дома молчат

      Не спас. Не сохранил. Сорвался.       С исчезновением раскалённых касаний Юнги болезненно выдирает себя из развернувшегося горизонта вселенной, где охладевал его бесконечный смысл, и возвращается в реальность, где снег погребает две поломанные фигуры, как землёй закидывают чей-то гроб.       Слышится глухой удар на устланной белым земле.       Поднимать глаза физически больно, душит двумя невидимыми костлявыми лапами, но Мин всё равно смотрит на чистый, ничем не прикрытый страх в родных глазах и задаётся вопросом, неужели это так боятся его?       Пак, очнувшись, неосознанно стремится первым делом дать отрицательный ответ в судорожном мотании головой, вычитав из взора мысли Юнги.       Звенит чьё-то сердечное стекло.       Его подушечки пальцев против воли касаются блестящих раскрасневшихся губ — и мгновенно отрываются, перемещаясь на грудь, сминая ткань, словно жаждая с хрустом разорвать её; взлетают к волосам, пока их владелец претерпевает уже давно обрушившийся на голову хаос, только сейчас претворившийся в жизнь.       Чимин открывает рот в попытке что-то из себя выдавить — но терпит в этой борьбе поражение. Отчаянно хмурясь, вновь забирается пальцами в волосы.       Юнги опрометчиво делает шаг вперёд, не вынося картины перед глазами.       Дёрнувшись, как от прикосновения раскалённого металла, Пак подрывается на ноги и чуть было вновь не падает назад, крутанувшись на спрятавшемся под снегом льду, но Юнги поддерживает его за локоть. Еле слышно, почти неощутимо — так, чтобы не оставлять Чимину ещё больше скребущих воспоминаний, невыводимых из кожи касаний, боли, которой Пак и так переполнен до краёв, сейчас расплёскивая эмоции из потрескавшегося сосуда.       Погибая в ускользающих от него секундах, Юнги дерёт себе грудную клетку, чтобы вспомнить произошедшее минуту назад, а затем хотя бы немного понять, что происходит и что он может сделать, починить, исправить. На какие-то жалкие мгновения Чимин подался навстречу, перехватывая контроль, стягивая его вместе с нутром Мина в жёсткий узел.       Шорох напротив бьёт грохотом по ушам.       Он обязан сделать хоть что-нибудь, если не может повернуть время назад, и держаться, даже если кости пламенем превратятся в труху, ведь единственное, чего нельзя было делать, — облекать Чимина в панику и колкий страх, — свершилось. Если есть хоть что-то, способное помочь Паку хотя бы немного избавиться от произошедшего, Юнги это из-под земли достанет. Если Чимин захочет, Мин закопает туда себя.       Пак отступает на шаг и наконец отворачивается. Его тревожный взгляд плутает по улице, облачённой в лунный свет, немым свидетелем наблюдающей за тем, как в чьём-то крохотном космосе затягиваются чёрными дырами звёзды. Ноги несут Чимина вперёд по следам шагов; он разрезает снег очередной дорожкой, путём — на этот раз одиноким, бросающим за спину тихие выдохи, клубы пара и вскоре — ускроряющийся шелест ткани.       Вдалеке по автотрассе проносится автомобиль, затем исчезая в глуши. Глубокая тишина топит в плотности вакуума.       Холодно.       Без Чимина… ужасно холодно.       Юнги неустанно смотрит утонувшими в грязной чернильнице глазами на исчезнувший за поворотом к дому силуэт. Теперь, в этой тиши, в этих мучительно знакомых ощущениях, как и пару лет назад, он один. Хочет поднять дрожащую руку к футболке — проверить, почему в груди так зыбко и пусто, — но не получается. Онемевшие руки свинцом прибиваются к телу — вот от какого металла Чимин так отпрыгнул.       Морозный тремор пробивает пальцы. Опьянённое сознание беспомощно забивается в дальний угол черепа, безбожно капитулируя. Повсюду осколками разбросаны свидетельства о взрыве чувств и нетерпении, с каждым шагом врезаясь в разбитые нервы, проникая в почерневшую кровь.       Юнги не помнит, как добирается до двери громадного дома, где уже утихла вечеринка, запахом алкоголя прибившая пьяные тела к полу, как выпутывается из обуви, сбрасывая её к залежам ботинок в коридоре. На первом этаже не оказывается никого, кроме дружелюбной темноты, в которой можно скрыться, однако Мин всё-таки улавливает какие-то шорохи в западной части дома и выходит к рассевшимся в кругу силуэтам. Их скрывает лунный свет, прорывающийся сквозь балконную дверь на веранду, и Юнги с режущим сердце страхом пытается высмотреть в них родную фигуру, чтобы посадить её в такси и отправить домой, а потом убрать оттуда себя.       Активные разговоры вполголоса стихают с появлением Юнги. Несколько пар глаз всматриваются в него, растрёпанного, с перекошенной набок курткой. Поведя плечом, Юнги пронзает их ответным и требовательным взглядом, словно по нему они смогут распознать немой вопрос, но ребята с таким же недоумённым видом поворачиваются к стоящим в ряд кухонным тумбам у стены и к длинной барной стойке, где замер ещё один персонаж, тоже ворвавшийся в беседу минутой назад. Потом они переводят глаза обратно на Мина — и возвращаются к прерванным обсуждениям.       Юнги хочется выдохнуть, но грудная клетка всё ещё скована. Он пытается сделать вздох — кусок стекла становится поперек горла. Тогда делает шаг — поднимает глаза.       Чимин не реагирует ни на скрип ламината, ни на бурные разговоры в кругу за шоколадкой и чаем, ни на темень у тумб, где он составляет грязную посуду ровными рядами и убирает открытый алкоголь в огромный холодильник. Из двух дверцей то гаснет, то возникает свет, очерчивая фигуру, заставляя её сверкать всё губительнее. Атласная рубашка блестит, размывая во взоре блики. Юнги щурится, ищет глазами Чиминову куртку и находит её скинутой на барный стул.       Нужно подойти, думает Мин и жаждет врасти в пол, слиться со стеной и присоединиться к плющу на наружной стороне коттеджа.       Исчезает разбросанный мусор с пола. Комнаты тонут в синеве ночи. Не щёлкают выключатели.       