Еще один шанс

Больно. Это уже слишком.  Решился, замер, не дышу, и всё равно одышка…  Всё дело в том, что время 

Никогда не ложится спать. 

(С.Бабкин. «Больно») 

Такое дарят один раз в жизни. От этого невозможно отказаться: оно - как подарки Табаки — всегда необычные и прекрасные, с эффектами, с которыми не всегда ясно, что делать. Это больше, чем можно было просить. Слепого хочется прибить и поблагодарить одновременно…или чтоб он не вернулся из Леса. До завтрашнего вечера, например. Хотя до утра — тоже терпимо.  Возвращаюсь домой. Погашенная лампа в руке. Так надо. Мне важно окончательно помириться с Домом. Он ведет меня. Туда, куда он хочет, снова на ощупь. Путь легкий и приятный, свет совсем не нужен. Дверь четвертой возникает передо мной совершенно неожиданно. Чуть приоткрытая дверь.  В этот момент меня накрывает. Как-то сразу… Подпираю спиной стену, медленно сползая на пол. Сижу в шаге от ощущения себя… дома, чувствуя, что не смогу переступить порог… Дома не будет.  Срастаюсь с полом, раздавленный лишним сейчас пониманием. Слепой угадал, чего я хочу, но не заметил, чего я по-настоящему боюсь. Я и сам это только сейчас заметил. Боюсь, что меня не примут. Не должны принять! Захотят, но не сумеют…  Я слишком предал.  Потребовав от Македонского чуда, сделал что-то намного более страшное, чем пожелал убрать из Дома Слепого. Не знаю что, но от этого реальность стала сероватой и нестабильной. Разрушилась уверенность в чем-то незыблемом. Будто теперь каждый в моем присутствии не захочет быть до конца собой. И именно это безумно страшно. Быть среди них, не чувствуя их рядом… Теряясь в мирах, которыми они наполняют комнату, в определенный момент натыкаться на невидимые, но очень жесткие границы.  Если заставить себя переступить порог, никто не выгонит. Я промолчу, они простят и даже не потребуют объяснений. Они просто закроются от меня, запрутся на тысячи уникальных замков.  Дорога упирается в серый горизонт, от бензоколонки несет бензином. Подташнивает…  Эта дорога туда — возможность сбежать по большому счету — прочь от двери, за которой меня, может быть… ждет Сфинкс.  Не хочу!  Уйди, я не хочу так, убирайся! Отпусти меня…  Лучше погрей меня Лесом, если хочешь помочь… помоги!  Со стороны я, наверняка, выгляжу невозможно глупо. Почувствовать себя лишним, ненужным, чужим или незамеченным среди тех, кто давно стал семьей. Зачастую сварливой, склочной, даже драчливой, без идиллии, без придуманной любви всех ко всем — настоящей.  Моей семьей. Которой у меня никогда не было. Остаться один на один с ощущением: у меня семьи больше нет и не будет, я сам отобрал их у себя. Понять, что без меня им проще и легче, только они этого не скажут. Боюсь так, что хочу отыскать на той стороне часовщика — владыку шестеренок от поломанных часов. Почти умолять его подарить мне одну. Он может отказать, он, скорее всего, откажет… и этого тоже боюсь. Трушу — ненавижу себя за это, но не могу вернуться — хочу оставить себе маленькую веру, что, если бы смог, они бы взяли обратно. Потому что не смогу уснуть рядом с ними, когда, так страшно проснувшись, почувствовать, что один. Стены идут трещинами, из которых торчит мох, дверь зарастает экзотическими, похожими на лианы растениями.  Через щель звездой светит от окна красная точка сигареты.  Лес отступает — все кроме…тебя…отступает.    ***

Больно. Уже совсем близко… 

Держаться за край твоей души,  Значит не падать низко  И ни о чем не думать  И ничего не знать…  (С.Бабкин. «Больно») 

