Тринадцать писем

      Здравствуй, Геральт,       в Голополье скука смертная, впору простынь на люстре натягивать!       Развлекались мы вчера с одной милой вдовушкой до самого утра. Едва только траур сняла.       А рифмы так и не складываются, всё врассыпную! Всё напрасно!       Приезжай, молю, Геральт… Одна-другая баллада про ручки как нежнейший шёлк — и я этого не вынесу.       Вспоминаю ночи с тобой в Долине Цветов. Тихие, мирные ночи среди пения сверчков. Тогда как-то и смеяться проще было, не находишь, Геральт? И горевать было как-то проще.       Очень уж хочется тебя здесь видеть, прости мой эгоизм.       А хочешь спою тебе, как тогда? Только не думай обо мне неправильно… Это от чистого сердца, клянусь.       Жду тебя с нетерпением. С тобой — хоть на край света.       Искренне твой, Лютик.

***

      Вино заканчивалось. На дне кувшина хватило только на полкружки каждому из них, и ведьмак хмыкнул задумчиво, глядя, как последние красные капли накрапывают медленно с горлышка посудины.       — Ну вот… — Икнув слишком шумно, Лютик, прикрыл рукой губы и рассмеялся. — Ведьмак, сходи за новым кувшином, а я… Ну… Я пока подберу аккорды. — Он взялся за лютню, лежащую на коленях, едва понимая, где находятся струны.       Геральт попытался собрать глаза вместе, чтобы не ссорились.       — Какие тебе аккорды… — заговорил он, пьяно растягивая слова, одолевая собственный язык. — Тебе только храпом рулады распевать.       — Я не храплю, Геральт. Да и не гони меня, понял? Не гони!       Он взялся за лютню уверенней, собирая всю свою силу воли для борьбы с опьянением. Закрыл глаза. И запел, тихонько, хрипловато, дрожаще — так, как никогда не пел на публике.       Руки у него, утыканные перстнями, были неухоженные с дороги. Совсем непоэтическая грязь под ногтями, которая выдавала в нём такого же скитальца, как и сам Геральт. Ведьмак глядел на них бездумно, застыв, как змея пред дудочкой.       В это время Лютик затягивал, мученически заламывая брови:       А солнце вышло золотить канал,       Где кровь полосками вилась и лилась.       Любимый Эллин в это утро знал,       Как сильно коротка государёва милость.       Прикрыв глаза, Геральт вздохнул и опёрся лбом о собственную ладонь.       — Госуда́рева, — сказал он тихо.       — Тс-с! Это для размера, — прошипел Лютик и принялся за своё опять:       Вспоров кинжалом мужу грудь,       Эльфийка целовала его руки бледны,       И красная, и ядовитая, как ртуть,       Их кровь связала страстно губы, члены…       — Лютик, — выговорил Геральт с раздражением, снова прерывая трубадура. — Оставь ты в покое эту историю, чёрт тебя дери. Давай я лучше схожу и наполню кувшин.       На этот раз бард умолк. Не возразил. И Геральт вернулся с полным вина кувшином уже спустя несколько минут. Его донышко стукнулось о деревянный стол.       — Спасибо, — сказал поэт шёпотом и сразу же стал наливать себе в уже успевшую опустеть кружку.       — Лютик, — окликнул ведьмак снова, в голосе у него были беспокойство и упрёк.       — О-о, ну что такое, Геральт! Лютик-Лютик, Лютик-Лютик, — раздражённо запротестовал тот. Рука барда качнулась, и на дубовом столе образовалась небольшая лужица. — Всё у меня прекрасно!       Трубадур неловко выскользнул из-за стола. Стол с кувшином пошатнулись, но устояли оба, так как оказались гораздо трезвее барда. К ночи в корчме небольшой деревеньки Аретт было шумновато, хоть и жило тут от силы три старика и коза. Не было галдежа, но периодически Геральт слышал, как купец с кем-то спорил о стоимости медвежьей шкуры и как местные мужики сетовали на судьбу, не забывая при этом пообсуждать сиськи да письки.       Лютик присел на лавку по другую сторону, близ ведьмака. Сдвинулся с ним почти что вплотную и поставил перед собой вино, которое от удара снова плеснуло на стол. Голубые пьяные глаза врезались в ведьмака нахально и настойчиво. От их цвета в его собственном пьяном мозгу поплохело.       — Давай тебе спою, Геральт.       — Опять про кровь-любовь? — вскинул бровь ведьмак.       — Про любовь. Без крови, — захихикал бард. — Про звёзды, хочешь?       В голове у Геральта пронеслось, что песни такие надо бы Лютику петь местной молоденькой дочке хозяйки корчмы, которая разносила пиво и яства. Но вместо этого он только кивнул головой молча. Чем бы дитя ни тешилось. Лишь бы только Лютик перестал спьяну заводить эти унылые заупокойные, от которых хотелось пойти сигануть в колодец.       Да только дурни одни сигают в колодцы — дурни-самогубы. Ломают себе ноги, а потом вопят, чтобы их кто вытащил. И такое ведьмак успел повидать.       Взявшись снова терзать лютню, бард привалился боком к Геральту. Его голова едва не легла на геральтово плечо, и золотые кудри раскидались по пыльной кожаной куртке ведьмака. Геральт подумал: его, Лютика, эти несколько недель знатно измотали. И не сказал ни слова.       