Юнги гробит своё и до того тяжелое сердце в наблюдении за тем, как Чимин запаковывает раскрытые пачки чипсов, как продолжает собирать остатки алкоголя и закручивает крышки, пустые бутылки бросая в чёрный целлофановый мешок, и боится шелохнуться, когда Пак вдруг поворачивается и подходит к рассевшимся студентам.       — Надо ещё что-то выбросить? — звучит непривычно низкий, но такой мягкий, такой родной и такой дезориентированный голос. Чимин говорит горлом, а не грудью, лишившись опоры. Юнги сцепляет зубы, прислоняясь спиной к арке. Она отнюдь не поможет ему в борьбе против богов — чужих и в собственной голове, — но за попытки войны его тоже сбросят за это в Тартар и отберут крылья. Если их потом подарят Чимину — Юнги готов сделать это дважды.       Ему ничего не протягивают, лишь с гомоном тянут в образовавшуюся в их группке проплешину и бросают странные взгляды на Мина, который узнаёт в их лицах второкурсников, у которых Чимин куратор, и понимает, что просто так Юнги к нему не пустят. Почуяли угрозу, защищают. Выдирают из рук мусорный мешок, отшвыривая его к стоящему в углу растению, наливают кипятка из электрического чайника, подключенного в розетку у плинтуса, и кидают в кружку пакетик заварки.       Чего Юнги никак не ожидает, так это того, что Чимин вдруг поднимет на него глаза.       Мин чуть не вырывает себе рёбра. Ведомый застывшими в любимых глазах звёздами, подаётся к их свечению и отдирает себя от стены. Из развернувшегося шума и гама вылавливает лишь тихое:       — На двоих можно… — адресованное только ему, глаза в глаза. Юнги ощущает себя сгорающим мучеником у самой яркой и горячей звезды, и до праха сожжённое сердце воспламеняется опять. Неужели Пак не помнит? Неужели хочет забыть?       Мозг окончательно отключается: это просьба, это зов, тихий клич, которому не воспротивиться, за который — на любое поле боя, к любой звезде, в открытый космос расщепляться на атомы и лишь грезить о том, что они достигнут нужного, такого желанного места. Чимин зовёт его, неразличимо для остальных, разрешает подойти, двигается в сторону, проглатывает ответы на вопросы, облепившие его со всех сторон, и не знает, куда уместить свой потерянный взгляд, поэтому решает вцепиться им в самое безопасное место — в Юнги.       Плохое место. Ужасное. Погибшее, брошенное с костлявыми и до сих пор тлеющими изнутри ветками, дотронься до них — защёлкают, в мгновение рассыплются, обращаясь вверх пеплом. Там, под их корнями, бесконечный непотухаемый пожар.       Юнги выливает на это пламя ведро воды, чтобы урвать секунду ясности сознания и подплыть к Чимину, обхватив трясущимися руками колени. Заметив тремор, который заметил его в ответ, но даже не подумал прекращаться, Мин переводит стрелки на отсутствие никотина в крови и садится по-турецки, прячет пальцы в карманах. Впервые сердце не швыряет по склизким органам от боли: да, оно сходит с ума, да, разрывается, но не из-за летящих в него бутылок, не из-за губящей тревоги и поиска ночлега. В своём топком безумии, в обгладывающем кости пламени и под плотным слоем почвы — он, наверное, счастлив. Смиренен в принятии. Болтается на волоске, испытывая от этого незыблемую радость. Ощущает, что волосок — его, в своём великолепии озаряющий, своей уникальностью удушающий. И нет, это не попытка к самоубийству, не взятие в заложники самой смертью — это агитация жить. Абсурдное, противоестественное, зубодробящее подстрекательство к жизни.       Какой кошмар, думает с тонкой улыбкой Юнги. Сумасшествие. Одним словом — Чимин.       Тот, который смотрит пронзительнее чудесного копья Прокриды, не знавшего промаха, и видит глубже, чем залегает Марианский жёлоб, доставая Юнги до самых нейросистем, до этого эфемерного хрупкого самосознания, которое истязает кровожадным мучителем вместе с памятью, подкидывая ему либо фатальную в своей катастрофичности ошибку всей его жизни, либо гротескное благолепие покоя о сделанном, что лучше сожаления о несотворённом. Чимин разбавляет свежий воздух из приоткрытого окна своим теплом, оказываясь привычно близко, привычно бедро к бедру, в пересечении рук и душ. Сам не замечает, как его локоть буднично находит пристанище на колене Юнги, а подушечки пальцев касаются заледеневшей от гуляющего по полу ветра щиколотки.       Мин тоже предпочитает не замечать. И ветер он выдумывает точно так же. Холодно, потому что жарко. В логике и в Чимине он теряется одинаково. Алкоголь в крови им помогает: выключает на моменте касаний под фоновый шум разговоров, капитулируя хозяина тела в жажде спасения, и возвращает в реальность лишь на чудовищно знакомые звуки, пробуждающие каждую клеточку организма. Откликается всё: тело, разум, душа. Что-то здесь нечисто. Чёрт бы побрал эти нейронные хитрые переплетения.       Юнги узнаёт в расплывающихся красках силуэт гитары, умещённой в руках одного из второкурсников. Слушает чуть корявый бой и не понимает, почему растянувшееся время уже подтащило инструмент ближе — теперь он в руках Чимина.       Его рассеянность разбавляет уверенность. Звуки начинают клокотать рядом, окрашиваясь в родной экзистенциальный.       Закрыв глаза, Мин может вычитать случайные аккорды, возникающие из-под чужих пальцев, так же как и вычитать с них его мысли — и эту способность хотелось бы отключить сейчас больше всего. Отключить себя, отключить мир. Сбросить его до заводских настроек или перезагрузить, что менее смертоносно. Запутавшись в стечении перебора и боя песни, прошибающей на уют, колкостью боли проходящийся по нутру, Пак не даёт сделать ни того, ни другого — только опять действовать вперёд разума, нестись под машину, разбиваться в ванной, ложиться под поезд. Чимин опять требует невозможного, точно как от самого себя: эту песню на одной гитаре не сыграешь, но Паку хочется, а Юнги убьётся, но найдёт решение, только чтобы лицо Чимина озарила хоть крошечная, хоть и секундная, но улыбка. Настоящая.       