Сфинкс не спит. Это так много, что меня накрывает снова… Теплое, зеленое, отчаянно родное, решительное, неспокойное. Начинает колотить. Войти сейчас, постоять рядом, поговорить с тобой… Не значит остаться.  Не…  значит. Уйти я всегда успею?  Ты застывший, как будто вылепленный из темноты за окном — повелитель звезды.  Бьется и рвется наружу сияние…  Лучше бы не смотреть и начать думать.  Блядь, как это делается? Прячу лицо в ладонях, пытаюсь сосредоточится и отвлечься. Звезда притягивает, как магнит. Свет почему-то ни у кого не горит, словно все спят, чего у нас быть не может. Вхожу почти бесшумно, но до Слепого мне еще расти и расти. Ты, не поворачиваясь, говоришь шепотом:  — Привет.  И садишься на подоконник, подтянув к себе одну ногу. Устало пристраиваешь голову на колено и тлеешь тенью улыбки. Она светится в темноте из-под ресниц — греет. Подхожу к тебе, совсем близко. Стою рядом, прислонившись лбом к стеклу, вцепившись в почти полную пепельницу.  — Можно?  Ты понимаешь и вставляешь сигарету мне в зубы. Делаю затяжку из твоей руки. Ненастоящие пальцы торчат из беспалой перчатки.  Вдыхаю… Выпускаю дым, разжимая только губы, не вынимая окурок изо рта, затягиваюсь снова.  Ты осторожно забираешь пепельницу из моих рук и… роняешь ее.  Подхватываю у самого пола, усыпанного теперь окурками и вонючим пеплом, как и мои кеды.  Зато мы никого не разбудили.  Присаживаюсь на край подоконника — на место пепельницы, которую теперь некуда поставить. Держу ее в руках, как дурак. Ты стряхиваешь туда пепел.  — Сфинкс, я никому ничего не собирался говорить про Македонского…  Воздух кончается — проглатываю конец фразы, сразу забывая, каким он задумывался. Потому что кроме «прости» внутри ничего не звучит. Только оно настоящее и заслуживает того, чтоб его озвучить.  «Простите меня», которое они бы могли услышать даже во сне, если бы захотели, если бы спали.  Соприкасаюсь с твоим плечом и дышу. Всеми нашими комнатными знакомыми запахами, домом, тобой. Выдыхаю дым, который вибрирует тем, как я не могу попросить у них прощения. Ни у кого по отдельности не нужно, но у всех вместе — необходимо. Кусаю губы и неслышно, прошу. Без слов… Для себя. Из окна дует в спину от этого так холодно, что я того и гляди начну клацать зубами, зато ты придвигаешься ближе, горячий как печка, уйти от тебя невозможно. С самокритикой вслух и изменением реальности как-то не получается. — Знаю. Волк, я и не думал никогда, что ты собирался. Что с тобой творится? —многозначительное и чуткое, зависает во времени.  — Все нормально, мамочка, — но интонации все не те, и я прекращаю попытки отшутиться. — Давай не будем обо мне, ладно? Сегодня меня покинул культ личности. Давай про вас… Кладу голову тебе на плечо, преумножая опасность уснуть, хотя в таком положении это невозможно. Прихожу в себя, от того, что ты непослушными граблями пытаешься повторно добыть чугунную тарелку из моих озябших ладоней.  — Поставь ее куда-нибудь, а то на ногу уронишь, — просишь ты.  Опускаю пепельницу на пол и заталкиваю под ближайшую кровать. Ты успеваешь бросить в нее скуренный до фильтра бычок — теперь он среди друзей. Меня снова клонит в сон, но я сопротивляюсь. Спина болит от неудобного сидения и мешает расслабиться — помогает мне в неравной борьбе со сном.  Я, кажется, нахожу нужное:  — Я видел Слепого. Он в Лесу, утром придет. Не волнуйся.  Сказав это, чувствую себя на удивление хорошо.  — Спасибо. Я не волнуюсь. Как раз перестал.  Ну вот, повел себя в кои-то веки, как человек, теперь надо собраться, отлепиться от него и уйти, пока не испортил что-нибудь. Мысленно представляю, как это будет, но все никак не могу даже вообразить…  — А вот теперь я снова начинаю волноваться. Ты куда?  Ты берешь меня за плечи, заставляя смотреть в глаза. У граблей по-настоящему железная хватка. Опускаю голову.  — Никуда, я здесь, — успокаиваю тебя, и себя.  Ты рассматриваешь меня с подозрением, чуть ли не обнюхиваешь.  — Правда? — уточняешь недоверчиво.  — Нет, — не могу соврать тебе. — Я не могу остаться. Я даже с тобой нормально поговорить не могу, ты же видишь…  — Волк, не надо. Не надо так сложно. Неужели ты даже не решишься проверить, есть на самом деле то, чего ты боишься, или ты его выдумал?  Воздух мерцает… Падаю и вот-вот упаду. Разобьюсь, а может быть… там все-таки будет опора?  Ты всматриваешься в меня — трясу головой, занавешиваясь волосами.  — Не надо, пожалуйста. Не лезь в меня сейчас, мне сил не хватает закрыться. Сфинкс…  Ты отводишь взгляд.  — Куда ты вообще собрался в таком состоянии?! — ты кричишь на меня шепотом?  — Тише, не заводись...не сердись…на меня. Все нормально. Я себя вполне чувствую… И никуда не уйду, пока мы не… В общем… нам нужно договорить? — Ты спрашиваешь или предлагаешь? Или ставишь меня перед фактом? Ты не в порядке — слишком горячий… но дрожишь.  — Сам не пойму. Просто нужно, чтоб ты знал…  Ты снова смотришь мне в глаза, заглядываешь в меня — сдаюсь… Сразу затягивает внутрь твоих зрачков. Я не сопротивляюсь. Ты внезапен и точен:  — Волк, я понимаю… Хочешь, чтобы я сказал тебе, что не отпущу? Хочешь?  — А ты не отпустишь? — голос у меня пропадает.  — Если ты сейчас скажешь мне, что действительно хочешь уйти, отпущу. Скажешь прямо и без оговорок. Во всех остальных случаях — нет. Я не хочу отпускать тебя. — Я не хочу мешать вам! — на шепото-крик срывает уже меня. — Ты невыносим! Когда ты за нас успел решить, что мешаешь?! Когда посчитал себя лишним и ненужным? Ты посчитал! Нашим мнением даже не поинтересовался. Дурак… Я изо всех сил пытаюсь не разреветься.  Ты, усталый и напряженный, говоришь тихо, но четко:  — Я хочу, чтобы ты…  Меня оглушает тобой, кровь стучит в висках, твой голос заполняет пространство. — Не надо! Сфинкс, молчи… Я понял!  — Ты и раньше понимал. Теперь слушай, мне нужно сказать. Я хочу, чтобы ты остался. Это достаточный повод, не пугаться реакции всех остальных, а дождаться ее?  Я, наконец, замечаю, насколько ты не в себе, насколько все в тебе нервно и зыбко.  — Прости. Ты… ты мог просто надавать мне по шее и отправить спать, не объяснять. Кажется… Кажется, я не совсем адекватен.  — Пожалуй, ты совсем не, — ты пытаешься улыбнуться, выходит очень грустно, но красиво. — Мне не нравится принимать за других решения. Особенно за тебя, особенно такие. Но теперь, я надеюсь, ты решишь уже сам, наконец. Потому что нужно с тобой что-то делать, пока еще можно обойтись без Пауков. — Я уже решил. Смотри — стою тут рядом с тобой… Измученный, сваливающийся с ног, виноватый, голодный вампир, готовый погибнуть с первыми лучами солнца. Не злись… Это я так — болит все. Давай только не будем сегодня всех будить и лечить меня, ладно? Я этого не переживу. И сказать тебе надо еще много, о том, как я осознал, что просто кошмарен последнее время. — О! — притворно ужасаешься ты. — Кошмарен, — это точно. Но об этом можно промолчать, это трудно было не заметить. И не сваливай отвратный характер на свою больную спину, пожалуйста. А сказать — это к Македонскому. Ему нужно что-нибудь сказать. Утром… — Сфинкс, я исправлюсь. Это вот так просто оказывается? Покачиваюсь, разглядывая закручивающийся водоворотом пол, цепляюсь за тебя для устойчивости.  Ты меняешься в лице, придерживаешь меня, опираюсь затылком о твое плечо, держишь крепко — греюсь…  Ты подталкиваешь меня к кровати: — Ложись давай… — мягко, уговаривая.  Но нет сил ни отлепиться от тебя, ни тем более шагнуть. И шагаешь ты, продвигая к кровати нас обоих.  — Волк, немедленно под одеяло. Не вздумай возражать. Ты едва стоишь. Я никуда не денусь. Ты, я надеюсь, тоже. И Македонский не улетит до завтра.  Когда ты говоришь в таком тоне, деля предложения на слова — бесполезно перечить. Будь это не я, а кто-то другой — незамедлительно отправился бы в Могильник.  Но для меня ты делаешь исключение… снова. Кажется, я улыбаюсь… и слушаюсь. Не могу не. +++

