— Ладно, соврал я, признаюсь.
— Незачем. Я тебя знаю.
— Тебе только кажется, будто знаешь. Не забывай — я натура сложная.
— Лютик, — вздохнул ведьмак, действительно чувствуя, как слипаются глаза. — Ты циник, свинтус, бабник и лжец. И ничего, поверь, ничего сложного в тебе нет. Спокойной ночи.
— Спокойной.
© «Меч Предназначения», Анджей Сапковский
Дорогой Геральт,
мы так часто расстаемся и так часто встречаем друг друга. Большая земля невелика — в очередной раз убеждаюсь в этом.
Всякий раз ты улыбаешься мне — этой своей улыбкой, которую видеть, пожалуй, придётся за свою жизнь не каждому, кто тебя знает. Нежная, такая нежная. Всякий раз подаёшь руку охотно. Что на самом деле ты обо мне думаешь? Что бы обо мне ни болтали, Геральт, я благодарен, что ты есть в моей жизни. Я, правда, умею быть благодарным.
Неужели наступит время, когда судьба вынудит тебя нянчить детишек или варить похлёбку, наколов дров, и мы больше никогда не услышим друг от друга ни слова, ни вести? Знаешь, я беспокоюсь о своих стихах. Расскажи же мне что-нибудь. Грязное и уродливое, кровавое, ужасное. Баллады о Доблестном Ведьмаке Геральте из Ривии всегда будут прекрасны, какой бы ни была реальность.
Здесь, со мной, в моих строках ты неуязвим. Таково искусство.
Но и от песенок о Зельде, что утопилась в Вельде, я не откажусь, даже не думай! Все творческие люди просто обязаны быть разносторонними.
С любовью, всегда твой Лютик.
Геральт не хотел вздорить с поэтом. Не хотел остаться в этой напряжённой тишине.
Обиды не были присущи характеру Лютика, но бард не стал бы опускаться до того, чтобы намеренно кому-либо докучать, если его всерьёз окунают в грязь лицом. Потому он замолк и лёг спать у стены, гордо, демонстративно отвернувшись перед этим.
Весь день и весь вечер он красовался, как королевский павлин. Лез куда не след. Неосторожный. Раздражение не давало Геральту уснуть, но из-за ширмы раздражения проглядывала необъяснимая тревога. Как словно в ожидании чего-то волнующего. Этого Геральт не понимал.
Сегодня он целовал Эсси и пытался вбить себе же в голову, что у порыва этого нет причин. Но когда Лютик говорил, что они с Эсси словно родственники, он не лгал. Девушка выглядела как Лютик, напяливший платье и отрастивший волосы подлиннее. Только вот, как показал недавний разговор, нрав у поэтессы куда спокойнее, мягче. Она спросила, зачем Геральт это сделал. Было ли это тоской по Йеннифер? Или простым желанием найти себе забаву на ночь? Глядя в её голубой глаз, не скрытый чёлкой, Геральт мог думать только о Лютике. О том, как он подмигивал той неказистой девке во время выступления. Актёр, чтоб его курва мать.
Неспособный уснуть несмотря на усталость, Геральт скосился в сторону. Со всей вероятностью, Лютик уже спит. С этим у него редко бывали проблемы.
Ведьмак вздохнул и прикрыл глаза. С другой стороны, именно Лютик требовал достать их с Йеннифер из пропасти в походе на дракона, когда они висели там на одной тонкой бечёвке, словно копчёные окороки. И Лютик не вопил, чтобы чародейку выбросили в короткий полёт, хотя и на дух её не переносил. Но, конечно, он беспокоился о Геральте больше всего. Тогда, сейчас, сегодня. Геральт был ему дорог. И Лютик был Геральту дорог, так дорог.
Ощутив внезапный порыв похмельной сентиментальности, Геральт шлёпнул себя по лбу ладонью и вздохнул. Что это за «дорог, так дорог»? Что за пошлятина вертится у него в голове? Осталось только начать сочинять бабские побасенки про ланцелотов, серов генри и других не особо наделённых интеллектом персонажей.
