Мое любимое наваждение

      Выстрел. Один только выстрел успел сделать военный, прежде чем тьма обрушилась на них. Получив резкий толчок в плечо, Майлз рухнул на пол, истекая кровью. Он уже практически не чувствовал боли, и рана из простреленного плеча лишь подтолкнула его к долгожданному забвению. Прежде чем окончательно закрыть глаза, он услышал жуткие вопли разрываемых на части людей и холод, жуткий холод, который захлестнул его с головой. Видимо, это и была столь долгожданная смерть. Погружаясь во тьму, Майлз почувствовал облегчение.       Неизвестно, сколько времени прошло. Может быть, день, час или всего лишь одна секунда, но Апшер вдруг почувствовал запах. Жуткий, гнилостный и с привкусом железа — запах крови, к которому он настолько привык, что уже не тянуло блевать. Потом почувствовал холод, смертельный и пробирающий насквозь — это все эти проклятые лаборатории, которые поддерживали температуру, комфортную разве что для трупов.       «Интересно. Если я могу чувствовать, значит, я жив. Но если мне так повезло, то где тогда боль?»       Мысль о том, что он жив, заставила подняться на ноги. Медленно-медленно, будто в замедленной съемке возвращалось зрение и слух. Глаза постепенно привыкли к яркому свету круглого коридора, а уши уловили едва слышное жужжание ламп. Ноги дрожали, и Майлз привалился к стене, стараясь не смотреть на гору трупов, которые сейчас были похожи на ассорти из мяса, крови и органов. Чувствуя невероятную слабость, он попытался осознать себя до конца, как-то проанализировать свое состояние, хотя мысли не слушались и ускользали от хозяина. В конце концов Апшер понял, что нога больше не болит. Она явно была сломана какое-то время назад, но сейчас лишь слегка ныло то место, где был перелом. Это было очень даже неплохо, хотя и непонятно, как же это возможно. Майлз устало провел рукой по лицу, стирая кровь и пот, что заливали его все это время. И вдруг понял, что пальцы на месте. Минуту он тупо пялился на свои руки, понимая, а затем вдруг рассмеялся диким смехом человека, прошедшего через Ад. Он смеялся долго, с подвыванием и слезами, сплошным потоком хлынувшими из глаз.       Смех перешел в болезненный стон, а затем в тихий плач. Сидя у стены, он плакал, поливая слезами появившиеся из ниоткуда пальцы и руки, измазанные в крови, но, несомненно, целые. И еще плечо. Кровавые пятна спереди и сзади говорили о том, что пуля прошла насквозь, но дыры не было, а плечо лишь слегка саднило. Майлз какое-то время еще думал о том, что это невозможно. А потом вдруг увидел свою камеру. Она валялась у противоположной стены, хотя он был почти уверен, что выронил ее еще в главной лаборатории с Билли. Подняв ее, он обнаружил, что камера все еще работает. Да, экран треснул уже давно, да, батарейка почти села, но камера продолжала снимать. Хотя сейчас в этом не было никакого смысла. Все равно ему отсюда не выбраться. Или же… Диковатая мысль о побеге обожгла воспаленный мозг, и вдруг сильно захотелось жить, так сильно, как никогда. Апшер медленно двинулся вперед по коридору, переступая через трупы. Мелькнула мысль взять оружие, но он отмел ее как абсолютно бесполезную. Он умрет раньше, чем выберется из лабораторий, ибо лифт сломан, а Волрайдер нагонит его в любую секунду и разорвёт так же, как и этих солдат. Поэтому Майлз без особой надежды поплелся вперед, туда, откуда пришел.       Повсюду было пусто, никакой жизни. Только трупы, останки толстяка, что так сильно хотел его смерти… Все это не особенно волновало и даже почти не вызывало отвращения. И чем дальше Майлз уходил, тем сильнее ему хотелось спастись. Теперь, когда боль не застилала разум, он мог анализировать ситуацию, мог бежать, но не бежал, ибо почти не видел смысла. Волрайдер рядом, он это чувствовал.       Все двери были открыты или проломаны военными и особых проблем не вызвали. Упершись в стенки лифта, Апшер без особой надежды ткнул кнопку вызова и почувствовал легкий удар током, будто от наэлектризованного предмета. И лифт открылся, приглашая в свои недра. Не особенно удивившись этому, он лишь подумал, как же военные попали сюда. Видимо, он все-таки что-то пропустил. Майлз нажал кнопку первого этажа, снова почувствовав этот легкий разряд, и лифт медленно тронулся вверх.       Мысли выстроились в ровный ряд, позволив, наконец, все осознать. Он жив, и даже почти не ранен, пальцы на месте, он едет вверх, к возможному спасению, камера в кармане, выключена, наконец. Может, все это сон? Он даже потихоньку ущипнул себя на всякий случай. А что или кто ждет его наверху? Наверняка кто-нибудь ждал его там, чтобы убить в двух шагах от свободы. И где этот чертов Волрайдер?       