Тринадцать писем

      Дорогой мой друг, Геральт, дела у меня идут отлично, даже более чем. «Хамелеон» процветает, в Новиграде всю неделю было ослепительно солнечно… Пока я пишу это письмо тебе, прекрасная Урсула уж уснула…       Геральт оторвался от букв, выведенных старательно, ровнёхонько, и неприятно скривил лицо. А затем, не раздумывая ни секунды, скомкал пергамент в руках и бросил в догорающий костёр.

***

      На большаке посреди дня Геральт встретил его. Гнедой конь вздымал копытами дорожную пыль, тревожно ржал и тряс густой гривой, топчась на месте. Конь был мастистый, здоровый, упитанный, а вот хозяин его показался ведьмаку тщедушным франтом.       Визгливый молодой голос разносился по всей округе. Геральт заслышал его за добрую версту или даже две.       — Отцепись, кому говорю! Ты об этом пожалеешь, варвар! — вскрикивал юноша звонко, уклоняясь от острия меча, которое возникало то справа, то слева и норовило вонзиться ему в бок. Голос у него дрожал.       По обе стороны от лошади стояли неприятной наружности тощие, но поджарые мужики и искренне забавлялись. Третий, покрупнее, держа рукоять алебарды вертикально, опираясь ей оземь, просто хохотал у обочины. Рядом с ним стоял лучник — его выдавал колчан со стрелами за спиной, хоть и самого лука в руках у мужика не было.       Геральт потянул за вожжи и перевёл лошадь на шаг. Ввязываться в это дело ему совсем не хотелось: свой урок на этот счёт он уже успел получить. Но и пройти мимо, он полагал, в этой ситуации не выйдет.       — Да вы… Да я… Да вы знаете, кто я!? — возопил снова напыщенный франт, разодетый в малиновый дублет, который был расшит золотыми нитями. На плечах у него, ведьмак видел позади, лежали светлые кудри волос. Его голос за это время уже начал действовать Геральту на нервы, не по душе ведьмаку был этот суетливый шум.       — Кто же? — захохотал тот, что с чернявой спутанной бородой. Смуглый, он глядел на юношу блестящими от веселья и полубезумными от азарта глазами. — Ваше Высочество Будущий-Корм-Для-Гулей? Угадал я? — Он снова едва не угодил своим мечом в чужой бок, и франт взвизгнул так, что Геральту уши на секунду заложило.       — Я Лютик, поэт и бард! — пропищал он следом. — Вот увидишь, скоро обо мне заговорят от Яруги до Пон…       — Ратимир, стаскивай этого болвана! — крикнул смуглый бандиту, стоящему по другую сторону от лошади, и тот схватил юношу за локоть, принимаясь тащить с седла. — Авось хоть от его одёжки да коня будет толк.       Самонаречённый поэт стал лебезить в попытке договориться и в момент растерял свою спесь. Геральт, удерживая вожжи в руках, спокойно приближался к месту, где разыгралась сцена. На шлеях его лошади, у крупа, покачивалась привязанная на бечеву голова водной бабы, скаля жёлтые клыки в разинутом мёртвом рту.       Недолго времени прошло, как франт по имени Лютик уж валялся в дорожной пыли, выставляя перед собой руки, защищаясь от вооружённых угроз мужиков. Геральт ухмыльнулся и покачал головой, выслушивая его жалкие просьбы в сочетании с новыми напыщенными угрозами. Парнишка был явно не шибко умный, раз не мог определиться с защитной тактикой.       Хотя и шансов у этого разодетого пижона было немного, какими бы словами он не пытался отболтаться. В этих придорожных кровососах демократии не больше, чем в этой вот водной бабе, убитой Геральтом у Бренны, близ Соддена более суток назад.       — Так, а чёйта у нас за бренчалка тут… — заговорил смуглый, пока его соратник подставлял остриё меча к горлу валяющегося в пыли поэта. — Эй, Зигфрид, — обратился он к алебардисту, крутя в руках бардовскую лютню. — Такое будет стоить денег или мне сразу её под ногами растоптать?       — Оставь лютню, подонок! Она мне жизни дороже! — взвился трубадур неожиданно пылко, тонко восклицая, но тут же и умолк, так как лезвие плотнее прижалось к его горлу.       Алебардист улыбнулся криво, самодовольно. В его улыбке, Геральт увидел ясно даже издалека, сверкнул золотой зуб.       — Жизни, говоришь, дороже… — сказал смуглый бородач с прегаденькой улыбочкой и перебросил музыкальный инструмент в другую руку, небрежно хватая за гриф. Струны проскрежетали от его грубых кожаных перчаток, не привыкшие к такому обращению. Ведьмак не сомневался, какие действия за этим последуют.       — Тренькалка эта нам ни к чему. За одёжку дадут побольше, — сказал лучник так сипло, словно спирт глушил лет с пяти и до сих пор.       — Ага, — поддакнул коротко тот, который наставлял на окоченевшего от ужаса франта оружие.       Бородатый замахнулся было ожидаемо, бард на земле крикнул было панически что-то невнятное, но здесь Геральт подал голос.       — Эй вы, — весьма некрасноречиво прикрикнул он.       К тому моменту Геральт уже был в саженях четырёх-пяти и мог наблюдать за сценкой практически из первых рядов. Слишком этот юноша в пёстром дублете надсадно вопил, чтобы позволить бандитам расколошматить его лютню.       — О, ещё один чудак нарисовался! — просипел лучник. Компания обернулась, позабыв про первоначальный объект издёвок. — Ты откуда вылез, приблуда?       Ведьмак приближался, явно не поторапливаясь ответить.       Когда все четверо рассмотрели его силуэт получше, лица их быстро сменились с весёлого азарта на презрение. Глаза смуглого бандита впились в голову чудища, привязанную к лошади, и насторожились. В повисшей тишине угадывалась примесь страха.       — Так это ж этот, как его… — прохрипел тот, который угрожал мечом поэту и был до этого не особо словоохотлив.       — Отродье ведьмачье, — подхватил бородатый. Компания забыла вмиг о том, кто назвал себя Лютиком, и зыркала на ведьмака единодушно с отвращением. Будь Геральт на месте этого нерадивого, он бы давно уже ноги унёс — и поминай, как звали. Да только поэт, видно, был совсем не из умных в противоречие своему наверняка помпезному образованию.       Молча Белый Волк остановил лошадь в нескольких шагах от бандитов и поверженного наземь трубадура. Тот глядел на него снизу вверх, позабыв, по всей видимости, и о неприятной компании, и о рискующей стать щепками лютне, и о собственной жизни. Во взгляде у него были удивление, недоверие, благодарность и страх. Губы юноши были белые-белые от страха, а глаза — голубые-голубые и светлые, как два кусочка горного хрусталя.       Геральт был удивлён, но недолго.       — Тебе чего тут надо, а? — заговорил смуглый снова неодобрительно. В руках он до сих пор сжимал гриф лютни. — Ты у нас что, любитель искусства, а? — Мужик сплюнул на землю с отвращением, нервно переминая деревянную деталь в пальцах.       — А если даже так, — произнёс Геральт спокойно, а затем криво улыбнулся.       — Ты зубы не заговаривай, приблуда! — засипел лучник. Алебардист по имени Зигфрид оторвал рукоять алебарды от земли. — Дуй куда дул! А сюда не лезь, не то твою собственную голову нацепим тебе на лошадь.       — Отпусти барда и инструмент ему верни, — сказал ведьмак коротко, монотонно, игнорируя угрозу.       Все трое, кроме алебардиста, захохотали тотчас же, и Геральт даже разделил их веселье новой кривой улыбкой. Улыбка, впрочем, эта была не особенно добрая.       — А ещё чего Ваше Высочество изволит? Жареных рябчиков в белом вине не откушаете? — пробормотал сквозь смех смуглый бородатый бандит, затем новая вспышка хохота резанула ведьмаку по ушам. Видно, самый острый на язык он был среди их немногочисленной шайки.       Трубадур и пальцем не пошевелил за всё время этого невесёлого разговора.       