Раздался шуршащий звук, и, снова скосив взгляд на Лютика, Геральт обнаружил его поднявшим голову. Один его глаз был сонно прищурен, а другой — и вовсе закрыт.
— Геральт... — заговорил трубадур сипло. Видеть Лютика спящим или сонным всегда было странно для ведьмака. Ведь большую часть своего времени он так энергично действовал всем на нервы, и тяжело было представить, что его энергия когда-то иссякает.
— Геральт, — повторил бард более осознанно. Волосы у него были спутанными (это Геральт видел отчётливо в темноте), а голос всё ещё сипел. — Давай подсоблю и вдарю по морде. Может, полегчает. И ты уже успокоишься да спать ляжешь. От твоих вздохов трава за окном жухнет.
— Прости, Лютик, если разбудил, — заговорил Геральт, хоть на задворках мыслей и крутилась колкая фраза о том, что Лютик только беспомощному ребёнку сможет «вдарить по морде». Но в этот момент вся досада Геральта уже улетучилась, и вместо неё пришла глухая тянущая боль. Она была как топь, и страшнее всего, даже если исход представлялся очевидным, было узнать, что станется с ним, если он погрузится с головой. Лютик был прав, как и сотни раз до этого. Геральт был зол сам на себя. Но отнюдь не из-за поэтессы.
Пусть бард и не стремился стать мастаком в более полезных делах, чем бряцанье на своей лютне, он неплохо разбирался в человеческой душе. Парадоксально неплохо. Будь он полным невежей и прохвостом — не смог бы кадрить всех своих баб бесчисленными скопами.
Лютик потёр глаз и плюхнулся щекой на матрац.
— Геральт... — забормотал он тихо, прикрывая глаза. — Ты дурень набитый, Геральт... — голос у Лютика был мягкий, беззлобный, почти нежный. — Надеюсь, ты об этом осведомлён.
— Ну так и шёл бы ночевать с Биелкой... Или... как её там?.. Анеттой?
Лютик, словно по команде, открыл глаза.
— Акареттой, — сказал он тоном, который мог означать только раздражение.
Ведьмак, и вправду, брякнул не подумав. Не стоило ему этого говорить.
— Ты что на меня взъелся? — Поэт приподнялся на локте и нахмурился. Это выражение лица ему совсем не шло. — Вот потому, что ты брюзжишь, тебе девки и не дают. А не из-за твоей бледной рожи и седых волос. Спи, Геральт.
Крутанув головой импульсивно, Лютик в очередной раз отвернулся и, казалось бы, уснул. Геральт глядел на его спину с некоторое время и начинал понимать, что вечно продолжаться так не может. А главное: ему совсем не хотелось грубить Лютику. Но вот он снова это сделал. Конечно, Геральт частенько прерывал его тирады, но то было по-другому. В том не было ни капли яда.
Недолго думая ведьмак протянул руку и коснулся лопатки барда одними пальцами. Осторожно. Просто проверить, уснул ли тот. Стоит, и правда, извиниться за этот порыв. Геральт обнаружил, что разочарование не стало единственным его чувством, когда он понял, что реакции на прикосновение не последует. Лютик засыпал быстро. Как любые люди, которых мало что беспокоит. По крайней мере, так думал сам Геральт.
Рука ведьмака немного соскользнула вниз по ткани рубахи. Это задумывалось просто молчаливым извинением, хоть Геральт, в отличие от Лютика, не слыл особо тактильным человеком. Другая форма извинений не была ему доступна сейчас, когда он болтал едкую чушь.
— Лютик, ты спишь? — прошептал ведьмак хрипло, и этот вопрос ему самому показался идиотским до невозможности. Да и ответа никакого не последовало.
Геральт опустил руку на плечо барда — оттуда она медленно съехала вниз, к спине, и далее, по линии позвоночника. Прикосновение было ненастойчивым, извиняющимся. И так не вовремя в голову к Геральту забралась мерзкая мыслишка, за которую он бы сам себе же не жалея вдарил по морде.
