Тринадцать писем

      Геральт, друг,       я не жалею о том, что произошло. И ты не жалей. Такие уж люди существа — поспешные, глупые. И нет здесь исключений, ведь тебе тоже присуще человеческое, Геральт.       Может, в том моя вина. Виновата злоба, невымолвленные обиды или простая скука. Мы должны двигаться дальше, потому, будь добр, отнесись к вещам проще, ладно? Вот увидишь: судьба сразу станет благоволить тебе. Мне не было плохо, и даже, пожалуй…       Поэтому мне не за что тебя винить, нет нужды держать обиды. Верю, что и у тебя тоже нет такой нужды.       И, голову даю на отсечение, что люблю тебя, Геральт. Правда, люблю. Но так мы никуда не придём. Впрочем, ты и сам всё прекрасно знаешь!       Удачи на большой дороге. Этот мир видел достаточно бедствий, чтобы мы позволили очередной беде возникнуть из пустяка.       С наилучшими пожеланиями, Лютик.

***

      — Ну, ты как?       — Не жалуюсь, но бывало и получше!       Лютик крутанул в руке алюминиевый кубок и снова приложил его к области вокруг глаза. Прохладной стороной.       Напротив него, деловито сложив руки на груди, стоял Золтан. На лице Золтана читалась жалость, перемешанная с досадой.       Но тут эфемерное спокойствие разбилось. В дверь яростно затарабанили — Лютик встрепенулся, подскочил с места. Кубок выпал у него рук и, позвякивая, прокатился под стол.       — Выходи, маэстро херов! — заревели с той стороны. — А не то я тебе твою дудку в узел закручу!       Бард побледнел и брякнул, запинаясь:       — Из-заб... Изабретательно...       Геральт, статуей стоящий позади, отвесил ему лёгкую оплеуху, будто Лютик был подростком.       — Геральт! — взвился поэт. — Ты что, белены объелся? Не видишь: мне и так больно!       — Любишь смородину — люби и оскомину, — сообщил ведьмак мрачно, продолжая глядеть на дверь, которая ходила ходуном.       — И на кой ляд нужна тебе была эта рыбацкая жена! Не могу я втолковать, Лютик. Когда перед тобой баронессы да герцогини ноги раздвигают, — сообщил краснолюд, не без тревоги поглядывая на дверь. — Я б его и отмутузил как след, да только прав он в каком-то смысле.       — Геральт! — возопил бард сокрушённо, цепляясь за его руку, как дама, рискующая вот-вот завалиться в обморок. — Сделай что-нибудь, ну! Геральт!       С той стороны двери пробасили разъярённо:       — Я тебе твою флейту на черенок лопаты насажу!       В этот раз идея показалась барду менее изобретательной. Он переступил с ноги на ногу и сглотнул шумно.       — Угомонись, Лютик, — отозвался наконец Геральт и двинулся к двери, выпутываясь из судорожной хватки трубадура.       — Геральт! — запаниковал тот, преграждая ведьмаку путь. — Ты что, его собрался впустить? Ты в своём уме?       — Как мне ещё, по-твоему, «сделать что-нибудь»? Портал наколдовать? Или ждать, пока наш милостивый гость не выбьет дверь с петель? Вряд ли сей уважаемый господин пожелает возмещать ущерб твоему заведению.       Эти слова подействовали на Лютика отрезвляюще. Попятившись назад, бард затаился в самом тёмном углу помещения и притих с опаской в глазах.       Геральт подошёл, откинул массивный деревянный засов в сторону. Дверь отлетела в секунду, едва не вдарив ведьмаку по морде. Если бы он того не предвидел и не перехватил её, появилось бы куда больше причин провести разговор с рыбаком «вежливо».       — Где этот певун клятый? — Мужик влезал в помещение сквозь дыры в дверном проёме, не заполненные Геральтом, как дворовая собака, увидавшая кусок мяса. — Сейчас ты у меня запоёшь! — пообещал он, гаденько ухмыляясь.       Белый Волк едва содержался, чтоб не зажать его голову рукой поперёк шеи и профилактически не придушить. Дело было ведь не в Лютике, нет. Не в его синем опухшем глазе. Геральт просто хотел спокойствия. И если добиться его рядом с Лютиком можно было хоть ненадолго, в сочетании с этим мужиком они создавали такой комический дуэт, что о спокойствии говорить было смешно.       — Уважаемый, — откашлялся ведьмак. Хотя и в голосе у него не было ни доли уважения. — «Хамелеон» сегодня закрыт. Санитарный день, — вытащил из своего лексикона Геральт.       — А ты кто такой будешь? — щуря один глаз, поинтересовался «гость». От него несло речной тиной и кислятиной. Но едва мужик понял, что пройти внутрь не выйдет, и поднял глаза, лицо его быстро преобразилось.       — Батюшки, — выговорил он, пятясь назад. — В самом центре города... Ведьмак! Где такое видано?.. — Но рыбак быстро оклемался от шока и продолжил тянуть свою лямку: — Это ж сколько надыть баб пообхаживать, чтоб себе ведьмака нанимать в охрану. Ну и паршивый ты хер, слышал? А, певун? Да я щас всех мужиков соберу своих, и вы вдвоём замолите о пощаде, ага? Я щас всех сюда позову, чтоб знали, какие уроды и нелюди, значить, какой люд пропащий...       — Ты закончил? — оборвал Геральт. Пальцы его вмиг сложили Аксий. — А теперь иди домой. Оставь барда в покое.       Мужик качнулся, поглядел на Геральта пустыми удивлёнными глазами, а потом развернулся по направлению к выходу из города.       — И правда... Надо идти бы... — промямлил он и зашагал энергично прочь.       Из-за геральтовой спины послышался звучный всплеск ладоней.       — Ха! — воскликнул Лютик, в момент повеселевший, и усмехнулся ехидно, выходя на свет.       А едва только стемнело, они сидели на новиградской пристани в доках, подальше от места, где моряки прикрикивали друг на друга, всё таская отсыревшие ящики с палубы на пристань и обратно, при этом отборно бранясь. Лютик, или — как его величали иногда в народе — маэстро, или хуже того — мэтр, болтал ногами в стильных красных ботинках из мягкого материала, названия которого Геральт определённо не знал. Какую-то из таких тканей называют велюром. Золотистые пряжки посверкивали во тьме.       — У неё тоже глаза как звёзды? — спросил Геральт едко, прикладываясь к бутылке вина, от названия которого у него бы наверняка поломался язык. Подарок мэтру Лютику — а как же. Всё здесь было чуждо ведьмаку: набившие оскомину любезности, шумные горсти людей, оглушительные праздники. Острые, как бритва брадобрея, улыбочки. Пир во время чумы — где, как ни в Вольном Городе, да и где, как ни в любом крупном городе, знали смысл этой фразы прекрасно.       — Отчего б нет! — отозвался бард, отбирая у Геральта вино. Друг на друга они не глядели — только на небо со слабыми, как дыхание чахоточника, звёздочками. Их блёклые точки на небе спокойного голубоватого оттенка были как стеклянная пыль.       Помолчали.       — Плакало моё завтрашнее выступление на приёме! — пожаловался Лютик вот уже раз в пятый и начал свою пьесу заново: — Вот, представляю вашему вниманию маэстро Лютика, известного даже новиградским бродячим псам. А вот, прошу любить и жаловать, его фингал, который набил ему деревенский простолюдин, зарабатывающий на жизнь ловлей рыбёшек.       — Тебя загримируют, — вставил ведьмак сухо в тираду, разбивая своей короткой репликой грядущий накал страстей.       — Да на то его самого и вина! Смердит от него как от сотни пехотинцев, которые шли без продыху неделю сквозь безлюдные пустоши, где нет ни единой реки! Чтобы с таким мешком дерьма ложиться в кровать, нужно обладать врожденной склонностью к заложенности носа!       — Хватит, угомонись, — выговорил Геральт устало и вырвал бутылку из пальцев Лютика. В этот раз движение получилось слишком порывистым, даже грубым. Поэт уставился на друга нечитаемым взглядом, но длилось это всего ничего. Секунду, две.       — Разве я не прав, Геральт? — сказал он возмущённо.       Вместо ответа ведьмак в несколько глотков почти опустошил стеклянную тару.       — Геральт! Это вино... Ты хоть знаешь, сколько оно стоит?.. — В голосе Лютика было больше удивления, нежели упрёка.       Вода спокойно плескалась, ударяясь о широкие борта торговых суден. А один из мужиков, таскающих ящики, стал насвистывать бодрую мелодию. Звук доносился едва-едва, и если бы Лютик вздумал болтать без умолку, как то обычно бывало, они оба не услышали бы этот свист.       