Мин сидит рядом, приводя мысли в порядок, рассматривает чёрное покрытие гитары. Ему хватает одного взгляда Чимина, который, окончательно заплутав в нотах, памяти и звучании, поворачивается к Юнги и смотрит так трепетно, что ещё мгновение — и Мин взойдёт ради него на любой эшафот и заставит заиграть эту песню так, как хочет Пак.       У них нет двух гитар, но у них есть два сердца. Две пары рук.       Юнги, не сдерживаясь, заваливает его безмолвными вопросами. «Можно ли мне на тебя смотреть? Можно ли сделать то, что я задумал? Можно ли коснуться? Можно ли обхватить твою талию и силой подтянуть к себе вместе с гитарой? Можно ли вплотную оказаться за твоей спиной? Можно ли пальцами обхватить гриф прямо под твоими? Можно ли положить голову на плечо и кротко выдохнуть, когда ты улавливаешь каждую мою мысль, когда насчёт «три» начинаешь бой, а я подхватываю перебором ладом ниже, а другой — почти у самого конца струн, дёргая за них, дергая за собственные?»

surf curse — freaks.mp3

      Руки всё пытаются коварно дрожать, но уверенность Чимина разделяется на них двоих, дарит опору, не даёт им заходиться ни в тряске, ни в страхе. Юнги не замечает чужих глаз, направленных на их закостенелый тандем, потому что весь обращается к миру в миллиметрах от себя, к тонкости рубашки, к крепости спины, к умопомрачительному теплу и единению в музыке, где разум падёт окончательно. Падёт Юнги.       Размышления прерываются пулемётной очередью чувств, эмоций в мелодии, воспоминаний о начале. Они начали с музыки — Юнги боится с ней же и окончить. Забирается в скорлупу момента, сосредотачивается на существующем настоящем, зная, что с будущим никак не сможет совладать. По крайней мере, их песня познает крещендо, до которого он посмел дотронуться своими же руками, а потом сводить противные дорожки на тарахтящем ноутбуке и накладывать в песню о человеке, заставившем его немое нутро обрести голос.       Пожалуйста, просит он мысленно, пусть кто-нибудь додумается заснять это на видео. Плевать, как и где оно может всплыть, главное — оно будет существовать, как существует фотография в профиле Намджуна, как существовал их целый альбом и как теплится их с Чимином фото под чехлом раздолбанного мобильника. Он не верит своей памяти и отдаст всё, что у него осталось, лишь бы сохранить это быстротечное мгновение.       Чимин плотно прижат грудью к гитаре, а спиной — к Юнги, плечами — к плечам, тонет в безразмерности одежды, тела, души, плывя к тому, кто уже давным-давно затонул. Заложенные уши уже ничего не слышат. Потянутые глаза видят лишь то, как Чимин оборачивается, искрится своей неподдельной радостью, выбивая дух, заставляя пересохшее горло сглотнуть. Увидеть светло-голубую строительную резинку на его открытом запястье, перетечь взглядом к лоснящимся рукавам рубашки, спадающему с ключицы вороту, встрёпанным пальцами волосам, сжать челюсти — и подумать, что держал бы так Чимина всегда. Если для счастья в глазах этой вселенной Юнги нужно раз за разом расщепляться на атомы, чтобы она могла создавать новые звёзды, — он готов подписаться на это. Он уже это сделал.       Его вселенная развязно пьяна. Она так и не притронулась к кружке чая, она до сих пор не пьёт чужое. Мин аккуратно утыкается носом ей в волосы и задаётся расплывчатым вопросом, почему же. Что-то на периферии сознания шепчет Юнги, что он единственный, чего так денно касался Чимин — и это заставляет его отстраниться, оставив между их спинами лишь холод.       Его вселенная хмельна, а Юнги не должен подпитывать в голове бессмысленное ненужным.       — У нас осталось ещё чем догнаться? — голос Пака оказывается слишком близко к его уху. Чимин шепчет, потому что их компанейский круг поредел; гитара исчезла, кто-то нараспашку открыл окно.       Юнги, тут же порушив только что придуманное правило, выцепляет всё ненужное в виде жгущего местоимения и пытается собрать буквы на кончике языка. Облечь их не получается ни во что, кроме мотания головой. Ожив, Мин на автомате разворачивается всем телом, спиной к окну, чтобы закрыть Чимина от сквозняка.       У них в рюкзаке ещё осталось пару бутылок пива, которые они взяли с собой, и остатки сверкающего спирта в литровой бутыли, в чём Мин сейчас Паку не признается и что считывает с его недовольно поджатых губ. Он поджимает собственные, смачивая их языком, и, возможно, только это помогает ему собрать какофонию по всему телу в связную речь:       — Не понижай градус.       — Но у нас, вроде, там ещё лежит…       Юнги вздыхает. Чувствует, как в черепушке Пака назревает его неизменное высказывание о том, что он не пьянеет от количества выпитого, и неосознанно касается его подбородка пальцами, которые чуть не дошли до приоткрытых губ. Чимин сразу их смыкает, а потом, сощурившись, распахивает вновь:       — Ну пожалуйста, мне нужно немного выпить, или станет плохо…       Как будто Юнги может ему что-то запретить. Мин вздыхает опять, но уже с явным оттенком беспомощности. Сердце катастрофически тянет, но он не смеет отвести глаз от чужих. Там, за ушедшим шлейфом радости, мутнеет что-то давнее, глубокое, растрескавшееся.       — Тебе не нужно больше. Сиди тихо и отдыхай.       И чувствует прикосновение к своему бедру. Чимин привычно завалился на него всеми конечностями, решетит его тушку взглядом и даже не планирует выпутываться: или позабыл о произошедшем, или мучительно издевается. Мин ощущает себя безвольной фигурой, погибшей на висельнице, но оставшейся на периферии между мирами: всё ещё способен наблюдать за собственным переломанным хребтом, но не мочь ничего поделать.       Материя времени тоже изрешечена. Юнги теряет последнее понимание происходящего, которое расползается иглами по сосудам, раскалённым свинцом по памяти. Каждое «если» вместе с условиями и чужим именем встаёт в горле комом, вынуждая стенать от буквальной физической боли и вверять реальность в руки прямо под собственными.