Наконец, алебардист сдвинулся с места, устав от долгого напряжённого молчания да переглядываний. Следом за ними разошлись, крадучись, по сторонам другие бандиты, окружая ведьмака, а с ним и франта-барда, который так и не предпринимал попыток подняться на ноги.       — Вставай, — бросил Геральт вполголоса и протянул руку, другой доставая медленно из-за спины стальной меч.       Второй раз не пришлось повторять. Голубоглазый взялся за протянутую ему ладонь в грубой перчатке по локоть, в которой можно было идти и медведя голыми руками бить. Поэт поднялся на ноги, пошатываясь и расфокусированно шаря глазами по округе.        — Держись меня, — сказал ведьмак, не меняя тональности голоса. Вкрадчиво, негромко, уверенно. Бард и без того отходить не собирался — он стоял, будто сморозивший дурость безоружный вельможа перед толпой разгневанных крестьян, и бросал мутные взгляды на всех бандитов по очереди.       Первым биться ринулся алебардист — Геральт, не раздумывая, сложил Аард, и они с мечником за считанную секунду повалились на землю, как кули с мукой. Бородатый острослов зашёл сбоку, небрежно откинув лютню на обочину. Музыкальный инструмент глухо стукнулся, слегка звякнул. На это трубадур вздрогнул, но жизнь его, и это понятно, была всё же дороже лютни. Потому он и попятился, сталкиваясь непроизвольно плечом с грудью Геральта.       Держа глаза на сопернике, принявшем стойку, ведьмак взялся за предплечье поэта и оттянул его в сторону. Тактично, но грубовато. Неженка-бард шикнул от такого обращения, путаясь в ногах.       — Уезжай отсюда. Быстро, — скомандовал Геральт, так как любезности и извинения сейчас были бы лишними.       Сказав это, ведьмак не рассчитал только одного: лучник как раз вытащил из-за камня свой лук. И когда Геральт оттеснил второго мечника в сторону, а бард — ринулся за своим драгоценным инструментом, слышно было, как в воздухе просвистела стрела и с глухим звуком вонзилась во что-то твёрдое.       Геральт нанёс сильный удар по выставленному блоку, лишив соперника равновесия, чтобы обернуться. Страх более иррациональный, чем когда-либо, мягко и холодно коснулся груди Белого Волка. Оборачиваясь, он ожидал увидеть трубадура лежащим на дороге со стрелой в голубом глазу, но, благо, лучник был плоховат в стрельбе по движущимся целям.       Наконечник стрелы вонзился в землю. Поэт же стоял на месте по стойке «смирно» и обнимался с лютней.       Отрывистые бранные слова ссыпались с ведьмачьих губ. Оставив смуглого бандита, Геральт бросился по направлению к обочине. Вторую стрелу отразила плоская сторона его меча. Собственные усилия, когда он глядел на жалкую трясущуюся фигурку барда, переставали ему казаться стоящими результата.       — Ну давай, на лошадь! — рявкнул в сердцах ведьмак. Он рассчитывал на силу собственного голоса, опасаясь снова трогать и таскать тщедушное тельце. Юноша среагировал и моментом вскочил на коня. След его простыл в секунду, и только в пыли, затоптанная, осталась лежать малиновая шапочка с пером цапли.       — Жратва наша на неделю улепётывает! Ну, ведьмак… скотина… — пробасил поднявшийся на ноги алебардист. Отсутствие жратвы, по всей очевидности, было для него особенно тяжко.       Без лишних «свиделей» дело у ведьмака начало спориться. Сперва он стукнул промеж глаз косому лучнику его же луком. Затем, уклонившись от широкого взмаха алебарды, угодил коленом в живот алебардиста, после чего оглушил его рукоятью меча. Смуглый наверняка после встречи с его кулаком остался со свёрнутой челюстью, ну а последний принял самое разумное решение. Весьма неестественно охая и ахая, он лежал плашмя на дороге с тех самых пор, как ведьмак сложил знак и опрокинул его туда.       