Совсем не так давно, когда Лютик привычно шлялся где-то посреди ночи и даже не думал возвращаться, Геральт решил пройтись до конюшни. Плотва всю дорогу вела себя нервно, хрипела и взбрыкивала. И Геральт не мог уразуметь, виной тому были накеры, которые крутились у реки за перелеском, или какая хворь. А так как у ведьмака и гроша за душой не было уже давно, приобретение новой Плотвы на тот момент стало бы огромной дилеммой.
Целью Геральта, и вправду, была лошадь. Но его чуткий слух уловил возню в пристроенном амбарчике, и, руководствуясь исключительно любознательностью, ведьмак решил заглянуть в приоткрытую дверь. За что впоследствии не раз себя же и проклял.
Первое, что он увидел там, — напряжённая мужская рука, упирающаяся в тонкий слой сена, покрывающего пол. И ничего особенного в этом не было. Белая рубаха, небрежно закатанная до локтя. Рука довольно изящная, отнюдь не мясницкая, но крепкая.
Следующим Геральт увидел змеящиеся пряди волос, золото которых так непоэтично по цвету сливалось с сеном. Затем всё пошло по накатанной: распахнутый ворот, приоткрытые от тяжёлого дыхания сухие губы, тонкая талия. В этот момент Геральт проклял не только своё любопытство, но и своё превосходное ведьмачье зрение.
Это был Лютик. И в амбаре он был не один. Потому что прямо из-под него распростирались длинные чернющие девичьи волосы. Да и хотя бы потому, что трудно было впоследствии не заметить разведённых прямо под бардом ног, задушенных стонов и какого-то назойливого шёпота, которого Геральт не мог разобрать.
Ведьмак замер. Втянул холодного ночного воздуха в лёгкие. Его взгляд медленно прошёлся по светлой коже поэта на спине с едва видной полоской хрупких позвонков, плавно перешёл к приспущенному поясу штанов, а затем так же медленно, вальяжно вернулся к волосам, покачивающимся в такт с импульсивными движениями бёдер. В момент, когда Геральт осознал происходящее до конца, на него накатил такой сумасшедший жар, что, превращаясь в онемение, этот жар покалывал и царапал его кожу.
Всего лишь интерес. Так Геральт думал. Думал, что уже воображал такую ситуацию только потому, что ему было интересно, как Лютик себя ведет с девушками, отчего они на него вешаются. Одной смазливой мордашки для современных приверед-девок недостаточно. И Геральту совсем не было интересно тело Лютика, его тихие прерывистые вздохи, от которых у ведьмака волосы на загривке вставали дыбом.
Уже в тот момент, когда Геральт осознал своё поражение, он понял, что не уйдёт отсюда. В следующую секунду Лютик отнял одну руку от пола и, ловко поддев ею талию девки, выгнул её к себе вызывающе.
— Маэстро, — заныла та, цепляясь за спину барда.
Геральту начало казаться, что сам он понемногу начинает терять разум. То, что он делал, нельзя было назвать нормальным. Никогда он не был склонен к вуайеризму. К тому же едва видел девушку, скользя глазами по плоскому животу Лютика, его хрупким ключицам и очертанию подбородка. Его доводила до исступления уязвимость барда в этот момент. Тот был полураздет, возбуждён и ничего не знал.
Это всё было ошибкой.
Тем не менее, отрицать, что он совершил её осознанно, было бы глупо.
Рука Геральта застыла, когда тело под его пальцами дёрнулось. Спал ли Лютик? Если нет, почему молчал? Будучи на поводу у странной досады, ведьмак повторил движение, надавливая пальцами на позвонки — поэт ощутимо двинулся, и тонкая дорожка позвоночника под прикосновением чуть изогнулась.
В комнате стояла тишина.
Геральт опасался даже приподняться и поглядеть на Лютика, но чувствовал, что тело последнего напряглось. Лютик молчал. Не произносил ни звука. Вот это хвала небесам.