Наконец, лифт затормозил и дверцы разъехались в разные стороны. Майлз оказался в уже знакомом атриуме, тускло освещенном в центре. Входная дверь была выломана, и сквозь нее в комнату врывался холодный воздух предрассветных сумерек. Он сделал пару нерешительных шагов к выходу, борясь с желанием сорваться на бег. Вой ветра оглушал, пьянил запахами осени, долгожданной свободы…       И вдруг где-то наверху раздался жуткий вопль, а затем стекло лоджии на втором этаже разлетелось от мощного удара, и сверху спиной вперед свалился человек, перевалился через стойку администратора и упал на кучу стекла, вскрикнув еще более жутко и протяжно. Все это произошло в считанные секунды, но Апшер успел чисто на автомате юркнуть в тень под лоджией, молясь, чтобы тот, кто сбросил этого несчастного, не прыгнул следом. Но какое-то время было тихо, а затем снова крик, на сей раз ярости, и какие-то неразборчивые ругательства. Видимо, преследователи были достаточно тупыми, или, что весьма маловероятно, осторожными, и не хотели разделить участь бедолаги, не прыгали следом. Они сердито топтались где-то наверху, не зная, что предпринять. В итоге Майлз расслышал что-то вроде «он и так труп», а потом снова тишина. Может, они ушли?       Выдохнув, наконец, он медленно двинулся к выходу, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. А вдруг ему там готовят «теплый прием»? От главного входа до ворот не так уж и далеко, но этот путь не будет легким, в этом журналист был уверен…       — Помогите…       Он обернулся.       Человек, что выпал со второго этажа, был еще жив. Более того, он опирался о стойку одной рукой, другая повисла, но как-то криво, видимо, была сломана. Лицо его было перекошено от боли и страха, а сквозь коричнево-красную кровь невозможно было рассмотреть цвета волос. Но это был вовсе не заключенный или пациент. Его рваная роба, вся в пятнах крови, выдавала в нем рабочего, трупы которых Майлз в таком количестве находил в этой проклятой больнице.       — Пожалуйста, помогите мне… Лиз… пожалуйста… — продолжал стонать незнакомец. Его глаза наполнились слезами.       Апшер глубоко вздохнул. Он скоро будет спасен, лишняя обуза ни к чему. Но этот человек, кем бы он ни был, жив и, судя по всему, совершенно не опасен. «История не любит героев» — вспомнились ему строчки какой-то книги. — «Хороший герой — мертвый герой.» И все же он приблизился. А затем почти побежал, и как раз вовремя успел подхватить падающего без сознания незнакомца.       Удивительно, но парень все еще дышал, когда Апшер взвалил его себе на плечи и поволок к выходу. И только оказавшись снаружи, Майлз вдруг понял, что незнакомец ужасно тяжелый, но сейчас было не до этого. Почти бегом он бросился к воротам, молясь, чтобы этот благородный поступок не стоил ему жизни, за которую он боролся всю эту ночь.       «Черта с два!» — рявкнул журналист, увидев, что ворота все так же заперты, как и много часов назад. Вспомнив о калитке, он было бросился к ней, но она тоже оказалась закрыта, что еще раз удивило его: попали же сюда военные как-то? Недолго думая, он, рыкнув от натуги, перекинул свою бесчувственную ношу через эту калитку, а сам перелез следом, чуть не навернувшись. Посидел на земле, осознавая, что же только что произошло, а затем, нагнувшись, прислушался к дыханию спасенного. Оно было еле различимым, но тот был все еще жив. «Дотянет ли?» — подумалось Майлзу. Ему было по большей части все равно, выживет тот или нет, но попытаться стоило. Подхватив свою ношу, он двинулся к машине.       К счастью, во всей этой круговерти он не потерял ключи. Дрожащими руками он кое-как открыл заднюю дверь и положил туда парня. На живот, ибо вся спина его была в различных по форме и размеру осколках. Сам же сел на водительское сидение и, немедля больше ни секунды, рванул с места. Не важно куда, лишь бы подальше отсюда, подальше от этого кошмара. ***       Остановился Майлз лишь тогда, когда его и «Маунт-Мэссив» разделяло несколько десятков километров. Это было посреди какого-то поля, на обочине трассы, ведущей к его родному городу, к его дому. Но, во-первых, следовало отдышаться, во-вторых, оказать раненому хоть какую-то помощь (в багажнике была аптечка), и в-третьих… Ну, а в-третьих, следовало осознать, наконец, что, черт возьми, произошло?       Выбравшись наружу, он сделал десятка два вдохов и выдохов, наслаждаясь запахом утренней росы, а затем полез в багажник за аптечкой. Кое как устроившись рядом с пострадавшим, он первым делом, стянув с него то, что осталось от рубашки, пинцетом вытащил из израненного тела осколки, благо они легко поддавались, и сидели не слишком глубоко. Обработав раны перекисью водорода, Апшер криво забинтовал его спину. Когда он уже убирал аптечку (к своему удивлению, на себе он не обнаружил ни одной стоящей раны), парень вдруг зашевелился. Он был бледен, словно призрак, и, едва шевеля губами, пробормотал: «Лиз… Прости меня…» — и снова отключился.       