Лютик запел тихо, перебирая медленно струны:       Мы с тобой, путник, идём уж давно,       Видали мы смерть и как льётся вино…       Видали мы вереск, закат над рекой,       Шагов не считали мы, путник, с тобой.       Беспечная юная дева Агнета       Кого-то ждала третий год без ответа.       Цветы, засыпая, всё ждали весны.       Им снились, укутанным, снежные сны.       Но только никто нас с тобою не ждал.       Меж гор мы нашли на ночлег перевал —       Там в озеро небо глядело, и звонко       Смеялись нам звёзды по-девичьи тонко…       Геральт склонился осторожно: волосы у Лютика пахли дорожной пылью и одиночеством. Ведьмак ткнул его плечом в спину — сам он не видел ничего зазорного в поведении барда, но подозревал, что местные мужики посчитают такую близость оскорбительной для собственных глаз.       Лютик был человеком, не треплющимся особенно о своих чувствах, но сейчас он искал поддержки. Это было совершенно ясно.       Лютик болтал о несусветной чуши.       Лютик любил любить. Любил, чтобы его любили.       А потому и влезал в каждый разговор по поводу и без. Но с Геральтом он мог молчать часами, так как знал: его внимание не нужно перетягивать на себя. Геральт и без того за ним в огонь и воду без раздумий. Такая вот это была редкая дружба.       Эльфийку звали Эллой. Пару дней тому она перерезала себе горло на вызимской площади Яна Наталиса, на виду у сотен человек. Это была провокация — странная, нелогичная, бесполезная. Будто нелюдь, истекающий кровью, сможет вызвать у кого-то каплю сожаления, сострадания. Даже та история, которую она вещала, встав на деревянный ящик, воспринималась девяносто девятью процентами зевак как нелюдской бред. Таких историй Геральт слышал огромное множество. Стража не трогала её до самой смерти. Она представляла столько же опасности, сколько попрошайки у дорог или пьяные в дупель мужики, решившие помахать руками во дворе.       Её выбор Ведьмак считал в каком-то смысле мужественным, но в нём, в этом выборе, зияла дыра из неразумности.       А ведь перерезать себе горло — это не отравиться ядами и не смастерить петлю. Убивают себя так по обыкновению только буйнопомешанные, избавленные от инстинкта самосохранения. И люди, полностью и холодно уверенные в необходимости своей смерти.       Лютик притих, поёрзал рядом с Геральтом, отираясь о него. Словно ластился. И это было глупо, непонятно. Ведь трубадур слыл любвеобильным, это правда. Но ни с кем он не нежничал, если так подумать. То, что проклёвывалось в его поведении, называлось светскими уловками, обольщением или кокетством. Беспокойство поэт скрывал остротами и пустой болтовнёй. Геральт научился его понимать довольно быстро и был уверен, что Лютик тоже знает о самом Геральте всё прекрасно. Но, будучи двумя взрослыми мужчинами, друг с другом они об этом сочувственно молчали. Смеялись, запивая пивом поутихшие обиды на мир.       Со временем, Геральт знал, такие сердечные раны превращаются в прозаичную боль ноющей поясницы. Но Лютик был намного моложе. И Лютик был поэтом, а значит — ребёнком. Для маленького ребёнка сбитая коленка равносильна концу света.       Также Геральт знал, что момента, когда Лютик и дочка корчмарши наконец встретятся глазами, не придётся ждать до утра. Отлипнув от Геральта в момент, бард отсалютовал ей и подмигнул, становясь одной ногой на лавку. Будто красовался в высшем обществе, а не среди деревенских в полуразваленной корчме.       Ведьмак неодобрительно помотал головой, но сказать-то ничего не сказал. Какая-то странная слабость возникала в нём вместе с раздражением, когда Лютик паясничал. Геральт мог терпеливо затыкать его один раз, другой, тысячный. Глядел на барда с мягкостью даже тогда, когда выносить его не мог уже ровным счётом никто, но вместе с этим злился на него больше всех. С Лютиком ему хотелось быть мягким, барду хотелось потакать и уступать.       Это странное желание Геральт объяснял их близкой связью, похожей на связь родственников. Родственников, в конце концов, не выбирают. Родственных душ тоже. Они случайные, порой ни к селу ни к городу, как неудачный набор карт в гвинте.       Так много в ведьмачьей голове проносилось, когда Лютик протискивался сквозь собравшихся на площади зевак, чтобы выбиться в первый ряд и начать судорожно перебирать причины жить. Сколько они дружили — Геральт всегда недооценивал барда. Пожалуй, это было напускное, чтобы Лютик не расслаблялся и не задирал попусту голову. Ещё немного гонора, думал ведьмак, и натура его будет испорчена окончательно.       