Больно…

Боже, какое счастье

Жариться на сковородке в подсолнечном масле

Мы все окружены, сопротивленье бесполезно.

Выходи по-одному…

Оружие сдать.

(Сергей Бабкин «Больно»)

Скидываю подушку на пол, чтоб лежать на ровном, и рушусь на кровать прямо в одежде. Только кеды стаскиваю, наступая на пятки. Коснувшись головой матраса, чувствую, как ты накрываешь меня одеялом и гладишь по голове — это так охуительно, что я мгновенно уплываю в очень странный тяжелый полу-сон, полу-явь, больше похожий на оцепенение, но приятный. Твоя тяжелая рука успокаивающе лежит поверх одеяла так, что оно размазывает меня по кровати. Но я не шевелюсь, чтобы ничего не изменилось… Сон колеблется, подсвеченный огоньками магнитофона и фонариком Сфинкса, уткнувшегося в книгу, звучит шелестом страниц под его железными непослушными пальцами, играет флейтой Горбача, подхватываемой художественным свистом Лорда, сопит как задумчивый Лэри, шуршит веником Македонского по полу, звенит бутылками разных настоек в руках Табаки, наполняясь запахом хвои. Неужели уже утро? Почему-то я вижу всех, хотя глаза закрыты. Чувствую себя дома. Ты читаешь, лежа рядом со мной на животе, опираясь на один локоть, косишься на меня время от времени…  Табаки подползает поближе, и нависает надо мной головой с торчащими дыбом волосами и ушами. Не потрудившись меня разбудить, заставляет что-то глотать, а потом зарывается в свое гнездо, рядом с Лордом, так и заснувшим в позе мыслителя.  Флейта стихает…  Македонский что-то тихо говорит тебе, потом присаживается рядом со мной на край кровати и протягивает ко мне руки. Ладони у него теплые, и удивительно добрые. Боль, пульсируя, утекает к нему, вместе с холодом и жаром. Пытаюсь что-нибудь сказать, но губы не шевелятся, как и веки. Получается полу-вздох, полу-стон, от которого Македонский мутнеет и перемещает ладонь мне на затылок. Ему больно, я знаю, а мне теперь совсем нет. Он отходит и шумит водой в ванной. Твой фонарик гаснет, темнота какая-то не плотная — светает. Ты забираешься под одеяло между мной и Табаки, стаскиваешь с меня рубашку, поправляешь одеяло и затихаешь. Поворачиваюсь, утыкаясь носом в твое плечо.  Слепой входит неслышно, от него пахнет Лесом, дождем и штукатуркой.  Я наблюдаю, как ты успокоенно закрываешь глаза. Веки тяжелые, хотя ничего не болит — изображение гаснет, звук пропадает… Я засыпаю окончательно — не боюсь спать, не боюсь проснуться.