С каждой новой секундой раздумий Геральт чувствовал, как тревога набирает обороты. Как адреналин застилает видимость. Искушение было слишком велико. Геральт подумал, он сможет объясниться. Он просто попробует немного...
Рука прошлась по боку, касаясь дорогой мягкой ткани рубахи, и аккуратно скользнула под кромку. Неспособный дотянуться, Геральт вынужден был двинуться. Тихий шорох был таким громким для ведьмака, как звон посуды в разгар пира. Пожалуй, это бы была сумасшедшая застольная атмосфера: с кровью, криками и душевным единением.
В голову к Геральту приходили только обрывки горячечных фраз и сущие глупости, произносить которые он не стал бы даже под чарами. Он видел, как Лютик стискивает пальцы в кулак. Если бы ведьмак не знал поэта достаточно хорошо, он бы, пожалуй, подумал, что этот кулак предназначен для удара. Но бард был совершенно уязвим перед ним здесь, ведь жертвой этих рук могли стать только струны лютни. И у него, Лютика, не было против Геральта никакого оружия.
Двинувшись, трубадур уткнулся в матрац лицом, и его волосы, как тонкие золотистые змеи, медленно поползли с плеч на скулы, разбросались вокруг головы поэта.
Пожалуй, если бы Лютик попытался соблазнить его, как делал это сотни раз с женщинами, Геральт не смог бы устоять. Он не был способен держать себя в руках даже сейчас, когда его ладонь легла на кожу барда. Поглаживая ее обманчиво-невинно, ведьмак мог чувствовать собственной рукой, как предательски подрагивают мышцы втянутого напряжённого живота.
Больше всего Геральту хотелось видеть ясные голубые глаза Лютика сейчас, когда тот реагировал на пустяковое прикосновение так откровенно, будто хотел ощутить его уже давно. Алкоголь, выпитый накануне во время застолья, уже начинал давить на виски. И давление это усиливалось по мере того как необъяснимая алая пелена застилала чёткую видимость. Дело здесь было вовсе не в зрении, нет.
Белый Волк терял способность ясно мыслить. И выйти из этой ситуации незамаранным у него не выйдет — это Геральт осознал ясно, когда рука барда вцепилась в его запястье так сильно, что это причиняло ощутимую боль.
Этот жест говорил: «Остановись».
И ведьмак оглядел Лютика снова. Его дрожащие плечи, спрятанное лицо, закрытую позу. Рука поэта вцепилась сильнее, стоило только Геральту попытаться двинуть собственной. Всё это говорило: «Остановись». И Геральт бы остановился. Если бы не знал, если бы уже давно не чувствовал, как они близки. Лютик отказывался от удовольствия? С чего бы?
— Лютик, — произнёс ведьмак едва слышно, даже не шёпотом. Губы его двигались, но голосовые связки издавали лишь невнятное сипение. Пульс бился в горле. И любое слово звучало как чужеземное в этой железной тишине. Но бард не проронил ни звука. Не издал ни шороха в ответ, продолжая стискивать запястье Геральта в своей руке. Ладонь ведьмака всё ещё лежала на коже Лютика, под одеждой. И место соприкосновения горело так, будто геральтова ладонь была раскалённым клеймом.
«Ну же, Лютик, где твоё хвалёное красноречие? Где остроты?» — промелькнуло в мутных мыслях ведьмака.
Загнанный в угол, Геральт мог только ринуться в контратаку. Его поймали за руку — и не фигурально. Пальцы онемевали, пока цепкая, гибкая рука Лютика стискивала запястье всё сильнее. И это было до боли приятно — чувствовать такую напористость от обычно робкого в проявлении силы поэта, даже если тот пытался оттолкнуть ведьмака. Даже если держал с намерением отстранить.