Discoloration — Dawn Golden.mp3

      Когда Чимин поднимается на ноги, отрывая от Мина громадный кусок жизненно необходимого тепла, только тогда Юнги приходит в себя и оборачивается, замечая пустоту, тишину, лунную темноту вокруг и едкий, губящий страх. Он чувствует его каждой клеточкой своего тела, чувствует, как с уходом зрителей атмосфера между ними начала сгущаться.       Юнги боится думать.       Он боится думать, что происходит в чужой голове.       Боится оборачиваться.       Боится открывать плотно сжатые веки.       Но всё равно встаёт, качнувшись. Собирает ошмётки коллапсировавшего разума и делает шаг вперёд, ловя расплывающуюся реальность.       Как будто в этой комнате никогда не звучали голоса. Как будто Юнги вновь оказался на морозе, по колено в снегу, с леденеющими пальцами и сердцем. Ватные ноги еле передвигаются, останавливаясь рядом с вновь занявшим свои руки и сознание уборкой Чимином: плывущим невидящим взглядом оценив масштабы работы, Пак принимается в полной темноте перемывать стаканы.       Юнги ничего не понимает. Голова раскалывается, панический страх бьёт морозом по коже.       Поступь. Стул. Шорох ткани.       Он уже всё сказал и не знает, в какой фразе распахнуть губы.       Он уже всё сделал и не ведает, в какую сторону сделать шаг.       Ладони колотятся. Юнги улавливает защитный механизм Чимина, помогая перенести всё стекло на кухонные тумбы со скрежещущим звоном.       Шум напора воды. Капли с мокрых бокалов бросают блики на псевдо-мраморные столешницы. За соседней стеной гудит телефон, вскоре стихая. Юнги подаёт найденное неподалёку полотенце, которое Чимин неспешно перехватывает и продолжает молчать, будто бы они и не выбирались на улицу, будто бы всё закончилось на балконе, а Мин не нашёл сигареты. Будто бы даже думать об этом несёт за собой невыносимый хаос.       Мизерное расстояние между ними причиняет боль. К фигуре, на которую через высокие окна падает свет фонарей, тянет так сильно, что Юнги ведёт в сторону. Он упирается боком в тумбу среди этого узкого и удушающего пространства кухни — лабиринт из столешниц.       Его ладонь вдруг перехватывают.       Юнги застывает, не смея двинуться. И видит: было. Была сигарета, был балкон, была улица; был трепет и был поцелуй; был побег и прятки в укрытии; были касания, было признание. Была ли игра?       Прикосновение к голой коже раздирает на части.       — Осторожно, — отняв ладонь, неожиданно выдыхает Пак. Дёргано, с натугой, словно всё это время пробирался через вязкое болото своих мыслей, и малейшее движение требовало все силы, весь дух.       Юнги, еле оторвавшись от слишком искреннего, пронизанного поддельной уверенностью лица напротив, глядит на свою руку, чуть не приземлившуюся на лезвие ножа. У него с ними плохие отношения.       — Спасибо, — хрипит Мин и ждёт, пока Чимин ответит хоть что-нибудь, пока решит, что им делать, ложиться ли Юнги так преданно на гильотину. Разрешит ли вновь захлебнуться в мятежной близости или попросит уйти. Потому что он сам больше ни черта не понимает, потому что сердце окончательно заплутало, а сознание капитулировало. У него больше ничего нет, и Мин стоит, обнажив своё нутро, в ожидании приговора.       Юнги смыкает челюсти, еле удерживая себя на месте. Взгляд плывёт; то жар прибивает кровь к щекам, то их опять обдаёт морозным онемением.       Невозможно.       Эти мучительные сантиметры между ними — раскалённые, оставляющие на коже ожоги. Юнги обжигается ими, обжигается тем, что Пак снова не уходит, снова не отталкивает, и его россыпь веснушек обжигает искусностью тоже. Одна мысль, что Юнги может их лишиться, ещё сильнее бросает в умерщвляющий страх.       И один шаг.       Чимин смотрит прямо в глаза, пытаясь что-то сказать, но отворачивается. Выключает воду. Замирает, ощущая родное присутствие своей спиной. Юнги всем естеством ощущает, что с его вселенной происходит нечто мучительное, и стенает сам, немощный в способности что-то с этим сделать.       Раз.       Как вдруг Пак стремительно разворачивается, отражая на лице катастрофически убийственный катарсис из мыслей — и ни одну нельзя воплотить в слова. Они тяготят, истязают, снедают, пытают — таким взглядом Чимин впивается в Юнги. Таким откровенным, живым, чистосердечным, сводя брови к переносице, обнимая себя руками, впиваясь пальцами в ткань рубашки, прислоняясь поясницей к столешнице, заставляя Мина с болезненным грохотом в сердце осознать, что причина… кроется в чём-то другом.       Два.       И это что-то сводит Пака с ума, не давая ему и шанса объясниться. Все формулировки рассыпаются в пух и прах, задевая Чимина, заставляя рассыпаться и его, догорев в едком пламени.       Три.       Юнги, не медля ни мгновения, вдруг опаляет его уши прикосновением своих ладоней. Пусть этим и не закрыть Чимина от хаоса, Мин своим самым тёплым, самым поддерживающим взглядом глядит прямо в родные глаза, полные опасений, тревоги и испуга. И выпаливает:       — Не думай! — Так, что пугается хриплости собственного голоса. — Ни о чём не думай.       