Битва это была бессмысленная и беспощадная. Геральт поднял из-под сапога яркую шапочку и влез на Плотву, взирающую на поле боя со скептичным лошадиным фырканьем.       «Чего только не сделаешь ради искусства», — подумал Геральт со смехом, а затем свистнул и пришпорил лошадь.       Ведьмак не надеялся нагнать щеголеватого трубадура, но нагнал. Увидав позади знакомую фигуру, тот приостановился, хотя и не без доли сомнения. Сходу Геральт бросил ему потерянный предмет гардероба. Бард схватил его ловко.       — Держи, поэт, — выговорил ведьмак, издевательски вытягивая «о».       — Так ты и впрямь ведьмак! — воскликнул тот так живо, будто ещё некоторое время назад к его горлу не прижимали остриё меча. — А где зубья твои во-от такущие? — Бард показал приличное расстояние между большим и указательным пальцами.       — Стесались об кости младенцев, которых жевал годами.       Поэт захохотал звонко, моментально отзываясь на его шутку, словно сам был струной. В прищуренных смешливо глазах у него колыхалось, поблёскивая, как морская гладь в погожий день, откровенное веселье. По какой-то причине ведьмака эта искренняя реакция слегка смутила.       Геральт полагал, у такого стечения обстоятельств есть свои причины. Геральт не говорил о красоте, но Геральт всегда видел её ясно и отчётливо. Опасаясь, что бандиты прирежут этого человека, он опасался, что эта красота будет уничтожена. А красоты осталось слишком мало, чтобы ей разбрасываться направо и налево.       Геральт помнил, как выглядят выхоленные рыцарьки и другие предметы влажных девичьих мечтаний. Этот человек имел с ними мало общего, хоть и наверняка являлся предметом этих самых мечтаний. Глаза его были ясные, лицо — острым, губы — не узкие и не полные. Как раз такие, чтобы улыбка на них выходила изогнутой хитровато и изящно. Геральт мог поклясться, что красота эта была яростной в своей мягкости, сдержанности, светлой искристости. Она отдавала покалывающим морозным ветром поутру. В глазах у барда не было и тени мудрости, но также в них не было и злой гордости, чванливости, жажды материальных благ.       — Я Лютик, поэт и бард, — представился он, едва отсмеялся. Таким грудным голосом, будто Геральт уже был ему другом.       — Геральт из Ривии, ведьмак, — сказал Геральт ровно, щурясь на Лютика. Не хотелось ему нарушать ладный диалог новой колкостью о том, что имя своё бард голосил только недавно на весь большак.       — Куда путь держишь, Геральт из Ривии, ведьмак? — поинтересовался юноша добродушно, продолжая прикрываться рукой от солнца, которое уже начинало отклоняться от точки зенита и посверкивало у седой головы ведьмака.       — Куда придётся держать, туда и держу, — ответил Геральт размыто, словно бы нехотя.       Ведьмак поглядел на поэта ещё раз въедливо, пытаясь понять, что от него понадобилось такому персонажу. Не был ведь Геральт фигляром и в пьесах не участвовал, место при дворе и подавно предложить не мог. Спина у барда была прямой, он держался как гордец, но взгляд у него был открытым и прямолинейным. Ступор страха исчез из его глаз, осанки, голоса. И сейчас Геральт думал, что игра, пожалуй, всё же стоила свеч.       — А ты, поэт Лютик, чего забыл на большой дороге? Аристократские покои опостылели? — не удержал он собственного интереса.       — Я странствующий бард! Нет лучше покоев, чем открытое небо и дорога!       Для убедительности трубадур взялся за лютню и вдарил по струнам. Но звук вышел таким нестройным, что даже Геральт, которому, как сам он думал, медведь на ухо наступил, поморщился.       Лютик застыл неловко, а затем пробормотал, покраснев:       — Да, а вот инструмент настроить не помешало бы…       Ведьмак не выдержал и рассмеялся хрипло.