацепит.       В глазах напротив блестит влага. Застанный врасплох Чимин слабо бьёт Юнги ладонью в грудь, пронзает своим неверующим взглядом. Там взрываются звёзды, образуя сверхновые, разрастаются в своём великолепии чёрные дыры и лучатся яркостью квазары.       — Нет, — мотает головой Пак и отводит в сторону расфокусированный взгляд — он не здесь. Копается в своей душе, ненароком обнажая её всю. — Ты не понимаешь…       — Возможно, да, я не понимаю, — подхватывает Мин, лишь бы не дать мгновению померкнуть. — И пусть. Но даже так я могу пообещать тебе, что постараюсь защитить всё, что ты так боишься потерять. Хоть как-то уменьшить твой страх.       С болезненным выражением лица Чимин отстраняет от себя запястья Юнги, прожигая их своими горячими пальцами.       — Ты не понимаешь… — Пак склоняет голову, всё ещё держась за чужие запястья. Делает шаг вперёд, утыкаясь лбом между ключицами Юнги — вонзает копьё Лонгина. — Я не могу. Не могу. Не надо. Не тебе. — Чимин поднимает голову; его ладонь аккуратным жестом ложится Мину на сердце.       И обнажает этим Юнги. Ощущает сумасшедший стук, в безумии скачущий пульс и безостановочный жар. Ещё немного — и Мин окрасит ладонь Пака собственной кровью.       — Надо, — совсем тихо. — Мне, — шёпотом.       — Юнги… — Дыхание опаляет щёку.       — Если бы я только мог забрать все твои переживания, — ещё тише. Вторая рука возвращается обратно — на мягкость Чиминовой щеки. Дрожит в столько близком касании к россыпи еле заметных веснушек. — Делай то, что хочешь. Если вдруг ты что-то потеряешь, я верну тебе это. А если не получится вернуть, я отдам тебе своё. Я отдам тебе свой последний кусок пиццы, последний глоток моего любимого напитка, последнюю копейку в кошельке, последнюю секунду своей жизни и даже своё сердце, просто чтобы показать тебе, как много ты для меня значишь.       Мир сужается до единственной вспышки, разлетаясь атомами чувств по щекам, повисая в мизерных сантиметрах между их лицами.       Крошечная снежинка приземляется в уголок Чиминовых губ. Она тут же тает на тёплой коже — Юнги, окончательно заворожённый, стирает её большим пальцем и не ощущает никакого сопротивления.       Коснуться.       Как хлопья снега опадают на волосы, плечи.       Растаять.       Нельзя, — душит его глубокая едкая поволока страха. — Это последняя капля в треснутом сосуде. Не трогай. Остановись. Прекрати.       — Прости, — задыхается Юнги. — Я тоже не могу.       И подаётся вперёд, смыкая веки. С трепетной нежностью касается чужих губ своими так, будто дотрагивается до эфемерного воплощения души, будто должен сохранить величайшую тайну человечества, будто держит в руках драгоценнейший бриллиант британской короны, своё собственное счастье.       Казалось бы — одно движение.       Одно касание, сталкивающее миры, одаряющее ответами на все вопросы.       Когда Чимин неожиданно скользит рукой по шее Мина и притягивает его к себе, размыкая губы, Юнги теряет связь с реальностью. Время больше не имеет никакого смысла вне рамок человеческого существования, и остаются лишь кристально звенящие чувства — Юнги дышит ими, сцеловывает с чужих губ, оставляет под жаркими касаниями ладоней.       Изнутри нечто с воздушной лёгкостью находит своё место.       Однако затем Чимин порывисто отстраняется. Делает глоток морозного воздуха, словно приходя в себя.       Изумлённо впивается своим до боли в груди очнувшимся взглядом, вдруг делает шаг назад, оступаясь,

и в этот раз не даёт себя подхватить.