Юнги не может унять дрожь в своих руках. Ему впервые страшно так же, как когда он нашёл Хосока в переливающейся за край багровой воде ванной вместе с так и не заполненной последней страницей в блокноте; Намджуна, закинувшегося опиумом и лёгшего на рельсы; как когда его самого чуть не отправили на тот свет. Ему страшно, потому что Чимин разрушен точно так же. Потому что может оказаться, что его вселенная на самом деле уже давным-давно рассыпалась, а то, что видит Юнги, просто прорезается проекцией прошлого сквозь космические исчисления лет. Потому что он был прав.       Он ненавидит быть правым.       Этот мир… этот город… беспощадны. Эти люди, заполонившие свои муравейники, жестоки в той же степени, что и сломаны.       И ему больно. За них, за Чимина.       Чимин чувствует дрожь; от каждого слова дёргается, как от выстрела. Его ладонь вдруг поднимается, желая обхватить ладонь Мина, но так же резко опускается.       — Я… — прорезает Пак тишину своим слабым, но одновременно таким уверенным бойким тоном. Пусть и погибнув, пусть и всего лишившись, он никогда не сдавался — не сдастся и сейчас. Юнги верит в него больше, чем ребёнком в Санта Клауса, что заберёт его к себе из жуткого дома; больше, чем в то, что земля круглая. — Юнги, я…       — Я здесь.       И пальцы Чимина всё-таки касаются его запястья. Еле-еле, крошечными прикосновениями — разрешает, даже боясь обжечься.       — Ты здесь...       Юнги растворяется в его глазах.       И все вселенные вновь пересекаются в одной-единственной точке. Мин не чувствует земли, лишь слова, что снова льются из груди. Если Пак не может говорить, Юнги сделает это за него.       — Не надо выдавливать из себя то, что не идёт. Не мучай себя. Не причиняй себе боль, даже если кто-то научил тебя этому. Ты всегда думаешь перед тем, как сделать. Оцениваешь, разглядываешь под всеми углами, анализируешь, уже совсем забывая, зачем вообще за это взялся. И, возможно, от этого тебе больно. Разреши себе не думать. Разреши себе делать ошибки.       Путаный, заплутавший в эмоциях, переворачивающий всё с ног на голову поток слов вырывается из груди, как залежавшаяся в заброшенном водохранилище вода, наконец нашедшая подземный путь к морю.       Он уже сделал свой выбор: лучше он будет жалеть о совершённом.       Последние слова ударяют Чимина под дых. Он мотает головой, хочет разразиться возмущениями и болезненно хмурится, но Юнги не выпускает его из рук. Пак видит, как в его глазах отражается бескрайняя, бесконечная… не жалость, нечто, что заставляет его быть для Юнги всем, нечто, что заставляет быть его чем-то совершенно… бесценным, важным, драгоценным… любовь?       — Разреши себе делать всё, что хочется. Быть тем, кем тебе хочется. Ничему и никому не соответствовать. К чёрту всех. Того, что ты просто чего-то хочешь, уже достаточно.       Возможно, Чимин и не хотел быть старостой, не хотел убегать из родного города, не хотел лишаться семьи, не хотел стараться ради неё, просто чтобы иметь право на существование. Его переделали под себя, под собственные заоблачные нужды, под лживые обещания, лицемерное отношение. Научили запирать свою личность, обозвали это грехом и посчитали отличным решением привязать его к себе и следом отвернуться от него, чтобы наблюдать за натянувшейся цепью, за врезающимся в кожу до крови металлом, чтобы наслаждаться звуками трескучих слабых детских костей.       Научили себя умерщвлять — и бросили.       — Если ты мне позволишь, я возьму весь гнёт на себя. Делай всё, что только захочется. Страшно? Я заберу все твои страхи. Только не отворачивайся от себя. Только не мучай себя, я прошу тебя, — сиплый дрогнувший вдох. Юнги тараторит, почти задыхаясь. — Чего ты хочешь? Убежать? Беги. Кричать? Кричи. Ударить меня за то, что я делаю? Бей. — Руки слабеют, еле касаясь, но касаются их: двумя ладонями, трепетно, нежно. — Чего ты хочешь?       Не давая ему продолжить, Чимин болезненно сдвигает брови вверх, вдруг отталкивается от тумбы и, вцепившись пальцами в запястья Юнги, впечатывается в его губы поцелуем.       Перед глазами вспыхивает сверхновая.       — Этого, — разгорячённо шепчет Чимин ему прямо в покрасневшие губы. Отстраняется на какие-то мизерные миллиметры и, резко выдохнув, притягивает к себе.       Юнги разматывает.       Больше ничего не имеет значения, кроме мягкости родных губ и терпкого вкуса алкоголя на них. Больше ничего, кроме ослабших рук Чимина, до боли сжимающих запястья, кроме его дыхания, кроме его ответности, кроме его искренности. Юнги рвано выдыхает ему в губы, жадно хватает выдох и чувствует, как собственное тело сходит с ума: колотится, дрожит, пульсирует.       Не сдержаться, не сохранить, сорваться.       Юнги боится обжечь Чимина, боится замарать в своих чувствах, но Пак скользит по тыльной стороне его ладоней пальцами, перемещает их на локти, ведёт по предплечьям, по горячей шее, тянет к себе и тянется сам. Трепещуще, безумно, ласково.       