Ни тогда, ни сегодня, после внезапного порыва исполнить слезливую песенку, Лютик не смотрел ему в глаза. Тогда глаза его были стеклянными от ужаса, Геральт насильно вытаскивал его из толпы. Бледного от вида крови и жестокой реальности, непохожей на красивые побасенки, где кровавая баня походит на рубиновую пыль. Сейчас глаза у него были стеклянными от выпивки.       Переговорив с девкой, он вынырнул на воздух, спустя минут пять отлучилась и девка. И ведьмак не имел права ему препятствовать. Такое поведение было бы лишним.       Только Лютик мог, бывало, подцепить его под локоть настойчиво, если Геральт перебирал. В таких делах он был смелее, чем в махании мечом. С Геральтом он обращался иногда даже слишком свободно: таскал его за собой, когда вместе они оказывались в крупном городе, раздавал ему команды, перечил ему через слово и насмехался над его характером. Но ведьмак был уверен, что с остальными людьми бард ведёт себя так же. Это успокаивало его смятение и гнев.       Оставаться одному здесь не было смысла. Без ужимок и капризов Лютика ему, пьяному, стало быстро невыносимо скучно. Накатывала пьяная дрёма. А потому Геральт решил подняться в комнату, оставив залитый вином стол и стоящий на нём наполовину полный кувшин вина. Не было сомнений, что Лютик сейчас кувыркается. И с кем.       Стянув с себя подавляющее большинство одежды, Геральт рухнул на пошатывающуюся кровать. То, что мебель не рухнула сама от такого напора, показалось ведьмаку удачным знаком свыше, хоть в богов он не верил уже очень давно. Сколько себя помнил. Да, было бы неплохо сейчас помолиться какому-нибудь святому перед сном, чтобы успокоить жжение в самой сердцевине груди.       Зачем-то снова он вспомнил, как давно, в Долине Цветов, он проснулся отчего-то посреди ночи. Лютик сочинял свои проклятые стихи до тёмных кругов под глазами — такой энтузиазм для него показался тогда Геральту странной шуткой. Тогда он знал Лютика плохо, а оттого был с ним проще и искренней.       Со скрипом он мог позволить погладить барда по волосам по-отцовски. Тот был юнец. Не этот Лютик со скользящим колким взглядом, избегающий чужих глаз в кутерьме и смехе. И не этот, на лицо которого прокрадывались чёрточки из морщин у глаз. Больно много он смеялся.       Будто сам он был влюблённым мальчишкой, а не монстром, ведьмак много раз вёл себя легкомысленно. Хватал поэта за руки. Радовался, как умалишённый, каждой новой встрече. Наверное, такое бывает иногда, ему думалось… В конце концов, у искусства нет пола. Геральт даже и не помнил, кто ему сказал эту якобы прогрессивную глупость. Святой Лебеда упаси, если сам Лютик.       В конце концов не хватало чего-то. Геральт никогда не хотел заходить дальше этих тёплых жестов, но сейчас ведьмак не мог предложить барду успокоение. Сейчас Лютика с ним не было, и Белый Волк себе представить не мог, что происходит там, на сеновале. Видно, всё же у всего есть пол, и мягкий женский бюст на Лютика действует более успокаивающе, нежели жёсткое плечо друга. Вот что они подразумевают, говоря «красота правит миром».       Секс правит миром. Ебля — всего-то. Ебля и деньги. Установка эта проста и не меняется уже долгие годы.       Как будто видя себя со стороны, Геральт листал эти воспоминания в пьяной полудрёме. Вот он сидит подле Лютика у костра в полевой тиши. Вот открывает рот и говорит что-то. Вот трубадур смотрит на него внимательно, но как-то странно. Смешался. Геральт кладёт ему на руку собственную ладонь. И глаза Лютика понимают всё — понимают всё прекрасно.       Наверное, Геральт сказал ему что-то вроде «погода хорошая, правда, а, Лютик» или «не спится сегодня, правда, а, Лютик». Это всё так просто, так неважно.       Сквозь дрёму ведьмак услыхал, как отворяется дверь в его комнату. Геральт приоткрыл один глаз и увидел тёмный силуэт со знакомыми очертаниями. Спьяну бард попутал комнату — ну вот здравствуйте, приехали. Слегка неровной походкой он подобрался к кровати. Этот размытый силуэт с мятыми волосами и небрежно закатанными до локтя рукавами был похож на Лютика, но в то же время им не был.       У Геральта просто не было сил объяснять ему, что соседняя комната пустует. После двухнедельного пути в Новиград он сам измотался как-то по-особенному сильно. Достаточно было того факта, что им не хватило совсем немного выдержки, чтобы дойти из новиградского пригорода в сам город и провести ночь в приличном заведении.       Лютик рухнул рядом такой же тяжёлой ношей. В нос Геральту ударил приторный запах вина и секса. Но горькая волна, которая возникла в его груди, погибла в своём зачатке. Для этого он был слишком взрослым, уставшим.       Волосы заскользили по его руке, и Геральт пропустил их сквозь пальцы. Вряд ли поэт понимал, где и с кем находится. Он придвинулся, снова близко. И, ткнувшись лбом ведьмаку в плечо, задышал глубоко почти сразу же.       Уснул.