Геральт думал, ему привиделся взгляд Лютика в ночном бреду. В долгом, мучительном и душном сне, которые стали сниться ему так редко. Намного реже, чем кошмары. Геральт проскользнул другой рукой под голову Лютика; его пальцы, привыкшие к хватке меча, запутывались в волосах, но наконец достигли цели. И рука сомкнулась вокруг горла, притянула голову барда к себе, затылок его мягко коснулся ключицы, раздался тихий задушенный всхлип, хватка на запястье ведьмака ослабла.
Геральт думал, что ночные события не особо-то и важны. Все эти нелепые случайности. Но Геральт проклял своё любопытство не раз, когда увидел, как Лютик поднимает на него свой томный, совершенно удовлетворённый взгляд. Той ночью Геральту следовало закрыть дверь амбара поплотнее. Но он смотрел Лютику в глаза — бесстыдные. Немо, будто прикованный. Эти светлые глаза, смотрящие на него из-под ресниц, очаровательные в своей невинности, как первый снег, не тронутый ничьей ногой, были такими же жаркими, как скулы поэта. А потом он прикусил губу, улыбнулся игриво, словно не был на грани, и кончил с откровенным высоким стоном. Геральт ощущал этот стон как лезвие кинжала, что воткнулось ему в живот и напрочь распороло кишки. Но эта чудовищная острая боль была такой приятной, такой сладкой.
И ему стоило, пожалуй, захлопнуть злосчастную дверь. Теперь, после всего этого. Но нет. Он продолжал глядеть на изогнутую спину Лютика, когда тот стиснул зубы и сделал последнее резкое движение бёдрами. На вздымающуюся грудь. Взмокшие у корней волосы, которые принимались липнуть ко лбу. Когда Лютик поднял взгляд — в этот раз не шалый и вполне разумеющий, Геральт понял, что это не было ошибкой.
Но сейчас трубадур прятал глаза, и ведьмак был так на него зол. Легкомысленные слова про девок да выпивку — вот и всё, что Лютик мог ему болтать в этот вечер. Будто они с бардом обитали в различных измерениях или у Геральта вовсе помутилось в мозгах. Все тихие вечера, сцепленные в неясном подростковом порыве пальцы, молчаливая близость во взгляде — всё это было игрой воображения. Геральт осуждал Лютика, но вместе с тем хотел, чтобы его слова оставались только сгоряча сказанным преувеличением и не нашли себе подтверждения.
Тёмная сторона таланта — эта циничная жестокость улыбки поэта, таящаяся в приподнятом уголке его губ.
Геральт взялся за горло крепко, но он не был жестоким. Он хотел, чтобы Лютик ослабил наконец эти путы образа. Перестал паясничать. Чтобы объяснил, что, в конце концов, происходит между ними. И если Геральт молчал, это вовсе не означало, что он не способен читать между строк.
Только вот в следующий миг Лютик вывернулся одним дёрганым движением, после чего Геральт ощутил на своей щеке жгучий отпечаток пощёчины. А едва их глаза встретились — ещё один. Пощёчина была не болезненной, но жглась, как сухой лед. Она была похожа на укус змеи.
Глупые светские выкрутасы. Геральт хмыкнул, касаясь горячей щеки, и это чувство показалось ему сродни удовлетворению, сродни мёду на губах.
Бард выглядел растрёпанным, ошарашенным, но отнюдь не злым. Грудь его тяжело вздымалась вместе с дрожащими выдохами, а глаза выражали замешательство, стыд, возмущение.
— Геральт... — выдохнул он сипло, касаясь собственного горла, и тяжело сглотнул. — Ты что вытворяешь? — шептал. — Ты же не...
Посередине фразы поэт запнулся, натыкаясь на пристальный ведьмачий взгляд, рассеивающий темноту.
Лютик не боялся. И Геральт знал это. Это знал сам Лютик. Они глядели друг на друга молча, застыв, напряжённо.
Первым отвёл взгляд Лютик. Он облизнул сухие губы тревожно в темноте, издав тихий выдох, который пером опал на ладонь Белого Волка.
Выходя за дверь, бард лишь осторожно прикрыл её.