Реальность исчезает. Их вселенная вспыхнула, истончилась молекулами, взорвалась. Онемевшие конечности распадаются в соприкосновении с прекрасным; умирает в голове последняя ясность разума. Тело Юнги вызволяют из материальной оболочки, истязают душу — и возвращают её обратно в разрушенный дом, чтобы создать нечто новое, нечто еще более ужасающее в своём великолепии.       Юнги видит перед собой лишь чужое имя. Юнги жадно, совершенно рьяно сцеловывает его улыбку с уголков губ, погибая в каждом прикосновении и в каждом прикосновении возрождаясь вновь. Юнги цепляется за материю времени в страхе потери, алчно выхватывая дыхание Чимина, его губы, скулы, веснушки, сходя с ума из-за того, что заставляет их гореть.       Юнги использует себя как топливо, лишь бы не дать им угаснуть. Теперь он жаждет оставить на родном теле призрак своих касаний, глубоко дышит и опять мягко целует нос, щёки, подбородок, линию челюсти, вкладывая в прикосновения всё, что так денно и нощно рвалось из его тела, души, духа, что пропитало каждую кость, каждую мысль. Юнги касается так, что до томных вздохов в ухо; целует так, что до осколочных пятен перед взором. Успеть. Успеть, пока не исчезло.       Выдержка Чимина тоже терпит громогласный крах: мгновенно отозвавшись на прикосновения, он еле различимо и томно стонет Юнги в шею.       Горячая кровь ударяет в голову с хлопком выстрела. Из черепа выносит последние капли самообладания. Если Юнги суждено здесь умереть, то пусть этот звук станет гимном его похорон.       Мин мученически вторит Чимину, стонет в его губы, не оставляя между их телами ни миллиметра, льнёт навстречу в руки, которые вдруг обретают силу, зарываются в волосы, оттягивают их. Дорвавшись, Мин окончательно тонет: теряет весь воздух, теряется сам и сминает эту мягкость, словно секунда — и всё привычно закончится. Испарится, как ушедшие годы, как Хосок, как Джин и как Чонгук.       Чимин ощущает этот страх в судорожном выдохе Юнги, словив его губами, и позволяет окольцевать свою талию, самостоятельно прижимаясь вплотную. Показывает, что навеянная иллюзия не бывает настолько ощутимой, и позволяет касаться любым желанным способом.       Плотно сомкнув глаза, Чимин вновь и вновь сминает его губы — умело, изворотливо, — отчего Юнги понимает, что он далеко не первый, кому Пак отдаёт свои поцелуи и свои объятия — и это не может не резать по ошмёткам сердца. Но Мин не смеет тратить время на соображения и составления причин со следствиями, на думы о бывших партнёрах и на беспокойство, пока к нему податливо прижимается любимый мерцающий серебром пульсар и разрешает ему делать то же самое. Юнги впивается в настоящее — в то, что сейчас Чимин целует именно его, что он прижимается именно к нему, разрешает Юнги делать то же самое — и ничего другого сейчас не имеет значения.       Не переставая то мягко, то грубо перебирать волосы Юнги, массируя кожу на затылке, Чимин прикусывает его нижнюю губу, зализывает и выбивает судорожный полувздох-полустон. Он тут же этим пользуется — и размыкает губы Юнги языком.       Пульс детонирует в висках, размазывая в глазах темноту.       Чимин доводит их двоих до безумства, до неконтролируемых прикосновений, до отсутствия воздуха в лёгких и до разорвавшегося сердца, только чтобы оживить его вновь. Забирается пальцами под одежду, сжимает кожу, окончательно лишая Мина способности соображать; перемещается ими на шею, опять тянет за волосы — и Юнги не сдерживается уже во второй раз. Голос срывается на низкий стон.       Время с Чимином опять самоликвидируется. О прошедших минутах свидетельствует лишь напрочь сбитое дыхание, жжение в грудной клетке и пощипывание на прокусанных воспалённых губах.       Пак неожиданно оказывается сидящим на тумбе, с силой обхватывающим ногами чужие бёдра и выцеловывающим шею Юнги, который вдруг обнаруживает, что собственные ладони крепко сжимают ягодицы Чимина.       — Ты пьян, — выдыхает Мин, грозясь отключиться от взвившегося между ними жара.       — Только тобой, — сипло и так низко рычит Пак, что Юнги, не контролируя своё тело, совершенно недвусмысленно подаётся бёдрами ближе, вжимаясь в бёдра Чимина. Собственные действия отдаются в голове звучным колоколом, отчего Юнги, на секунду приходя в себя, отодвигается, однако его тут же тянут обратно. Рьяно, цепко, мощно.       Юнги только сейчас замечает, как высоко пальцы Чимина задрали его футболку и как воздух холодит шею из-за оставленной слюны, распаляя ещё яростнее.       — Что ты делаешь, — опять хрипит Мин, словно сможет задать вопрос реальности.       — Целую тебя, — отвечают ему.       — Почему? — Юнги закрывает глаза, понимая, что никак не может отдышаться. Упирается лбом в чужое плечо, безмолвно прося замедлить их темп, но Пак скользит по его крепкой спине своими руками, одной вверх, а другой забираясь под пояс штанов, — и Юнги мычит ему в плечо, понимая, что секунда на секунду его подскочившее давление заставит его отключиться. — Чимин-а, — одними губами шепчет он, окончательно теряясь в том, что происходит. Словно не услышав, Пак ёрзает на столешнице и подаётся бедрами вперёд, нарочито слышимо задевая чуть ли не до хруста натянутую ткань брюк, выбивая из груди Юнги сдавленный рык. — Б-блять…       На очередном вдохе Чимин не даёт Юнги закрыть рта: он вновь находит его губы, не прекращает поступательные движения и прижимается так тесно и жарко, что Мина ведёт вбок. Юнги теряет под собой опору, заваливаясь на Пака и окончательно раскладывая его на кухонной тумбе, успев вовремя подставить локти для мягкого приземления.       