Да только Лютик замолчал — раздосадованно как будто. И его глаза стали такими колючими и прилипчивыми, как репейник.       — Дурно мне становится в этом Новиграде, кто б тут ни правил, — прохрипел ведьмак, утирая рукой, изрисованной тонкими шрамами, розовые от вина губы. Замечание о стоимости алкоголя он сознательно проигнорировал.       Лютик глядел на него, Геральт глядел на горизонт.       Горизонт был цвета спелых персиков, лежащих на холщовом мешке.       — Брюзга ты, Геральт, — махнул Лютик наманикюренной бледной рукой в обрамлении кружев рукава. Этот взмах, видно, относился и к вину, которого на дне осталось с ноготь. Бард не спешил отобрать эти остатки — ему не нужны были остатки, и Геральт это знал. Любовницы часто увлекались им так быстро и так бескомпромиссно, и казалось, готовы были покончить с собой, если эта связь оборвётся. Но Лютик был подонком — это, пожалуй, и спасало ситуацию. Разлюбить подонка легче, чем разлюбить поэта. Об этом Геральт тоже знал не понаслышке.       Геральт смотрел на горизонт потому, что смотреть на профиль барда ему было невыносимо. Лютику не стоило беспокоиться о покалеченном лице, ведь даже со сломанным носом он бы продолжал походить на олицетворение жестокой и быстротечной страсти. Голубые, как холодный туман, глаза; русые с золотым отливом, будто холодные монеты, волосы; и голос звонкий, как журчание холодного подземного источника.       Красивый — так говорили все, хоть у Лютика и не было высоких скул, широких плеч и статного мужского подбородка. Лицо его было кругловатым, при улыбке чётко очерченные губы являли изогнутые морщинки у уголков, и глаза драматично-голубого цвета с невыносимо длинными ресницами смотрели так, будто брали на рожон.       Лютик поднялся с причала тяжело, то и дело охая. И неясно было, причина в мужике, который его отделал, или душевный камень тянул его ко дну морскому. Впрочем, в последнее Геральту верилось плохо. Ведьмак было ляпнул что-то про «давненько в бордели мы не захаживали», но Лютик хохотнул только, будто Геральт лепетал несусветную чушь, как младенец. Зачем-то ведьмак прошёлся с ним обратно по ночным новиградским улицам, заполненным пьяными и шлюхами, а также пьяными шлюхами. Геральт ощутил, как холодок пробежался у него по спине, когда бард захлопнул дверь прямо перед его носом, стоило тому войти в «Хамелеон».       За холодом в груди разгорелось сладкое предвкушение. Это не было игрой с самого начала, и нечего здесь предвкушать. Но Геральт был рад даже гневу. Чёрт возьми, он был бы рад, даже если бы Лютик влепил ему десять пощёчин. Мазохизма в его крови отродясь не было, но этот порыв выходило подавить с трудом. Белый Волк не мог проигнорировать ни одного из выкрутасов светловолосого поэта, как бы ни хотел оставаться равнодушным.       Потому он и отворил дверь, закрытую перед собственным носом. Поэтому он и вошёл сознательно на территорию, на которую ему запретили входить. В конце концов, Лютик мог бы запереть дверь на ключ. Дверь не была заперта накрепко. Геральт всегда мог открыть её.       — Ну и что, будешь напиваться здесь всю ночь напролёт? — глухо выговорил ведьмак, оглядывая пустое помещение с несколькими одинокими свечами, которые бард успел зажечь.       Лютик сделал невнятный реверанс одной рукой для отсутствующей публики, стоя к ведьмаку спиной посреди помещения. А затем обернулся и сверкнул улыбкой через плечо. Звучал он так, будто дверь перед Геральтом захлопнулась по случайности или сама собой.       — А ты горишь энтузиазмом присоединиться, Геральт?       Сделав несколько шагов вперед, ведьмак остановился у стойки — близко к тому месту, где теперь оказался трубадур. Поэт обернулся испуганно, и его лицо, подпорченное с самого утра рыбаком с деревеньки неподалёку, побледнело и покрылось малиновыми пятнами стыда. Он нервно одёрнул модный кафтан, а затем кашлянул, издав при этом раздражающий и нестройный высокий звук.       — Послушай… — сказал он серьёзно, вперяясь глазами в пол.       Прекрасно понимая, что за разговор за этим последует, Геральт опередил его:       — Ты обижен на меня.       — Это не обида.       Лютик поднял глаза и встретился с вертикальными ведьмачьими зрачками. Лютик выглядел так нелепо с этим подбитым глазом и в помпезной одёжке, Геральт думал, склоняясь над его лицом и оттесняя спиной к стойке. Обе руки ведьмака крепко схватились за её края, бесхитростно окружая поэта. Бард не стушевался, как то обычно бывало, и это выбило Геральта из колеи. Только перо эгретки качнулось тревожно. Волосы барда шуршали по дорогой ткани винного цвета всякий раз, как он ворочал головой.       — Это не обида, Геральт, — заявил он громче и усмехнулся одним уголком губ невесомо. — Тут много бумажных дел. Даже не представляешь, чего стоит содержать это место. А ты можешь и идти в «Хромоножку» или куда… в «Пассифлору». Поглядим, что скажет на это твоя чародейка. Может, это и прозвучит странно, да только с меня на сегодня любви хватит.       И Лютик указал насмешливо на свой глаз, отливающий всеми оттенками синего и фиолетового.       — А разве мы уже не в борделе?       Геральт улыбнулся, но, судя по реакции барда, не весьма приятно.       — В бывшем борделе, — подчеркнул Лютик и сделал попытку вывернуться. Ведьмак не сдвинулся с места. — И вообще, спасибо, конечно, за помощь, но чего ты забыл в Новиграде? Очередную куртку покромсали утопцы? Или тебе невмоготу больше вино лакать? Так на то непохоже! Ты же…       — Лютик, Лютик… — заговорил Геральт спешно, не давая тираде поэта разрастись до неземной величины. Тьма опустевшего в глубокой ночи кабаре будто сгущалась вокруг них. Белоголовый взялся пальцами осторожно за подбородок Лютика, чувствуя под пальцами мягкие, едва заметные волоски. Бард зажмурился и сжал губы, задерживая дыхание.       Лютик говорил много, когда был весел. Но ещё больше — когда был расстроен. Было бы самонадеянно полагать, что Лютик взволнован из-за него, Геральта. Вероятно, дело было в синем глазе и завтрашнем приёме.       Но тут бард открыл рот и вымолвил тоном, не терпящим возражений:       — Иди и трахни шлюху, Геральт. По обыкновению ты додумываешь много лишнего. И это тебе всегда мешает.       Едкий смешок вырвался из горла ведьмака.       — Додумываю? Видно, мне приснилось это во сне, — прошипел Геральт и, понижая голос, склонился к уху Лютика. — Бремервоорд, помнишь? Ты был такой очаровательный и весь из себя… Зараза, — Геральт осёкся, понимая всю абсурдность произносимых им слов.       — Но мы уже не в Бремервоорде. — Поэт дышал прерывисто, и скулы его горели ярким пунцовым. — И дело не в том, просто… — Он мотнул головой снова, и кудри зашуршали по воротнику. — Да я с ума схожу, я…       Словно актёр трагедии, Лютик приложил ладонь к горячей щеке и прикрыл глаза. Только вот на этот раз он не играл. Молча Геральт прислонился своим лбом ко лбу трубадура. Волосы, мягкие и податливые, как пух, защекотали его кожу.       — Почему всё так? Почему?.. — спросил он скорее у себя. С таким же успехом этот вопрос можно было задавать звенящей тишине.       Раздался стук в дверь. Аккуратный, но решительный.       — Юлиан, ты здесь? — запищал женский голосок.       Геральт почувствовал отторжение в сердце, слыша это глупое имя, и отступил назад. Взбудораженный, едва подбирающий слова, Лютик помчался ко входу.       — Соня! — воскликнул он на ходу.       Когда дверь отворилась, Геральт мог увидеть хорошенькую девушку непримечательной внешности. Очевидно, та не была ни маркизой, ни виконтессой, ни баронессой.       — Кто такая Соня? — спросила девушка.       Покачав головой, ведьмак в несколько шагов достиг входной двери и проскользнул мимо гостьи, проводившей его неоднозначным взглядом. В переулке рядом кто-то отчаянно блевал, пожиная плоды сладкого забытья. Геральт уходил в темноту переулков. Бояться там ему было некого. Никаких монстров, кроме него самого, в таких местах не бывало.