Майлз задумчиво посмотрел на него, сидя у раскрытой двери водительского сидения. Неужели они единственные, кто выжил, кто прошел этот адский лабиринт, это ужасное испытание, что выпало им за какие-то грехи… А что же дальше? То, что Апшер увидел, не позволит ему жить спокойно, пока он не разнесет всю эту богадельню до основания. Есть ли еще кто-то, кто способен так же, как и он, ненавидеть это место? Нет, есть ли кто-то живой, способный так его ненавидеть? Разве что этот несчастный, который явно при смерти сейчас. О вопросе вырвавшегося на свободу Волрайдера ему совсем не хотелось думать, а тем более о том, почему он, Майлз, цел и практически невредим. Почему? Ну, либо он сошел с ума, либо…       Вдруг Апшер осознал, что потерял свой блокнот. Выронил где-то в лабораториях, когда в панике пытался сбежать от самого ужаса, от самой смерти, выращенной там человеческими руками. Но Майлз не испытал по этому поводу особого сожаления: слова, которые он записывал чуть ли не на бегу, казалось, отпечатались в его мозгу навечно.       В любом случае следовало куда-то двигаться. Легкий ветер трепал волосы, яркое солнце заливало все вокруг. Где-то высоко кричали птицы. Жизнь казалась нереальной и сказочной, именно той, которая давным-давно покинула страшные коридоры лечебницы. Апшер уезжал прочь, а на горизонте уже маячили знакомые очертания города. ***       В больнице все смотрели на них, как на прошедших войну. А было ли по-другому? Не успел Майлз переступить порог, как к ним тут же подбежали, будто ждали их, надеялись, что они выживут. В любом случае все это было как в тумане: раненого хватают, тащат куда-то, он сам пытается отказаться от медицинской помощи, идет вслед за телом на каталке, объясняя, в каком же это «несчастном случае» его спасеныш так сильно пострадал. Журналист только сейчас до конца осознал, насколько же он грязный, весь в пятнах крови, выглядит не лучше, чем то тело, что сейчас увезли в палату. Сам он не нашел ничего лучше, чем сесть на скамью под дверью и постараться не ослепнуть от пугающей стерильности и белизны этого места. Глаза закрывались сами собой, кошмарная усталость свалилась вдруг на плечи, и он, кажется, задремал, потому что дернулся, когда его тронули за плечо.       Нет, это был не Волрайдер и не Билли и не кто-либо еще, хотя Майлз уже готов был бежать, спасаться, прятаться…       — Извините, вы в порядке?       Это была медсестра, одна из тех, кто забрал незнакомца в палату. Она с тревогой смотрела ему в лицо, кажется, чуть не морщась от запаха крови и пота.       — Да, все хорошо… — выдавил он. — А как… Как этот…       — Кстати о вашем друге, кем он вам приходиться?       Майлз вздохнул. Подумал пару секунд, а затем выпалил:       — Братом по несчастью.       И сам удивился своему голосу. Он звучал так спокойно и уверенно, будто это была правда в последней инстанции. Медсестра смерила его недоверчивым взглядом, явно не оценив юмора. Для нее, видимо, он мало походил внешне на своего «брата».        — Ну, в любом случае сейчас вашему «брату» ничего больше не угрожает. Я так понимаю, это вы оказали ему первую помощь, верно? У него несколько переломов, сильный ушиб головы и многочисленные порезы и гематомы, а еще он потерял много крови и слегка не в своем уме. Постоянно зовет какую-то «Лиз» … Вы знаете ее?       — Нет, не имею понятия.       Тревога на лице медсестры еще более усилилась. Кажется, она пробормотала что-то про «пьяных идиотов», что лезут водить машину на больную голову. Видимо, она решила, что они пьяными отправились кататься и не справились с управлением. Ну и пусть. Майлзу уже хотелось домой, и чем скорее, тем лучше.       — Он пару раз приходил в сознание и успел сказать только свое имя — Вэйлон Парк, кажется. Его жизни ничего не угрожает, но, когда он нас увидел, испугался так, будто мы его резать будем. А еще в кармане брюк нашли вот это, — она протянула ему маленькую камеру, немого похожую на ту, которую он сам оставил в машине надежно запертой. Бездумно он взял ее в руки, открыл. Видеозаписи. Куча. И все они о… Сложно в это было поверить, но этот Вэйлон записывал, и много… И судя по зеленоватому цвету, все они были сняты все в той же проклятой больнице, в тех же проклятых катакомбах… И как же он сам не заметил эту камеру, пока нес этого Парка на себе, пока бинтовал его?       Минуты тянулись, а он не мог проронить ни слова. А затем встал и, ничего не говоря, отправился на выход, так и держа в руках камеру. Домой… Домой…       — Завтра можете навестить брата! — донеслось ему вслед. Ноябрь, 2013