Чимин, будто полыхающий Квазар, словно столкнувшаяся с Юнги нейтронная звезда, не сбавляет темпа ни на секунду. Есть в его резких, но нежных движениях что-то паническое, но Мин слишком сильно задыхается и почти теряет сознание, чтобы что-то с этим сделать. Он вслушивается в самую приятную мелодию, в очаровательные переливы судорожных стонов — и только это выводит его из темноты.       Чёрные пятна сменяют цветные. Юнги, с задранной до лопаток одеждой, абсолютно поддавшийся, еле удерживая себя на локтях, слепо опускает голову рядом с чужой и не может связать ни слова, лишь дарить своё дыхание родной шее и ощущать, как Чимин хозяйничает у него на спине, как крепко обхватывает бёдра ногами и как его ладони скользят вперёд.       — Чи…       Юнги задыхается. Чимин касается его живота, где залегли несколько глубоких шрамов, но вдруг Мин неосознанно дёргается от прикосновения, как от раскалённого лезвия. Рефлекторно отстраняется, с силой хватает запястье Пака и мгновенно находит чужой взгляд. С рассыпанными по столешнице волосами, с почти сползшей на грудь рубашкой, Чимин в ту же секунду улавливает поднявшийся в Мине такой старый, ничем не выводимый ужас, который заставляет его вспомнить всё: крики из соседней квартиры, залитую кровью кухню, побои и бинты.       Чимин, осознав природу рефлекса, тут же убирает руку.       Мгновение, за которое их взгляды проясняются. И если Юнги, будучи на грани асистолии, ни о чём не жалеет, то во взоре Пака, стоит чернильному мареву отступить, застывает катастрофическое в своей глубине сожаление.       Склеенное сердце Мина ухает куда-то вниз раскроёнными остатками.       — Чёрт возьми… — шепчет он, своим тоном впиваясь в кожу Юнги, как зубьями капкана. Из глаз Чимина исчезает блеск; он панически осматривает сотворённое и хочет с испугом отшатнуться, однако понимает, что некуда.       «Разреши себе делать ошибки».       Разреши себе делать ошибки. Юнги сказал это.       Чимин считает это ошибкой?       Мин не поспевает за чужим восприятием, за чужими мыслями и самобичеванием, как вдруг Пак, пошатываясь, уже сползает со столешницы на пол. Его руки в полном страхе прикоснуться порхают в воздухе, так и не дотрагиваясь до Юнги — лишь до одежды, опуская её вниз.       Время возвращает себе материю. Юнги губит в себе рефлекторную волну страха и только сейчас замечает, что всё его тело колотится.       Сбоку валяется оторванная жемчужная пуговица. В мойку скинуты стаканы, кружки и бокал с расколотой ножкой от их суматошных движений.       — Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт… — с надрывом лепечет Пак и впивается в Юнги разбитым взглядом, который перекрывает копна растрёпанных волос. — Прости меня, прости меня, прости меня…       Юнги плотно сжимает глаза, боясь сразить Чимина своим выпотрошенным взором, где плещутся мириады вязких в своей противоречивости мыслей, в которые мозг хищно вгрызается и раздерёт секунда на секунду. Весь его организм сдаётся, вопит сиренами, в то время как Пак забивает гвозди в крышку его гроба паническим шёпотом, что ещё больше не даёт прийти в себя. Не смея прикоснуться к выставленным по бокам рукам Мина, Чимин поддаётся дрожи и томится в своих свободных сантиметрах расстояния между ними.       Подавив головокружение и жар, Юнги приземляется лбом на чужое плечо.       — Погоди немного, — пытается отдышаться он. — Всё в порядке.       — Какое в порядке?! — тут же летит ему в ухо. Мин чувствует, как взметаются в воздух чужие руки, всё ещё боясь коснуться. — Посмотри, что я с тобой сделал… Боже мой, Юнги, я…       — Ты, — останавливает поток тревоги Юнги. — В меня на скорости света только что влетела самая великолепная звезда. Было бы удивительно, если бы меня не убило.       Чимин замолкает. В повисающем молчании не слышно даже его дыхания.       — Дай мне минуту. Я всего лишь человек.       — Что ты…       — Я ведь сказал тебе не думать. А ты что делаешь? — Мин отрывает голову от плеча и, из последних сил удерживая собственный вес, смотрит на созвездия веснушек, утончённый профиль и безумно воспалённые губы. Взгляд вяжет. — За тебя буду думать я. Я ведь спросил тебя… — На переплетения слов не хватает дыхания. Юнги сглатывает, возвращая лоб в воротник Чимина. Горизонт не сходится, погружается в темноту. — Я спросил тебя, чего ты хочешь. Ты ответил. Тебе не за что извиняться.       Пак сглатывает тоже. Его руки то поднимаются, то дёргано опускаются. Юнги чувствует себя взрывчаткой, на которую нацепили таймер с отсчётом в другой системе счисления: он пугает Чимина, пугает его теми мыслями и ощущениями, которые в нём вызывает. Ведомый словами Юнги, тот пугается всего, пугается самого себя.       — Я парень, Юнги, я… Ты, наверное, даже не…       Юнги давит в себе крохотную ухмылку, прячет её в беспредельно убаюкивающем запахе Чимина — в запахе родного.       — Я поцеловал тебя, Чимин. Там, на улице. Я поцеловал тебя. — Теперь трясётся сердце Юнги. Оно боится. — Ты забыл? Или хочешь забыть?..       Ладони Чимина рьяно впиваются в подол футболки Юнги и так же быстро исчезают. Мин силится разобрать в этом ответ, но сгоревшая материнская плата его мозга может лишь дымиться и пищать.       — Если хочешь… — нарушает Юнги глубокую изматывающую паузу, однако ком страха становится поперек горла. Он уже не раз открывал свою грудную клетку, а в конечном итоге от неё оставался лишь прах и разруха. Он слишком открыт, слишком обнажён, слишком испуган, но всё равно, несмотря ни на что, продолжает: — Если хочешь, чтобы я был рядом, я буду рядом. Я… хочу быть рядом с тобой. Мы со всем разберёмся. Я обещаю.       Он слишком, слишком, слишком…       Руки Пака, дрожа, вдруг смыкаются на шее Юнги, который, вдохнув от неожиданности, так и замирает, крепко зажмурившись в ожидании взрыва — тот секунда на секунду должен прогреметь в грудной клетке, должен всё уничтожить, как и происходило раньше.       Но этого не происходит.       Чимин, резко выдохнув, льнёт ближе всем телом, обнимает так слабо и так отчаянно, что Мину не остаётся ничего, кроме как подхватить его в попытке передать все свои силы, все эмоции, всю поддержку.       Страхи отступают. Юнги отдал своё сердце — и от него не избавились.       — А можно… — робко спрашивает Пак, но Мин, не дослушав, сразу же ему отвечает:       — Можно.       — Ты точно?..       — Со мной — точно. Тебе — можно всё.       Не отстраняясь ни на сантиметр, Чимин оставляет ласковое прикосновение губ под ухом Юнги и, уткнувшись туда носом, прижимается ещё крепче. Юнги чувствует: отдаёт себя взамен, бросается в лицо страху и точно так же рискует — всем.       — Хочу спать…       То, как напряжённое тело Чимина податливо расслабляется в его руках, плавит, бросает в умопомрачённое благоговение. Юнги и сам на грани бессознательности, отчего шепчет:       — Идём спать.       — Не хочу идти…       Решение не заставляет долго себя ждать.       — Тогда держись.       Отдавая последние силы своим рукам, Юнги подбрасывает Пака и пригвождает его к себе, чтобы ненароком не свалился, заставляет обхватить свою шею и отходит от тумбы, еле сообразив, в какой стороне выход из кухни. В ней сегодня произошло катастрофически много — и Юнги не уверен, справится ли он с этим завтра. Он ведь не может справиться с этим прямо сейчас: со смущённым разгорячённым дыханием, с неловким натяжением в штанах, что трудно идти, со стальной хваткой за его шею, с пальцами Чимина, перебирающими его волосы, что сложно не заурчать.       — Направляй меня, я тут почти ничего не запомнил, — вместо последнего тараторит Мин, чувствуя, как сплетаются за его спиной чужие ступни, а собственные ладони соскальзывают с бёдер к ягодицам.       — На втором есть гостиная, там диван… — Жар его щёк осязаем до повторного головокружения. Чимин опьяняюще ёрзает, однако Юнги стойко держится и поднимает их двоих по лестнице, тут же видит прибившийся в гостиной напротив широкого окна диван — и, подставив колено, пытается отпустить Пака. Однако тот, поставив ноги на пол, изворачивается так, что окончательно дезориентированный Юнги навзничь падает спиной в подушки и чуть не теряет связь с миром, когда на него сверху наваливается Чимин.       Потолок с полом меняется местами, еле находя путь обратно. Запястье ударяется о спинку, нащупывая какую-то мягкую ткань — Юнги приходится приподнять голову и открыть один глаз, чтобы разобрать в длинном сгустке плед, а потом, борясь с тошнотой, накинуть его на Чимина.       Тяжесть тела сверху становится родной. Комфортной, обволакивающей мягкостью, лишающей рассудка. Нечто вертится у Юнги на языке, но он выдыхает только «поговорим завтра?» и слышит в ответ тишину: Чимин, чуть сползя на бок и закопавшись у Юнги на груди, уже мирно спит.       Мин глядит поверх растрёпанных волос, видит свою вспорхнувшую руку, которая не дрожит, не хватается за сигареты. Она с шёлковой аккуратностью укладывается на Чимина, эфемерно проходится по боку и возвращается обратно. Говорит пропадающему в дрёме Юнги об ирреальности, о существовании квантовой теории множественных вселенных, в одну из которых его может назавтра выбросить, и наказывает не расслабляться. К хорошему быстро привыкать и убийственно себя от него с ошмётками живого мяса отдирать.       И Юнги боится. Боится, что завтра чары произошедшего чуда спадут, что иллюзия Чимина истончится, но Пак прижимается так крепко, не выпуская Мина из объятий ни на секунду, не отстраняясь ни на миллиметр, что Юнги, доверившись, с лёгкостью закрывает глаза.       И, когда свет рассветного солнца начинает плясать по комнате, просыпается.       Совершенно один.